Феникс

Прошло чуть меньше трёх недель. Жизнь со временем вошла в мирное русло. Они вели себя как обычно — вечером они встречались на кухне, ели то, что успел приготовить старший, и обменивались скупыми фразами о том, как прошёл день. Кавех рассказывал про сад Амурты, про то, что резчики наконец прислали пробные образцы, и вышло даже лучше, чем он представлял. Хайтам слушал, кивал, иногда вставлял короткие замечания. Ни слова о том вечере. Ни слова о поцелуе. Будто ничего и не было. Так Кавех закончил проект по дизайну интерьера, из-за которого не спал несколько ночей, чтобы уложиться в собственный дедлайн. Чертежи ушли, деньги пришли, долговая яма стала чуть менее глубокой. Он даже съездил в порт на два дня, чтобы устранить внештатную поломку лебёдки. А вот младший с каждым днём выглядел всё более измотанным. Под глазами залегли тени, плечи будто окаменели, а задиристые выражения сменились игнорированием. Однажды ночью Кавех, мучимый пропажей соседа, пошёл в Дом Даэны и обнаружил Хайтама спящим прямо за рабочим столом, уткнувшимся лицом в скрещенные руки. Он долго стоял над ним, борясь с желанием коснуться волос, упавших на лоб, но, набравшись сил, осторожно тронул за плечо. — Хайтам, пойдём домой. Тот поднял мутный взгляд, кивнул и позволил увести себя в темноту. Дома он рухнул в постель и утянул Кавеха за собой. В лунном свете, падающем из окна, Хайтам казался совсем юным — разгладились вечные складки между бровей, расслабились сжатые губы, и эта дурацкая детская припухлость щёк стала заметнее. Утром все решилось простым извинением. Разговора о случившемся они не избегали, по крайней мере, так считал Хайтам. Он просто откладывал его. Каждый раз, когда взгляд падал на губы Кавеха, когда тот облизывал ложку или задумчиво кусал нижнюю губу над чертежом, младший чувствовал, как ноздри расширяются, прося больше воздуха, а кровь приливает к щекам. Он знал, что стоит начать этот разговор, и он сдастся. Просто притянет его к себе и поцелует, забыв обо всех причинах, по которым этого делать не стоило. Поэтому он молчал, пил травяные отвары, которые посоветовал бухгалтер из Академии и ждал, когда станет легче. Кавех, в свою очередь, всё для себя решил ещё в ту ночь. Хайтам стал для него не просто соседом, не просто объектом многолетней влюблённости, он был ориентиром, как надо жить. Дом — в порядке. Доход — стабильный. Хобби — чтение, музыка, уединённые прогулки. Всё, чего у самого Кавеха никогда не было и, казалось, никогда не будет. Он завидовал этой способности Хайтама выстраивать жизнь, как крепость: камень за камнем, без спешки, без надрыва. И потерять этот ориентир было страшнее, чем молчать о любви. Потому что если он сейчас признается, если снова поцелует, если Хайтам ответит, а потом они разругаются, то рухнет точно всё. И дом, и привычка, и это хрупкое «мы», которое даже не было «мы». Кавех не хотел снова оказаться на улице. Иметь крышу над головой и молчаливого соседа, который не гонит, — уже больше, чем он заслуживает. Хайтам больше думал о другом. Мысли крутились вокруг двух вещей, и обе не давали спать. Первая — скоро должен приехать Сайно. И судя по тону последнего письма, новости будут плохие. Генерал Махаматра не стал бы тратить чернила на пустые предупреждения. Вторая — Ирминсуль. То, что начиналось как слабое насторожение за несколько недель сложилось в пугающую картину. Древо болело.

***

Поздно вечером на кухне секретарь крутил в пальцах пустую ложку. Металл тускло поблёскивал в свете люстры, переливаясь в такт медленным, задумчивым вращениям. Ложка то появлялась, то исчезала в его длинных пальцах — механическое, почти медитативное движение, помогающее мозгу работать чётче. Он сидел над блокнотом, слева на столе стоял домашний йогурт, приготовленный Кавехом из скисшего молока — вчерашний эксперимент, который, к удивлению Хайтама, оказался вполне съедобным. Занят он был уже привычным делом: простраивал стратегию на следующую рабочую неделю. Пальцы левой руки, лежащей на столе, чуть заметно отбивали ритм — большой палец касался указательного, среднего, безымянного, мизинца, и обратно. Визуализация задач помогала удерживать в голове десятки деталей, не записывая их. В коридоре скрипнула половица. Сонный Кавех вышел на кухню в полуоткрытой рубахе и домашних штанах. Светлые волосы торчали в разные стороны, одна прядь прилипла ко лбу, другая забавно загибалась вверх у виска. Рубашка расстегнулась на две пуговицы, открывая ключицы и бледную кожу груди, где виднелись следы от швов — видимо, спал в ней, не раздеваясь. Кавех потер домашние штаны с дурацкими рисунками львят, что купил недавно, чуть не потратив всю премию. — Опять не спишь? — голос у Кавеха был хриплый со сна. — Работаю, — коротко ответил Хайтам, не оборачиваясь. Ложка продолжала крутиться в пальцах, но теперь чуть быстрее. Кавех подошёл, встал рядом, опершись бедром о столешницу. Кавех посмотрел на пустую чашку, на тёмные круги под глазами соседа. Они стали глубже за последние дни, синева пролегла под нижними ресницами. Он налил воды в чайник, поставил на огонь и достал с полки банку с зёрнами кофе. За два месяца он выучил эту кухню лучше, чем сам хозяин. — Заварю тебе свежий. Хочешь? — Буду благодарен, — отозвался младший и встал из-за стола. Он завёл руки за голову, сплетая пальцы в замок, и потянулся вверх, выгибая спину. Позвоночник издал тихий, сухой треск — несколько щелчков в грудном отделе, один в пояснице. Хайтам опустил руки и потёр шею, массируя затекшие мышцы. Большим пальцем правой руки он надавил на основание черепа, делая круговые движения там, где напряжение скапливалось к концу каждого рабочего дня. Кожа под пальцами была горячей, мышцы твёрдыми, как канаты. Он прошёлся по шейным позвонкам, спускаясь к плечам, разминая узел, который не проходил уже неделю. Свежий кофе разлился по кружкам. Кавех держал турку в левой руке, правой придерживая край кружки. Пар поднимался в полумраке кухни, закручиваясь причудливыми спиралями, таял в воздухе, смешиваясь с запахом жареных зёрен. Они молча переглянулись, и Кавех кивнул в сторону гостиной. Младший забрал свою кружку и зашёл первым. Свет из кухни падал на пол широкой жёлтой полосой, а с противоположной стороны, из распахнутого окна, лился холодный, серебристый лунный свет. Секретарь сел ровно, придерживая чашку на столике. По соседству Кавех завалился на бок, поджав под себя ногу и привалившись плечом к спинке. Одна из подушек — та, что лежала у него за спиной, — сползла вниз, и он подхватил её, не глядя, примял, засунул под поясницу, устраиваясь поудобнее. Ткань на подушке была мягкой, с вытертым ворсом, которую Хайтам давно собирался её заменить, но всё как-то не доходили руки. — У тебя спина деревянной станет, — хмыкнул Кавех, кивая на идеальную осанку соседа, — и жопа квадратной. — Моя жопа тебя не касается. — Ещё как касается. Я с тобой ещё в одном доме живу. Вдруг у тебя от квадратной жопы характер испортится окончательно? Кавех поглядывал на соседа поверх края своей кружки. Младший поднёс чашку к губам, сделал глоток, поставил обратно на стол. Отпив, он облокотился на любимые подушки и скрестил ноги на диване, так что изредка можно было постукивать по старшему, тем самым ловить гневный взгляд. Тот и правда, получив слабый удар по коленке, прищурился и пригрозил указательным пальцем. Хайтам приподнял бровь, делая вид, что не понимает беспокойства старшего. — Почему ты так много работаешь в последнее время? — Кавех постарался, чтобы голос прозвучал небрежно. — Близятся важные переговоры, — Хайтам поставил кружку и провёл большим пальцем по ободку, стирая невидимое пятнышко. — Часть контрактов заканчивает своё действие, нужно передоговориться и заключить новые. Дел много, к сожалению. Кавех кивнул, отпил из своей кружки и уставился в тёмную гладь кофе. Было чувство словно младший всё так же не хотел его впускать к себе ближе. Но лезть Кавех не стал — Хайтам всё равно не скажет больше, чем считает нужным, а если надавить, просто уйдёт в свою комнату и закроет дверь. — Удачи тебе с этим, — он подул на кофе, глядя, как расходятся круги по поверхности. — А я, кстати, скоро в пустыню отправлюсь ненадолго. Мне одобрили заявку на вступление в группу — объект на севере, какие-то руины исследуют. — Азар тот ещё гад. Кавех звонко рассмеялся, придерживая чашку, чтобы кофе не расплескалось. В этой улыбке Хайтам разглядел ту самую беззаботную, какую видел в Академии. — Да, это правда, — старший тяжело вздохнул, — мне только моры не хватает. За последний месяц ничего нового не появилось, а с предыдущих проектов я мало уже, что получу. Можно же заплатить за следующий месяц позже, да? Как будет мора я отдам, честно. — Видимо, можно. Старший убрал кофе на столик, и кружка звякнула о дерево. Он откинул голову на спинку дивана и уставился в потолок, разглядывая знакомые трещины в штукатурке, тени от люстры, что плясали на белой поверхности. Хайтам бросил на него короткий взгляд. Первый — рассеянный, почти невидящий. Второй — уже осмысленный, но всё равно замедленный, будто картинка доходила до сознания с задержкой. Диван скрипнул, когда Хайтам чуть сместился, устраиваясь поудобнее. Он неторопливо допил свой кофе, поставив кружку на блюдце, и Кавех краем глаза заметил, как чужие пальцы без тени сомнения потянулись к его ещё почти полной чашке. Хайтам поднёс к губам, сделал глоток и вернул её на место. Кавех даже не удивился. Он уже давно перестал комментировать эту привычку Хайтама — брать его вещи, пить из его кружки, доедать с его тарелки, будто так и надо, будто между ними нет никакой границы, и это было так странно, потому что во всём остальном младший возводил вокруг себя стены, а тут вдруг такая простая, почти интимная бесцеремонность, словно они сто лет женаты. Кавех каждый раз терялся, пытаясь понять, что это значит, и имеет ли это вообще какое-то значение. Может ему просто лень идти на кухню за новой порцией, или ему нравится дразнить тем, что прикасается к тому месту, где были чужие губы? От этой мысли по спине пробежал холодок, и бессилие понять этого человека заставало сдерживать свои чувства. Он перевёл взгляд с потолка на профиль Хайтама — тот сидел, чуть наклонив голову, и смотрел куда-то в стену, и по этому отсутствующему выражению лица Кавех понял, что тот, наверное, задумался о работе. Он предположил, что, вероятно, именно так выглядит человек, который метит в мудрецы, и эта мысль кольнула его странной тревогой. Если аль-Хайтам действительно мечтает о таком положении, то Кавеху в его планах места точно не предусмотрено. — А у тебя есть планы на будущее? Хайтам пожал плечами. — Меня устраивает делать то, что мне нравится и что может меня заинтересовать. Я ни за чем не гонюсь. — Это несправедливо, — Кавех ткнул пальцем в его сторону, — ты не ищешь высокого статуса, а он у тебя есть. Ты не стараешься нравиться людям, а они тебя уважают. Ты вообще как будто не прикладываешь усилий, а всё получается. — Ты перекладываешь свои амбиции на другого, Кавех, — сказал аль-Хайтам, и в голосе не было обычной колкости. Просто усталая констатация. Он хотел добавить что-то ещё, но мысль ускользнула, и он просто моргнул, глядя в стену, ожидая, когда она вернётся. — Не все ищут и тем более следуют своим идеалам. Большая часть людей предпочитают спокойно плыть по течению, как я, в принципе. Я не строю грандиозных планов, потому что мне это не нужно. Мне достаточно того, что у меня есть интересная работа, книги, которые я ещё не прочитал, и тишина по вечерам, которую ты, к слову, постоянно нарушаешь. Если судьба занесёт меня куда-то, то я не откажусь, но бежать за этим специально я не собираюсь. Это просто нерационально — тратить силы на то, что может случиться само, пока ты занят тем, что тебе действительно интересно. Кавех слушал эту размеренную речь, и каждое слово отзывалось в нём глухим раздражением, потому что Хайтам опять говорил так, будто читал лекцию студенту, который не выучил материал, и эта его спокойная уверенность в собственной правоте бесила до скрежета зубов. Он привстал, опираясь ладонью о диван, и наклонился вперёд. — Ага! — выпалил Кавех, и голос его прозвучал громче, чем он хотел, но остановиться он уже не мог. — И это говорит человек, у которого идеально всё — начиная от внешности и заканчивая образом жизни! — Значит, и характер у меня покладистый, по-твоему? Кавех хлопнул себя ладонью по лбу и рухнул обратно на диван, раскинув руки в стороны. — Ладно, с выводом я поторопился, — он издал слабый смешок, — очень сильно поторопился. Хайтам сделал ещё глоток, снова из кружки Кавеха, и, не меняя выражения лица, продолжил: — Если ты не замечаешь, то порядочные люди ценят знакомство с тобой. А твои друзья стараются всегда помочь. К тому же ты нужен Сумеру, как личность. Ты всегда выпутываешься, имеешь стойкий характер и твёрдую силу воли. — Это я легко выберусь из любого дерьма? Тебе напомнить, что было два месяца назад? — Помню и вижу, что тебе намного лучше. Ты… — он запнулся. Слово «молодец» застряло в горле, но он всё равно его вытолкнул, чувствуя, как язык не слушается, — ты молодец. Кавех надул губы, откинулся на спинку дивана, но взгляда не отвёл, продолжая следить за тем, как Хайтам сидит вполоборота к нему. Рука Кавеха сама собой потянулась к волосам — он запустил пальцы в спутанные после долгого дня пряди, медленно провёл ото лба к затылку, собирая их в невидимый хвост, подержал так секунду, и тут же отпустил, позволяя прядям снова рассыпаться по плечам. В этом жесте не было кокетства, скорее медиативная привычка, попытка занять чем-то руки, пока в голове ворочались тяжёлые и неудобные мысли. — Я тебе завидую, — выдохнул он наконец, и слова вышли сами собой, даже раньше, чем он успел подумать, стоит ли их произносить, — у тебя нормальная жизнь в отличие от моей. — А что тогда с твоей не так, раз моя для тебя нормальная? — Да, наверное, то, что я не могу жить так, как хотел маленький я. Всё пошло наперекосяк. И я даже не знаю, в какой момент это случилось, просто однажды я оглянулся и понял, что ничего из того, о чём я мечтал, у меня нет, и я даже не заметил, как это всё потерял. — А о чём ты мечтал? Кавех опустил взгляд на свои руки, лежащие на коленях, пальцы сами собой начали чертить что-то на ткани штанов — круги, линии, изгибы арок. — О работе хорошей, чтобы она приносила удовольствие. На это не жалуюсь, я люблю свою работу, она единственное, что у меня осталось и что у меня получается по-настоящему хорошо. Чтобы была семья, — он запнулся, потому что истинное понятие «семья» не поймёт человек, сидящий напротив, — чтобы ездить вместе в путешествия куда-нибудь далеко, где море и белый песок, и мы бы сидели на берегу и смотрели на закат, и не надо было бы никуда спешить. На выходных ходить гулять по городу, держаться за руки, заходить в маленькие кафе, пить вино и смеяться над какой-нибудь ерундой. Ужинать вместе каждый вечер за одним столом, глядя друг на друга, а не в тарелку. Я бы мог продолжать ещё долго, но, кажется, я тебе надоел. — А мне кажется, это и есть нормальная жизнь, — аль-Хайтам потянулся было к кружке, но передумал и оставил руку на столе. — И она у тебя будет обязательно. Как закроешь большую часть долгов и встретишь нужного человека. Кавех не мог понять, почему эти слова прозвучали так, будто Хайтам уже вычеркнул себя из списка возможных кандидатов на эту роль. — А ты об этом же не мечтаешь? У тебя почти всё есть, чтобы завести семью. Дом, стабильная работа, уважение, да и внешностью Архонты тебя не обделили, я уж молчу про то, что ты не дурак. Любая бы согласилась, только свистни. — Я и не хотел никогда так жить. Я никогда не мечтал о семье, о любимом человеке. Мне всегда хватало себя и своих увлечений. Я видел, как люди мучаются, как они сходят с ума от ревности, как теряют себя в других, и думал, что это не для меня, что я лучше буду один, но зато в ладу с самим собой. Конечно, гормоны делают своё дело, и я влюбляюсь, — аль-Хайтам сдержал прилив крови к щекам, — но для меня это слишком много эмоций, я будто начинаю жить этим человеком. Раньше это было невыносимо, сейчас я стараюсь сдерживать. Все кусочки пазла, которые Кавех безуспешно пытался сложить весь этот месяц, вдруг начали вставать на свои места, картинка получалась страшная и одновременно прекрасная. Всё-таки это были намёки. — Это поэтому ты тогда начал меня игнорировать? — Отчасти. Кавех отвёл взгляд в сторону. В комнате повисла тишина. Где-то за окном проехала телега, стук копыт по мостовой отсчитал несколько секунд, прежде чем стихнуть. Он провёл рукой по штанине — пальцы наткнулись на вышитого львёнка, и он задержался на мгновение, поглаживая шероховатые нитки. Глупый зверёк смотрел на него круглыми стеклянными глазами. — А ты хотел бы повторить то, что было тогда? — спросил Кавех наконец. Пауза затянулась. Хайтам слышал, как за окном лает собака, как дышит старший. Он хотел ответить и знал, что нужно сказать, но язык не слушался, а в голове было пусто. Слишком много всего навалилось за день: работа, переговоры, отчёты, а теперь ещё этот разговор, которого он так долго избегал. Кавех успел сосчитать удары своего сердца: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять. Потом аль-Хайтам заговорил, голос его был хриплым, непривычно низким, будто он не пользовался им несколько часов: — Я не знаю. Мне не тяжело понять свои чувства. Я не знаю, как их сказать словами ни на одном языке. Будто ты меня всё равно не поймёшь. — Попробуй, — Кавех подался вперёд, опираясь локтями о колени. — Ты мне не грубил уже достаточно много, так что я готов слушать даже самые корявые объяснения. — Наверное, потому что мы устали, — аль-Хайтам потёр глаза тыльной стороной ладони, и этот жест был таким человеческим, таким беззащитным, что у Кавеха сжалось сердце. — И кофе меня начал клонить в сон, хотя обычно он действует на меня наоборот. Наверное, это всё эмоции, они выматывают сильнее любой работы. — Может, ты не будешь уходить от темы? — Кавех постарался, чтобы это прозвучало мягко, но вышло всё равно с нажимом, потому что он слишком долго ждал этого разговора, чтобы позволить Хайтаму снова спрятаться за бытовыми отговорками. Хайтам вздохнул и выпрямился, положил руки на колени и заговорил ровным голосом, будто читал лекцию в Академии: — Я могу судить только по романам, как происходит взаимодействие между влюблёнными, потому что другого опыта у меня нет, а наблюдать за реальными людьми мне всегда было скучно. Романтика отвратительна. Кавех рассмеялся в голос, запрокинув голову, и смех этот вышел нервным, почти истеричным, потому что он не знал, плакать ему или радоваться от такого признания. — Хайтам, что тебе противно? Поцелуи? По тебе не скажешь! — Не перебивай. Он продолжил, и голос его стал ещё ровнее, будто он читал по невидимой бумаге, и Кавех вдруг понял, что он, наверное, действительно прокручивал этот разговор в голове много раз, подбирая слова, выстраивая фразы, готовясь к тому моменту, когда придётся всё это сказать. — Мне не нравится, как люди становятся зависимыми друг от друга. Не отлипают ни на секунду, будто видят своё существование только потому, что с ними рядом их любимый, будто без этого человека они перестают быть личностью, растворяются, теряют себя. Страдают из-за любви, причём страдают публично, выставляя свою боль напоказ, превращая её в спектакль. Я считаю, что свои планы на жизнь важнее чужих. Кавех склонил голову набок и посмотрел на него, прищурившись: — А ты думаешь, я хочу как раз то, что написано в книгах? — Тебе всегда нравилась сопливая романтика, — аль-Хайтам повернул голову и встретился с ним взглядом, и в его глазах была такая обнажённая уязвимость, что Кавех чуть не задохнулся. — Ты переживал за отношения студентов-придурков, словно за свои собственные, ты помнил все их драмы, все их слёзы и примирения, ты влезал в их проблемы, будто это было твоим личным делом. Да и сейчас ты говоришь, что хочешь семью и всё такое, ты сам мне только что описал картину идеальной жизни, и она звучала точь-в-точь как финал дешёвого любовного романа. Кавех вдруг вытянул руку и легонько ткнул Хайтама в плечо — указательным пальцем, точно в центр, туда, где под тканью рубашки угадывалась ключица, и прикосновение это было лёгким, почти невесомым, но Хайтам вздрогнул. — То, что написано в книгах, и то, что происходит между реальными людьми, — это две разные вещи. Хайтам опустил голову на своё плечо, будто она стала слишком тяжёлой для шеи. Прядь волос упала на глаза. — Прости, — младший извинялся не за что-то конкретное, а за всё сразу: за побег из Академии, за пять лет молчания, за то, что не хочет обсуждать что-то важное для взаимоотношений, за то, что заставляет Кавеха проходить через все эти мучительные разговоры. — Не прощу, — Кавех покачал головой. Хайтам поднял голову. Прядь всё ещё закрывала один глаз, но он не обращал на неё внимания. — А мы повторим? — А ты меня не оттолкнёшь? — Я не знаю. Вдруг я прозрею через минуту и скажу, что это ошибка. Я не могу дать тебе гарантий. В голове билось то, что он решил ещё три недели назад: если он сейчас шагнёт вперёд, обратной дороги не будет. Либо они станут чем-то большим, либо рухнет даже то немногое, что у них есть. Он боялся провести ещё один вечер в этом доме, делая вид, что ничего не чувствует. — Прямо сейчас ты хочешь, чтобы я подошёл? — Точно ли у тебя хорошо развит эмоциональный интеллект? Потому что... Он осёкся так как понял, что снова прячется за словами. Кавех всего лишь ждал ответа. — Да, — выдохнул Хайтам, — я хочу. Кавех перебрался на четвереньках по дивану и одним неловким движением оказался над соседом, упираясь коленями в подушки по обе стороны от чужих бёдер. Старший наблюдал расширенные зрачки снизу и ощущал напряжение в ногах. Рука дёрнулась и легла Кавеху на талию, но как-то неуверенно, будто он сам не знал, зачем это делает. Пальцы сжались и тут же разжались, тело ещё спорило с разумом, требуя этого желанного контакта. — Тебе снять наушники? — Да, конечно, — аль-Хайтам чуть склонил голову, — ты всегда без разрешения за них цеплялся. Они тебе вроде мешают. Пальцы на талии Кавеха снова сжались и разжались, не находя себе места, и это выдавало Хайтама с головой. Весь его контроль, вся его выдержка сейчас трещали по швам, и он пытался удержать хотя бы видимость спокойствия, цепляясь за привычную манеру. — Всего-то пару раз стянул, а уже «всегда», — Кавех фыркнул, и его дыхание шевельнуло волосы Хайтама у виска, тело младшего слегка поёжилось. — Мне самому снять? — Сними. Хайтам стянул дужку с головы, и провод плеера повис дурацкой петлёй. Кавех вытащил кассетник из кармана и, не глядя, отправил его на стол, услышав глухой стук пластика о дерево. — И что дальше? — спросил аль-Хайтам. — Можешь сделать, что хочешь. — Я хочу уйти к себе, — Хайтам опустил голову и уткнулся лбом Кавеху в плечо. — Тебе настолько неприятен я? Хайтам только сильнее вжался лицом в его плечо, ощущая тёплый поток воздуха. Он поднял руку и провёл по спине аль-Хайтама — медленно, от лопаток вниз, к пояснице, и обратно, под пальцами проступали позвонки. — Прости. — Может хотя бы обнимешь? — спросил Кавех, и сам поморщился от того, как жалко это прозвучало. Хайтам протянул обе руки и обхватил ими его талию, но сделал это так, будто пытался сломать рёбра. Кавех изогнулся в пояснице и воздух вышел из легких против воли. — Не сжать, а обнять, — прохрипел он куда-то в макушку аль-Хайтама, чувствуя губами мягкие волосы, пахнущие чем-то простым. — Толковый словарь не вызубрил ещё, что ли? Хватка ослабла, руки остались по бокам, но теперь просто лежали. Он поднял голову, и в чужих глазах он видел очертания себя. Кавех поднял руки и положил ладони на ключицы соседа. Провёл ладонями вниз, к груди, и под тонкой тканью майки сердце колотилось так, будто готово было выпрыгнуть. Это было так непохоже на обычного Хайтама, что старший растерялся. Младший вдруг подался вперёд и ухватил зубами кончик его нос, настолько нелепо и не вязалось со всем тем напряжением, что Кавех вскрикнул. Звук получился слишком громким в тишине гостиной. Он тут же перенёс ладони к шее младшего, слегка сжав, так, что большой палец лёг на кадык, почувствовав, как Хайтам сглотнул, и это движение вызвало волну снизу вверх. Аль-Хайтам откинул голову и скривил губы в подобии однобокой улыбки. — Нравится, господин секретарь? — Нет, — Хайтам говорил спокойно, но его кадык снова дёрнулся под чужими пальцами, и румянец пополз от скул к ушам, выдавая его с потрохами, — но любое преступление несёт наказание. Кавех смотрел на него несколько долгих секунд, а потом просто перевёл руки за плечи Хайтама и потянул на себя. Младший подался вперёд без сопротивления, как будто только этого и ждал. Архитектор прикрыл веки, его пальцы судорожно сплелись за широкой шеей. Ведь теперь они осознанно вместе идут на этот шаг. Он выдохнул одно единственное слово: — Можно? Плечи соседа качнулись, и в следующую секунду вкус терпкого кофе смешался с теплом губ. Они столкнулись носами, Кавех тихо хмыкнул. Пальцы Хайтама сжались на его талии, неуверенно, будто он снова студент. Второй поцелуй был уже мягче, осознаннее, они нашли ритм, нашли угол, при котором носы не мешались, и теперь губы двигались медленно, пробуя друг друга на вкус, вспоминая. Головокружение усиливалось с каждым звуком причмокивания. Он думал только о том, какие мягкие губы, как он пахнет гелем для душа, что выбрал старший. Третий поцелуй был глубже с сопровождением быстрой встречи языков. На четвёртом поцелуе рука секретаря скользнула под рубашку. Горячие пальцы гуляли по пояснице, по голой коже, и от прикосновений у Кавеха перехватило дыхание. Они разорвали поцелуй, чтобы вдохнуть. Между их губами натянулась тонкая ниточка слюны, серебряная в лунном свете, и он заметил не только её, но и припухшие и влажные губы соседа, его алый румянец, разлившийся по щекам и спускающийся вниз к груди, и подумал, что никогда в жизни не видел ничего красивее. Старший поймал эту ниточку губами, втянул в себя и снова прильнул к губам своего младшего. Рука сжалась сильнее, что Кавех заскрипел в его губы. Он запустил пальцы в волосы, сжал их на затылке, чуть оттягивая голову назад, чтобы получить доступ к его шее. И в этот момент Хайтам почувствовал, как мир качнулся от перегрузки. Сердце слишком быстро заколотилось, аж в горле, а в висках стучало. Перед глазами поплыли круги — не темнота, а какое-то серое марево, в котором расплывались очертания комнаты, лунный свет, лицо Кавеха. Тело, которое весь день работало на износ, требовало немедленной остановки. А разум, ещё непринявший реальность, отказывался соглашаться с логичным развитием отношений. Он отодвинулся резко, уперевшись ладонями в грудь Кавеха. Не потому, что не хотел, а потому что боялся, что если не сделает этого сейчас, то за него решит тело, которое только и ждало продолжения. Они оба тяжело дышали, воздух вырывался из лёгких рваными толчками, и старший видел, как вздымается и опускается грудь аль-Хайтама под майкой. Он был красный, совершенно красный — от скул до лба, даже кончики ушей горели. — Я не могу. Он отодвинулся дальше, привалившись спиной к подушкам, и прикрыл глаза. В темноте под веками всё ещё кружились цветные пятна. Дыхание никак не выравнивалось. И только отвернувшись, он прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, вспоминая вкус губ и того, как Кавех тихо хмыкнул в поцелуе. Дофамин ударил в голову, и Хайтам с силой провёл ладонью по лицу, стирая это наваждение. — Просто… дай мне минуту, я… — он запнулся, подбирая слово, и так и не нашёл его. — Прости меня, — вырвалось у старшего , — я эгоист, я полез к тебе, хотя понимаю, что тебе от этого плохо, я должен был остановиться… Он не договорил, потому что Хайтам отодвинул руку от лица, и Кавех увидел его глаза. Ладонь всё ещё прижималась к щеке, сминая кожу, но теперь между пальцами были видны отяжелевшие и опухшие веки. Он промолчал, вглядываясь в лицо соседа. — Кави, я тебя поцеловал. Слеза, что стекала по щеке Кавеха солёно отдала в губы. — Спасибо, — выдохнул Кавех, и это было единственное, что он смог из себя выдавить. Хайтам снова спрятал лицо в ладони, словно сказанное отняло у него последние силы. Кавех потянулся вперёд, и его пальцы дрожали, когда он осторожно взял Хайтама за запястья и отвёл его руки от лица, мягко, но настойчиво, потому что ему нужно было видеть эти зелёные глаза, нужно было убедиться, что всё сказанное правда, что это не сон, не очередная жестокая шутка судьбы. Хайтам не сопротивлялся, позволил отвести свои руки. Старший наклонился и поцеловал в нос, едва касаясь губами горячей кожи, после в скулу, а потом уткнулся лицом в изгиб его шеи, зарываясь носом в тёплую кожу за ухом. Хайтам промычал что-то, и звук этот прошёл вибрацией по губам Кавеха, прижатым к его шее. — Кави, не так быстро, — голос был глухим, приглушённым с попыткой сохранить остатки контроля. Старший заставил себя отстраниться, но пересел плотнее. А руки всё ещё держали чужие запястья и он видел, как постепенно выравнивается его дыхание, как расслабляются плечи, как лицо становится по-настоящему спокойным, а не просто притворяется таким. «Что творится у него внутри», — подумал он с нежностью. Кавех медленно провёл большими пальцами по внутренней стороне его запястий, туда, где кожа была тонкой и нежной, и Хайтам вздрогнул от этого прикосновения, хотя лицо его осталось почти неподвижным. — Не спеши, — вполголоса произнёс младший. — Я никуда не ухожу. Хайтам открыл глаза. В них не было привычной холодной ясности — взгляд был мутным, расфокусированным, будто он смотрел сквозь Кавеха, внутрь себя, и не мог найти там ответа. Он расцепил руки и вернул их на талию Кавеха. Сначала кончиками пальцев, робко, пробуя, а потом уже всей ладонью, чувствуя тепло живого тела под тканью рубашки. Ткань была мягкой, чуть шершавой, и пальцы утонули в ней, сжались. Кавех сдерживал излишнее смущение, когда чужие пальцы поддевали край рубашки, как прохладный воздух касался разгорячённой кожи живота, и как по телу бежали мурашки. Он смотрел на сосредоточенное лицо Хайтама и не мог сдержать улыбку. Ткань поползла вверх, задираясь, собираясь складками под мышками, и Кавех поднял руки, помогая, позволяя стянуть рубашку через голову. Она упала на пол мягким шорохом, и Кавех остался сидеть перед ним с голой грудью, в одних домашних штанах. Лунный свет падал на его плечи, на ключицы, на соски, которые сразу напряглись от прохлады и от того, как Хайтам смотрел на него — не отрываясь, не моргая, будто перед ним была самая редкая книга в мире, и он боялся упустить хоть одну деталь. Старший не стал ждать. Он протянул руки, взялся за край майки Хайтама из мягкого хлопка, и потянул вверх. Она отправилась следом за рубашкой, на пол, в лунный квадрат на полу. Кавех смотрел на грудь Хайтама: на его бледную кожу, на рельеф мышц, проступающий под ней, на тёмные соски, на тонкую дорожку волос, убегающую вниз, под пояс штанов, и чувствовал, как в горле пересыхает, как кровь приливает к щекам и, честно говоря, не только к ним. — Ты красивый, — сказал он просто. Хайтам дёрнул головой и сильнее сжал пальцы. — Ты тоже, — выдохнул он. Кавех пододвинулся так, что горячая кожа прижалась к чужой. Накаченная массивная грудь упиралась в худую, с небольшим шрамом на ребре, следом от давней стройки, о котором аль-Хайтам никогда не спрашивал, но который, наверное, заметил ещё в первый месяц их совместной жизни. Тепло разливалось по телу, и напряжённые мышцы спины с облегчением опускались. Они начали целоваться снова. Поначалу медленно, почти лениво. Кавех держал руки на затылке, перебирая волосы у корней. Каждый раз, когда губы расходились, Хайтам делал короткий, судорожный вдох. Потом они встречались снова — мягко, влажно, с лёгким причмокиванием в тишине комнаты. Хайтам почти расслабился. Почти поверил, что это и есть предел их близости на сегодня. Усталость отступала и на её место приходило возбуждение. Кавех вдруг приподнялся, откинул голову младшего назад, нависая над ним, и поцелуй стал другим. Он крепко схватил аль-Хайтама за подбородок, заставляя запрокинуть голову ещё выше, открывая шею. Младший наблюдал растрепанные блондинистые волосы в обрамлении лунного света, видел, как чужие глаза блестят, как губы приоткрыты, как тяжело вздымается грудь. Архитектор начал рвано кусать его губы: сначала верхнюю, потом нижнюю, оттягивал, облизывая, не давая опомниться. Хайтам пытался отвечать, но его язык заплетался, губы не попадали туда, куда он целился, и через несколько секунд он решил полностью поддаться чужому темпу. Старший то приподнимался на коленях, отрываясь от чужих бёдер, то опускался обратно и прижимался сильнее. Его грудь скользила по чужой так, что соски тёрлись друг о друга, и от этого трения по позвоночнику пробегали искры, разбегались в стороны так, что мышцы живота приятно сокращались. Каждый раз, когда Кавех возвращался на место, Хайтам издавал глухой, сдавленный звук, и его пальцы впивались в бок соседа с новой силой. Вторая рука скользнула вниз, к ноге, сжала бедро, коротко остриженные ногти царапали ткань домашних штанов. Кавех сменил угол — чуть сместился вбок, нависая плотнее, закрывая аль-Хайтаму свет. Лунная дорожка, которая падала на его лицо, исчезла. И тогда Хайтам понял, что проиграл в той долгой, изнурительной войне с самим собой, которую он вёл с того самого дня, как осознал своё влечение к студенту Кшахревара. Он взглянул на прикрытые веки Кавеха и окончательно сдался. Он разорвал поцелуй, чтобы выдохнуть всё, что копилось годами: страх, одиночество, недоверие, холод. Кавех тоже отпрянул, чтобы перевести дух. Его руки, которые до этого лежали на лице Хайтама, скользнули вниз на грудь. Первые касания пальцев были неуверенные, он словно привыкал к чужому телу и теплу. Грудь была твёрдой и упругой. Мышцы проступали под бледной кожей, и он водил по ним пальцами, следуя за их рельефом. Хайтам пробовал восстановить дыхание, прикрывая глаза, и его голова откинулась на подушку, открывая шею. Частое биение чужого сердца и такие редкие, но глубокие вдохи. Его ладони сжали, помассировали, прошлись пальцами по мышцам ещё раз, сминая и отпуская, сминая снова. Он повёл ладонью в сторону, задевая твёрдый и напряжённый сосок, и Хайтам вздрогнул всем телом. Его глаза на секунду сжались, он прикусил губу, чтобы не издать звук, который вырвался бы слишком громким. Аккуратные пальцы пробегались ногтями по рёбрам и скользили по твёрдым кубикам пресса, которые сокращались под напором, а потом обратно поднимались к ключицам и снова спускались вниз, отчего в штанах становилось всё теснее. Младший старался сфокусироваться на алых глазах. Жар разлился по скулам, спустился на шею. Они смотрели друг на друга, сбитые с толку собственной смелостью. Кавех с каким-то изумлённым восторгом, будто не верил, что это происходит на самом деле. Хайтам с растерянностью, которую он не мог скрыть. — Знаешь, — выдохнул Кавех, и голос его был хриплым, низким, — если бы мне кто-нибудь сказал полгода назад, что я увижу секретаря Академии таким беззащитным, то не поверил бы. Аль-Хайтам смотрел на него из-под полуопущенных век. — Только попробуй кому-нибудь рассказать, — сказал он, и голос его дрожал, несмотря на все попытки сделать его ровным. Угрозы не получилось из-за слишком частого дыхания. Кавех усмехнулся, его указательный и большой палец зажали сосок, слегка сдавили, прокатили между подушечками. Хайтам, не разрывая контакта, сжал губы, и румянец, который и так не сходил с его щёк, проявился ещё пуще. Кавех наслаждался тем, как тело соседа отвечает, как подчиняется, как выдаёт его с головой. — Не расскажу, — сказал он тихо, наклоняясь ближе, так, что их лбы почти соприкоснулись. — Кому я расскажу? Мне никто не поверит. — Я бы сам не поверил. И прежде чем Хайтам успел придумать что-то язвительное, Кавех прильнул к его шее. Жадные, торопливые звуки его губ гудели в ушах Хайтама, смешиваясь с бешеным стуком сердца. Аль-Хайтам вцепился в волосы на затылке Кавеха, направляя, туда, где хотел чувствовать его губы. Следы об этом вечере он оставлял ближе к плечам, там, где их можно будет спрятать под воротником. Хайтам не возражал. Только сильнее сжимал и тянул волосы, прося о большем. А потом ногти младшего вонзились в его голую спину и провели вниз — так, что Кавех выгнулся от приятной дрожи, прошедшей по всей пояснице. — Кави, — не успел сдержаться, — ещё. Он снова придвинулся и поцеловал в шею, после его язык скользнул по выступающему кадыку, обвёл его, и Хайтам издал низкий, гортанный, полный такого неприкрытого желания, звук, что у Кавеха потемнело в глазах, и член уже откровенно уткнулся в живот младшего. Он опустился ниже, к ключицам, целуя каждую выступающую косточку, проводя языком по впадинке между ними, чувствуя солёный вкус кожи, чувствуя, как Хайтам запускает пальцы в его волосы и сжимает их, не то отталкивая, не то притягивая ближе, не в силах решить, чего он хочет больше — остановиться или продолжить. — Тише, тише, — прошептал Кавех, отстраняясь и дуя на влажную от поцелуя кожу. — Я осторожно. Он прильнул губами к его груди, целовал мягко, почти невесомо, просто дразня. Грудь Кавеха сжималась от желания сделать для этого человека всё, что угодно, лишь бы он продолжал так постанывать. Хайтам вдруг потянул его за волосы вверх, заставляя поднять голову, и подался вперёд. Он впился в его губы с такой силой, что их зубы столкнулись, и во рту появился металлический привкус крови. Ладонь Кавеха скользнула по животу аль-Хайтама и провёл пальцами по дорожке волос, убегающей вниз, к поясу штанов, и младший прикусил чужую губу сильнее. Наконец он залез под резинку домашних штанов Хайтама. Ткань была тонкой, старой, растянутой от бесконечных стирок, и под ней ожидал жар, идущий от паха, твёрдость, упирающаяся в живот, влажное пятнышко на том месте, где головка прижималась к хлопку. Кавех провёл ладонью по этому бугру, положил руку и чуть сжал, и Хайтам всхлипнул и отстранился, уткнувшись лбом в него и вцепившись пальцами в голые бока. — Можно? — прошептал Кавех, хотя ответ уже был очевиден. Хайтам издал короткий, сдавленный угук, даже не подняв головы. Кавех запустил руку под резинку штанов, под ткань белья, и его пальцы коснулись горячей кожи. Член Хайтама лежал в его ладони. Он сжал пальцы, обхватывая ствол, чувствуя, как под ними проступают вены, как пробивает пульсация в ответ на прикосновение. Хайтам выдохнул прямо в лицо старшему, заставив второй член дёрнуться в требовании такого же внимания. Он не удержался и укусил аль-Хайтама за скулу, оставив на влажной коже след зубов, в отместку за этот сводящий с ума вздох. Он начал двигать рукой с нарастающим темпом. Хайтам дышал всё чаще, его дыхание сбивалось на короткие, рваные выдохи, которые он, казалось, пытался сдержать, но не мог. Бёдра младшего начали двигаться навстречу руке. Сначала неуверенно, едва заметно, но Кавех сжал пальцы чуть сильнее, поощряя, и Хайтам откликнулся — его бёдра задвигались смелее, он начал насаживаться на кулак, трахая его ладонь. У Кавеха затекла рука, которой он опирался о диван, локоть упирался в неудачное место, и предплечье начало неметь. Но менять позу было некогда, да и не хотелось сбивать ритм, поэтому он просто терпел, надеясь, что Хайтам быстрее кончит. Его пальцы скользили от основания до головки, сжимались сильнее на подъёме, расслаблялись на спуске, большой палец каждый раз проходился по влажной головке, собирая смазку, которая оказалась более жидкой, чем ожидал Кавех, и размазывая его по всей длине. Хайтам поймал себя на мысли, что его стоны звучат глупо, и попытался замолчать, но не смог. — Хайтам, потрогай и меня, — выдохнул Кавех, целуя его в висок, куда мог дотянуться губами. Та рука, что впивалась в бок, скользнула вниз, к поясу штанов с дурацкими львятами. Пальцы младшего были неуверенными, но настойчивыми, они поддели резинку, проникли внутрь, и Кавех замер на секунду, осознав, что ладонь любимого младшекурсника обхватила его член. Хайтам не умел этого делать, что было очевидно с первого прикосновения. Его движения были неуклюжими, угловатыми, он то сжимал слишком сильно, то ослаблял хватку так, что ладонь почти соскальзывала, он не знал, с какой силой давить и с какой скоростью двигать, и ритм его был рваным, сбивчивым, не совпадающим с ритмом Кавеха. Но ему было всё равно. Был важен факт того, что Хайтам хотел его, что его пальцы, привыкшие перелистывать страницы, сейчас сжимались на его члене, пытаясь доставить удовольствие, и от этого осознания Кавеха накрывало сильнее, чем от самого умелого прикосновения. Уткнувшись в грудь младшего, Кавех посмотрел вниз, где из приспущенных штанов выглядывали члены, почти соприкасаясь головками. Его — чуть длиннее, чуть тоньше. Хайтама — толще, с красивым изгибом и набухшими венами. От этого зрелища у Кавеха перехватило дыхание, и в паху скрутился тугой, горячий узел, грозящий вот-вот развязаться. Он приподнялся и перевёл взгляд на лицо Хайтама: на его приоткрытые губы, на зажмуренные глаза, на брови, сведённые к переносице в выражении мучительного наслаждения. — Посмотри на меня, — прошептал он, и Хайтам послушался. В его усталых, прищуренных глазах плескалось столько доверия, что Кавех спрятал голову обратно. Он ускорил движения, его рука скользила быстрее, сжималась сильнее, большой палец резче проходился по головке, собирая смазку и размазывая её по всей длине, делая скольжение ещё более лёгким, ещё более приятным. Хайтам случайно сжал слишком сильно, Кавех поморщился и поправил его руку своей, и когда он провёл уже верно, то раздался влажный чмокающий звук. — Кави, я... Он ткнулся щекой в щёку Кавеха, тёрся об неё по-детски беспомощно, ища хоть какого-то контакта, пока тело содрогалось. Волосы Хайтама, мокрые от пота, липли к виску старшего и щекотали ухо. Когда щека отлипала раздавался тихий и неприличный звук. Неосознанно Хайтам прижался губами к его шее. Туда, где пять лет назад, в пустой аудитории, он уже целовал его так же отчаянно, так же слепо, не зная, что будет дальше. Он вздрогнул всем телом от воспоминания и тяжело выдохнул в раскрасневшуюся кожу. Уткнувшись лбом в плечо старшего, Хайтам кончал судорожно, со всхлипами и с зажмуренными глазами. Кавех пытался поймать его губы, целовать в момент наслаждения, но не смог. Поэтому старший просто смотрел во все глаза на его чуть вздрагивающую голову. Член в руке дёрнулся, пульсируя, и тёплая, густая жидкость залила пальцы Кавеха, собираясь каплями на головке, стекая вниз, на живот Хайтама, на край его приспущенных штанов. А потом Хайтам обмяк. Рука, которая всё ещё сжимала член Кавеха, расслабилась и безвольно соскользнула вниз. Он поднял голову и метнул мутным, расфокусированным взглядом, в котором не осталось вообще ничего от привычного самоконтроля. — Ты... — начал он и запнулся, облизнул пересохшие губы. — Ты ещё нет. В его голосе прозвучало что-то похожее на вину за то, что он не может дать Кавеху того же, что получил сам. Старший вытащил свою руку из штанов. Пальцы были липкими, блестящими в лунном свете, пахли солью и мускусом. Он посмотрел на них секунду, потом на соседа, потом снова на свою руку, и вытер её о чужую грудь, размазывая остатки семени по бледной коже, по напряжённым мышцам. Хайтам, ещё плывущий в дымке оргазма, вскинул брови и открыл рот, но не придумал, что ответить на это действие: то ли возмутиться, то ли рассмеяться, то ли просто принять этот жест как часть их общей, запутанной и странной близости. Старший убрал чужую ладонь со своего члена и сам охватил его. Он был твёрдым до боли. Кавех приподнялся на коленях, так что его стоячий член упёрся в грудь Хайтама, оставляя на коже влажный след. Младший, ещё не отошедший от оргазма, провёл чистой рукой по штанам с дурацкими львятами и сжал ягодицу Кавеха с собственническим напором, который удивил их обоих. — Ложись на спину, — выдохнул Кавех. — Зачем? — спросил он, и голос прозвучал сипло, будто он простудился. — Я хочу, чтобы ты видел, — Кавех облизал пересохшие губы. — Я и так смотрю. — Ляг уже. Пожалуйста. Хайтам скользнул спиной вниз. Но прежде он зацепил пальцами резинку штанов Кавеха и потянул вниз. Ткань заскользила по бёдрам, задираясь, собираясь складками, пока не спустилась, открывая напряжённые мышцы. Хайтам положил обе ладони на обнажённые бёдра старшего, плотно обхватил их и провёл вверх-вниз. Он вытянулся на диване, но длины не хватило, поэтому пришлось слегка согнуть ноги в коленях, упереться ступнями в подлокотник, чтобы убраться. Ткань обивки под его спиной уже стала влажной и тёплой от их разгорячённых тел. Одна из декоративных подушек, та самая, с вытертым ворсом, которую он всё собирался заменить, свалилась на пол и теперь лежала в лунном квадрате на их одежде. И теперь Кавех нависал над ним, на коленях, с широко расставленными бёдрами и с членом в руке. Он устроился так, чтобы Хайтаму было видно его лицо, его руку, его член, каждый толчок, каждое содрогание, каждую каплю, что срывалась с головки и падала вниз. Его ладонь двигалась быстро, почти грубо — он уже не был нежным, особенно с собой этого не требовалось. Ему нужна была разрядка прямо сейчас, немедленно, пока напряжение не разорвало его изнутри. Хайтам следил. Он лежал и смотрел во все глаза, как ладонь старшего скользит по члену, как вздохи переходят в откровенные стоны и как его лицо искажается гримасой наслаждения. Он просто не мог отвести взгляд. Его мозг, перегруженный всем, что случилось за последний час, отключил фильтры. Смотреть на движущийся объект было единственным, на что у него оставались силы. От этого взгляда Кавеха накрывало сильнее, чем от собственной руки. То, что Хайтам смотрел на него без иронии делало этот момент обнажённым в самом глубоком смысле слова. Ладонь двигалась всё быстрее. Пальцы сжимались сильнее у основания, проворачивались вокруг головки, собирая смазку и размазывая её вниз. Дыхание Кавеха сбилось окончательно. Он уже не дышал, а хватал воздух. Мышцы живота напряглись, свело судорогой бёдра под руками соседа. Свободной рукой Кавех упал вниз, упёршись на предплечье. Его тень полностью накрыла младшего, и он чувствовал дыхание Хайтама на своей шее. Его рука двигалась в последнем, отчаянном ритме. Мышцы живота свело судорогой, бёдра задрожали, и он почувствовал, как волна поднимается из самого низа живота. — Хайтам, — выдохнул Кавех. Он кончил прямо на грудь. Тёплые и густые капли упали на бледную кожу. Одна на ключицу, вторая на сосок, заставив его сжаться, третья на живот, выше пупка. Часть спермы попала Хайтаму на руку, и он машинально стёр её об пресс, даже не заметив. Кавех сжимал член у основания, направляя, позволяя последним толчкам выйти наружу, и смотрел, как его семя растекается по чужому телу, как младший вздрагивает от каждой капли горячей жидкости, как его ресницы дрожат, а губы приоткрываются в беззвучном выдохе. Кавех замер, всё ещё опираясь на предплечье. Его грудь ходила ходуном, воздух вырывался из лёгких с хрипом. Рука, на которую он опирался, мелко дрожала от напряжения. Он пытался отдышаться, но сердце колотилось с утихающей амплитудой. Волосы прилипли щекотали щёку соседа, и он мотнул головой, пытаясь смахнуть их, но они тут же вернулись на место. Воздух в гостиной пропитался запахом пота и семени, и Кавех вдруг подумал, что он не сможет нормально садится на этот диван без воспоминаний об этой ночи. Прошло, наверное, с полминуты, прежде чем дыхание начало выравниваться. Кавех приподнялся. Хайтам лежал под ним, всё так же на спине, с влажной грудью, на которой подсыхала сперма, и смотрел куда-то в сторону, в стену. Румянец сошёл с лица, уступив место раздумьям. Старший широко улыбнулся. Улыбка получилась глупая, совершенно мальчишеская, растянувшая губы до ушей, и он ничего не мог с ней поделать. Хайтам скосил глаза, заметил эту улыбку краем зрения. Он резко отвернул голову, уставившись в сторону выходной двери. Движение вышло слишком быстрым, и Кавех заметил, как напряглась его шея. Кавех, всё ещё нависая над ним, наклонился ниже и поцеловал его. — Нам надо в душ, — сказал он, и голос его прозвучал мягко. — Кто первый? Может, ты? Хайтам не повернул головы. Он продолжал смотреть в пустоту, и его кадык дернулся, когда он сглотнул. — Иди ты первый, — голос у него был глухой, словно шёл из-под одеяла, — я ещё... Мне нужно время. Кавех кивнул и осторожно, стараясь не задеть липкую кожу на чужой груди, перекинул ногу через бёдра Хайтама и слез с дивана. Поднялся, чуть покачнувшись, и, не оборачиваясь, пошёл в коридор. Босые ступни прошлёпали по деревянному полу. Хайтам остался один. В гостиной стало очень тихо. Лунный свет всё так же падал на пол, и в его серебристом квадрате валялась скомканная рубашка Кавеха. Хайтам плавно поднял руку и положил предплечье на лоб, закрывая глаза от света, от комнаты и от всего мира. Он тяжело, с присвистом, выдохнул.