Mark me not a Savage : [ не считай меня зверем ]

Все началось с того письма. Уилл понял, кто его прислал, в тот самый миг, когда увидел простой белый конверт на кухонном столе — там, где Молли всегда оставляла его почту. Его выдал именно почерк. Так мог писать либо дворянин восемнадцатого века, либо сама королева Англии, либо Ганнибал. Он схватил конверт со стола одной рукой, смяв бумагу под крепко стиснутыми пальцами, и спрятал его в самый неприметный коричневый конверт, какой смог найти, словно пытаясь заглушить этот низкий, вкрадчивый голос, звучавший у него в голове всякий раз, когда он видел свое имя, выведенное этой рукой, — такой же ощутимый, как шепот губ у самого уха. Затем сунул его в ящик комода в спальне. В их спальне. Молли и его. Конверт был скрыт от глаз Молли и от его собственных. Но из мыслей оно так никогда и не исчезло. Он вскрыл письмо в тихое воскресное утро, почти через три бессонные ночи после того, как оно пришло. Молли и Уолли уехали навестить ее мать, и, оставшись в доме один, он решил: тяжесть хватки Ганнибала, все еще чувствующуюся даже сейчас, способен прекратить только он сам. И он прекратит. Прочтет письмо, чтобы у него больше не было оправдания гадать, что же в нем написано. А потом сожжет его — и слова, и воспоминания. И будет продолжать, как последние пару лет, пытаться забыть, кем он был, когда был с Ганнибалом. И что Ганнибал заставлял его чувствовать. Он взял конверт, сел на край кровати и ощутил под пальцами дешевую тюремную бумагу. Суставы на мгновение подвели, ослабев, когда он повертел конверт в руке, а кожу закололо от прикосновения. Нервы, подумал он не без стыда. Аккуратно вскрыл край серебряным ножичком для писем, выполненным в форме миниатюрного меча, и коснулся бумаги внутри. Эта была плотнее — больше в его привычном стиле. Он вытащил лист большим и указательным пальцами из конверта и едва не уронил его, когда почувствовал незнакомое жжение под кожей. Безболезненное, но странное, словно неугомонная колония муравьев. Руки дрожали, когда он развернул бумагу и прочел свое имя. «Милый Уилл», — говорилось в письме. — «Милый Уилл». В груди сжался воображаемый кулак; он сдавил вспотевшими пальцами плотную, цвета слоновой кости бумагу, несомненно оставляя на ней влажные следы. С трудом сглотнул внезапно вставший в горле ком и закрыл глаза. «Милый Уилл». Он все еще видел эти слова, написанные изящным витиеватым почерком Ганнибала, горящие под веками. Он глубоко вдохнул через нос, пытаясь унять неровное трепетание сердца. Сделал глубокий вдох. Такой, что проник в ноздри подобно жидкости и жжением заколол глаза. Один. Глубокий. Вдох. А потом его накрыло. Нечто глубокое и темное хлынуло из груди к кончикам каждой разветвляющейся вены. Он почувствовал запах костра под зимним ночным небом, хлынувший в пыльные ноздри. Ощутил прикосновение темной, ледяной воды — прямо под поверхностью ручья, куда не проникает солнце — и оно пробудило его онемевшую, липкую кожу. Он увидел часовню, сложенную из древних костей, люстры из человеческих черепов, и услышал хор самых сладких, самых хрупких голосов, отдающихся эхом под куполом крыши. А потом накатила боль. Уилл согнулся пополам, ощутив, как яростный, мучительно-тяжелый кулак рвет его внутренности — словно прямо куда-то в пах ему впился рыболовный крюк. Он вскрикнул от шока, перекатившись на край кровати, яростно дрожа на неубранных простынях и судорожно обхватывая себя за живот, как раненое животное, защищающее жизненно важные органы. Он тихо заскулил, чувствуя, как хлесткие языки пламени яростно лижут его изнутри, и замер, за считанные минуты взмокший в холодном поту. Он трясся и задыхался, словно выловленная умирающая рыба, стиснув зубы от разрывающего ощущения в глубине живота. Его промежность пылала, кричала, горела и жаждала, душила и сковывала его с невыносимой силой. Он не мог двигаться. Не мог говорить. Он мог лишь позволить жестокому адскому жжению ползти по телу — конечность за конечностью, кость за костью, волос за волосом. И лежать неподвижно, гадая, не ждет ли смерти. Молли застала его в таком состоянии, вернувшись домой спустя несколько часов — помогла снять мокрую одежду и укрыться. Обжигающая мука притупилась до ноющей боли, просочившейся глубоко в костный мозг. — Может, вызвать врача? — спросила Молли. Уилл не любил врачей. Больше не любил. — Нет, — сказал он, чувствуя, как его влажная кожа дрожит от холодного воздуха, в то время как внутри он все еще горел, горел, горел. — Наверное, просто грипп подхватил. Она увидела письмо на полу, брошенное, но не забытое. — Твое? — спросила она, и он стиснул зубы, чтобы сдержать внезапную вспышку беспомощной ярости, которая вскипела мгновенно и неожиданно где-то под легкими, грозясь вырваться наружу. У нее не было права видеть письмо. Никакого права. — Положи на тумбочку, — коротко и резко выдавил он сквозь сомкнутые челюсти. На большее он не был способен. Она сделала как велено, а затем вышла из комнаты, и по необъяснимой причине Уиллу показалось, будто вместе с ней ушла густая, удушающая дымка. Он снова коснулся письма, когда почувствовал, что может нормально дышать. Понюхал его, кожей ощутил плотную бумагу — на этот раз осторожно. Не было никакого разумного объяснения, зачем он все это делает, почему готов пойти на такой риск, но возможность не делать этого просто исчезла из его измученного и растерзанного мозга. Что-то дикое хлестнуло изнутри и вцепилось когтями в розовую плоть, когда он снова уловил запах огня и ощутил воду, на этот раз оставивших после себя лишь ноющую боль. И он прочитал письмо. Снова. Снова. Снова. Ощущение, запах, слова — они ранили. Ранили все сильнее с каждым прочтением. Но на этот раз было кое-что еще. Какая-то грань, крошечная, но ощутимая, заполнявшая внутри него место, о существовании которого он никогда не подозревал, — мраморный шарик сумасшедшего, густого удовольствия посреди всей этой боли. А когда он убрал письмо, сложил его и спрятал в ящик, песнь умолкла — и осталась лишь нестерпимая тоска. Такое безумное желание, что ему хотелось выскрести его из себя ногтями. Потребность в чем-то, чего он даже не понимал. В ту ночь он не спал. Под челюстью и в горле были припухлости, которые не давали ему заснуть. Распухшие лимфоузлы — ничего странного для гриппа; но они зудели, ныли и так сильно давили на кожу, что он не мог перестать трогать их. Его уши улавливали шум машин с далекой дороги. Нос различал застоявшийся запах рыбы, которую Молли чистила на ужин, и резкий аромат своего же лосьона после бритья, спрятанного в комоде. Раньше он никогда не замечал таких вещей. Самым странным, пожалуй, было количество пота, которое непрерывно скапливалось у него в боксерах. Густая жидкость, консистенцию которой он не мог объяснить. Скользкие, прозрачные выделения, липнувшие к пальцам и пахнущие сосновыми шишками ранней осенью, смешанными с мускусным запахом мужского тела. Вся комната начинала пропитываться этим запахом, и от него мучительная боль пульсировала все сильнее и громче в том пустом-пустом месте внутри него. Он разок сжал ягодицы — вокруг пустоты — недоумевая, почему вдруг эта самая пустота начала ощущаться как нечто нежелательное. Он недовольно заерзал на матраце и перевернулся на живот. Ах, вот оно что. Теперь он, казалось, пребывал почти в постоянном состоянии полувозбуждения — с полутвердым членом у живота, требующим внимания, которое, он инстинктивно знал, не принесет удовлетворения. Молли заметила это, когда пришла спать, и просто провела рукой по его бедру без каких-либо дальнейших намерений. Но одного этого прикосновения хватило, чтобы он откатился от нее, поскольку живот от этого касания сжался только сильнее. Нет. Он не знал почему, но его тело, казалось, кричало об этом. Нет. Когда ранним утром взошло солнце, а вся та боль внутри него не утихла, он все равно поднялся и отвлекся на повседневные дела. — Тебе не нужны очки? — спросила его Молли, когда он читал утреннюю газету. Нет. Нет, не нужны. Его глаза, казалось… казалось, пришли в норму, правда. Это было странно, очень странно, но недостаточно странно, чтобы искать ответы, когда столько других вещей занимали его ум. Например, этот скользкий, густой пот, заставлявший его менять нижнее белье по четыре раза в день. Или постоянный жгучий жар внизу живота. Все вокруг казалось таким резким, таким громким — и в то же время очень, очень далеким. Слова никогда не давались ему так легко, но теперь большую часть времени он лишь мычал и угукал. И это отвращение, когда Молли — его прекрасная Молли — касалась его руки или целовала в щеку… Он не говорил с ней об этом. Молча надеялся, что все просто возьмет да пройдет само, если игнорировать, но единственное, на чем мог сосредоточиться его разум, — это огонь, что пылал и извивался внизу живота, и письмо Ганнибала в ящике. Джек приехал, как и предсказывало письмо, и Уилл хотел сказать ему, чтобы он убирался и никогда не возвращался. Хотел ударить прямо промеж самодовольных глаз, пригрозить и предупредить, чтобы никогда, никогда больше не приближался к его семье. Но он этого не сделал, потому что помимо его загадочного физического недуга была одна неотступная навязчивая мысль, которая колола его, пронзала, сжирала каждую секунду с тех пор, как он вскрыл то письмо. Письмо Ганнибала. Дело Зубной Феи. Джек хотел, чтобы он поехал. Молли хотела, чтобы он поехал. Ганнибал просил его не ехать. А Уилл — он не хотел ехать. Не хотел. Он не мог. Но он должен был поехать. Должен был. Он должен. Должен. Должен. ДОЛЖЕН. БЫЛ. ПОЕХАТЬ. Той ночью Уилл резко сел в постели и спешно, на цыпочках, прошел в ванную, не включая свет. В пятый раз за ночь он подставил пылающее лицо под ледяную воду и уставился на покрасневшие веки вокруг налитых кровью глаз. Он должен был ехать. Почему — не имело значения. Он должен был вернуться в Балтимор.