Mark me not a Savage : [ не считай меня зверем ]

Балтиморская государственная лечебница для душевнобольных преступников. Уилл прошел мимо охраны, позволив проверить карманы на наличие острых предметов, и вдруг смог дышать чуть свободнее. Грудная клетка словно расширилась, ослабив давление на ребра, и одновременно он ощутил нечто за тазом — ноющее и приятное одновременно, словно кто-то затягивал шнур вдоль его промежности. Он сглотнул и продолжил идти, едва замечая знакомые стены, которые когда-то были его собственным пристанищем. Последние дни прошли в дороге, на местах преступлений и в пустых гостиничных номерах. Он сидел на двуспальной кровати с членом в руке, лениво поглаживая его, пока тело твердило: нет, нет, нет, этого недостаточно. Укрывшись в постели, он смотрел на телефон, позволяя пальцам зависнуть над именем Молли на экране, прежде чем сдаться. Его сознание все это время было не с ним — погруженное глубоко внутрь, существующее в состоянии транса. Как будто его тело и разум неосознанно решили, что нечто вроде сцены убийства — целой семьи, убитой в своих кроватях, — больше не стоит его усилий. Работа и жена тоже больше не попадали в диапазон той несфокусированной, судорожной массы безумной внутренней энергии, бушевавшей в нем. И эта мысль была, что пугающе, не настолько разрушительной, насколько должна была быть. По правде говоря, она почти его не волновала. Прибыв на место, он сделал то, чего от него ожидали, но с честностью, совершенно на него не похожей, признался себе, что приехал не из-за дела. Зубная Фея. Семьи. Они занимали его мысли не дольше половины секунды. Он побывал в доме, увидел трупы, почувствовал запах крови. И как же все-таки сильно он ее чувствовал, эту кровь. Воссоздание места преступления заняло у него считанные минуты. Он вообще никогда не работал настолько быстро. Но он был здесь не ради работы и с трудом заставлял себя концентрироваться. Он посылал радиоволны в другом направлении, следовал за ними, и хотя не был уверен, ради чего именно приехал, его разум клокотал из места, лежащего за гранью понимания. Теперь у него постоянно было мокро между бедер, и как бы часто он ни прикасался к собственному телу в одиночестве гостиничного номера, это не приносило облегчения ноющим костям и безумию в голове. Он мог продолжать и продолжать, словно изголодавшийся по прикосновениям подросток за запертой дверью, но это не заглушало беспокойную жажду, тлевшую в животе, глубоко в самом нутре. Письмо, которое он обещал сжечь, лежало во внутреннем кармане пиджака, напевая воображаемую, теплую песню у его груди. Он не смог расстаться с ним: ощущение его присутствия было мягкой лаской для беспокойной, давящей боли в сознании. Оно казалось единственным, что удерживало его в реальности и не давало уплыть за пределы притяжения собственного тела. Привязывало к одному месту. Каждый шаг, каждый вдох, каждое движение пульсировали одной и той же мыслью в стволе мозга. Балтиморская государственная лечебница. Балтиморская государственная лечебница. Блядская Балтиморская государственная лечебница. Ганнибал был там. Да, конечно, об этом факте он знал. Это осознание не стало запоздалой мыслью — нет, Уилл знал, что ему нужно увидеть именно его. Что дело тут не в расследовании. Не в дурацком деле. Но в чем именно состояла причина, он, казалось, не мог ни сформулировать, ни придать мысли форму в голове. Каждый раз, думая о нем, даже мельком, пусть даже просто о его имени, разум выл в яростном отчаянии, разрывая его и сотрясая кости до корней зубов. Вопрос «почему» оставался без ответа и не имел значения. Все, что он знал: Ганнибал был причиной, по которой его разум скребся изнутри о череп, как запертый бешеный шимпанзе. Он должен был увидеть его — он знал это каждой клеточкой своего существа. Он даже не был уверен, что хочет этого. Нет, на самом деле он был точно уверен, что не хочет видеть этого человека. Он не забыл всего, что между ними произошло. И не зря так усердно работал все эти годы, пытаясь двигаться дальше, к нормальной жизни с нормальной семьей. Но это не было осознанным решением. Он должен был увидеть его, должен, должен, должен — правда, правда должен. Эта мысль царапалась, скреблась и впивалась кровавыми когтями, пока выбор перестал быть выбором. Джек согласился быстро. Уилл знал, что тот надеялся на такой поворот событий с той самой минуты, как их глаза встретились в снегу у его дома. Ему нужен был и эмпатичный мозг Уилла для дела, но также и интимное знание Ганнибалом ума настоящего серийного убийцы. Без домыслов. Место в первом ряду, так сказать. И он знал, что у Уилла, как ни у кого другого, были самые большие шансы вытянуть такую информацию из печально известного каннибала. Когда они встретились у входа в длинный коридор, Джек протянул Уиллу папку с делом, и тот взял ее липкими, судорожно сжимающимися пальцами. Папка. Пот стекал по его спине под рубашкой, пока они шли по длинному коридору. Разум Уилла, казалось, то проваливался, то выныривал из густого, горячего тумана, заглушавшего воспоминания о том, зачем он вообще здесь. Дело. Папка. Семья. Он с трудом сглотнул, ощущая распухшие железы. Джек сообщил ему, что теперь больницей руководит Алана Блум и что они заглянут к ней в кабинет прежде, чем он сможет совершить визит. Уилл кивнул, почти не осознавая сказанное. Навестить Алану Блум. Навестить Ганнибала. Ганнибала. Ганнибала. Алана пожала ему руку. Тепло, всегда сопровождавшее ее взгляд, словно исчезло, скрывшись за чем-то жестким, непроницаемым, будто за стеклянной пеленой. Он едва это заметил. Он вообще едва что-либо в ней заметил. Ни строгий костюм, ни трость у ее стола, ни засохшие фиолетовые пятна от фломастера на запястье, говорившие о детских раскрасках. Все это и многое другое он бы отметил всего несколько дней назад. Теперь же он смотрел сквозь эти стеклянные глаза затуманенным взглядом, пока они втроем вежливо, но скованно обменивались репликами. Джек без приглашения устроился на одном из двух кресел для посетителей, и Алана последовала его примеру, опускаясь в кресло за своим столом. Уилл сел, уставившись в пустую точку на стене, и слушал, как они обсуждают дело Зубной Феи, убитые семьи, а потом, по какой-то причине, новую систему кондиционирования воздуха в тюрьме. Он слышал слова, ощущал, как они пролетают мимо, и видел, как они утекают в слив его сознания. Он судорожно сжимал пальцы у тела. Ногтями впивался в ладони. Пребывание здесь, казалось, причиняло ему меньше боли, но тоска становилась все сильнее. Внутри него словно шумел гул, исходивший из глубины костей и бивший, как африканский барабан, в ритме, которому его тело жаждало подчиниться. Ему нужно было идти, идти, идти, идти. — Когда я уже пройду? — выпалил он, перебив Алану на полуслове и подавшись вперед на краю кресла. Наступила ошеломленная тишина и быстрый обмен многозначительными взглядами между Джеком и Аланой. Она поджала губы и прищурила глаза — в выражении, показавшимся тонкой смесью удивленной и раздраженной обеспокоенности. Прелестный спектр эмоций, совершенно ускользнувший от Уилла. Возможно, его поведение и вправду было более неуместным, чем обычно, но он думал лишь о том, что ждет его впереди, чувствуя щекочущую струйку скользкой влаги, стекающую по внутренней стороне бедра. Он, должно быть, выглядел больным — раскрасневшимся и дрожащим, с каплями пота на кончиках растрепанных кудрей, но если кто и заметил, то не проронил ни слова. Влажные круги под мышками спишут на нервы. А неловкость ведь и так всегда шла с ним рука об руку. — Скоро, — сказала Алана спустя несколько секунд, с ноткой властной отстраненности в голосе. — На полную герметизацию камеры Ганнибала уходит около двадцати минут. Уилл услышал это имя, прорезавшее густой туман в голове, и оно расчистило путь его рассеянному вниманию. Его слух насторожился, как у собаки, услышавшей открывашку для консервов. — Герметизацию? — сказал он, и голос прозвучал хрипло и громко, отражаясь от бетонных стен. — Зачем? Его взгляд беспокойно метался между Аланой и Джеком, впервые с момента прибытия видя их по-настоящему четко. Стопами он нервно постукивал по полу, а руками впился в подлокотники. Алана пожала плечами, не замечая странного нетерпения перед собой. — Мера предосторожности, — сказала она, слегка покачав головой. — Лектер — чистокровный альфа, и по закону мы обязаны защищать его и себя от любых всплесков его гормонов. Мы не можем рисковать, даже с бетами. Дыхание Уилла остановилось, но он осознал это лишь тогда, когда мир поплыл перед глазами. В голове кружилась одна и та же мысль; слова проносились как на карусели, возвращаясь снова, и снова, и снова, словно пленка, непрерывно перематывающаяся и проигрывающаяся сначала. Лектер — чистокровный альфа. Лектер — чистокровный альфа. Лектер — альфа… альфа. Альфа. Он альфа. — Воздух, которым он дышит, поступает по фильтрованному воздуховоду, и все отверстия вроде переходных в стекле полностью загерметизированы. Он может общаться через микрофоны, установленные в комнате. Обычно мы не утруждаемся всем этим, когда там только персонал, но с посетителями мы не можем рисковать. Бедра Уилла дрожали от усилия сдержать себя… сдержать… от необъяснимого порыва закричать, взвыть, словно какое-то животное. Он прикусил губу, чтобы заглушить всхлип, подступивший к горлу. — Вам приходится делать это каждый раз, когда кто-то посещает доктора Лектера? — спросил Джек Алану, поднеся к лицу кофейную чашку. Ее губы дрогнули, и она кивнула ему без энтузиазма. — Сейчас это стандартная процедура по всему миру, — сказала она, — с тех пор как в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году альфа навестил очень невменяемую заключенную-бету, которая прямо на месте проявила себя как омегу. Ее по закону пришлось отдать этому альфе. Это была просто катастрофа. — Еще какая, — негромко согласился Джек, не выдавая, знал ли он об этом случае раньше. Алана взглянула на наручные часы. — К счастью, Ганнибал — единственный проявившийся заключенный, который у нас здесь есть, — небрежно заметила она, заводя маленькие часики двумя длинными ногтями. Ни один из них не заметил, как на шее Уилла пульсирует толстая вена. Ни один не увидел, как дернулся его кадык, когда он сглотнул, а потом сглотнул снова, будто пытаясь протолкнуть в горле нечто неосязаемое. Никто не заметил его покрасневшие, ищущие глаза, его подрагивающие губы, открывающиеся и закрывающиеся, сухие от воздуха в кабинете. — Г-Ганнибал — альфа? — прохрипел он, едва слыша самого себя из-за бешеного стука крови в ушах. — О да, — кивнула Алана, приподняв бровь, словно мысль об этом была лишь досадной мелочью. Джек тоже, казалось, ничуть не был потрясен. Когда-то, много лет назад, это, должно быть, стало новостью на первых полосах. — Он хорошо скрывался, да? Никто из нас не знал. — В голосе Аланы теперь сквозила угроза, обида. Она ведь делила с ним постель, делила еду, его дом, его жизнь. И все это оказалось притворством. Уилл почувствовал вспышку горячего безумия при этой мысли, пока густой туман превращался в ослепительную, яростную вьюгу. Он вонзил ногти в ладони еще глубже, пока не почувствовал, как горячая кровь стекает по коже. — Задним числом все кажется таким очевидным, — добавил Джек, допивая кофе. — Обостренные чувства, сила и скорость, этот его интеллект. Мы должны были заметить признаки, если бы это не было такой редкостью. — Джек посмотрел налево, где Уилл представлял собой потный, дрожащий комок. Он, вероятно, выглядел так слишком часто, чтобы сейчас это бросалось им в глаза. — Что ты знаешь об альфах и омегах, Уилл? — спросил Джек, и Уилл покачал головой, напрягая мышцы шеи. — Почти ничего. Только то, что пишут в учебниках, — сказал он сдавленным голосом, пока его глаза становились все шире и безумнее. — Ну, по крайней мере, ты знаешь об их существовании, — безучастно заметил Джек. Уилл кивнул. Один раз. И еще. И снова — как нервный тик. Он что-то изучал о них на биологии двадцать лет назад. — Это крайне редкое явление, — продолжила Алана, наблюдая за постукивающими пальцами на его коленях и, несомненно, записывая это в папку «нервозность», которую Уилл, по понятным причинам, должен был испытывать перед встречей со своим бывшим психиатром. А Уилл уже понятия не имел, куда это записывать. — Он был альфой все это время? — спросил он слишком высоким голосом, и Алана кивнула. — Альфы проявляются в предподростковом возрасте. Омеги раньше проявлялись в ранние двадцать лет, в период наибольшей фертильности, но в современности они часто проявляются только при встрече с совместимым партнером и если находятся в правильном физическом и ментальном состоянии. — А обычно они не находятся, поэтому этот вид и вымирает, — добавил Джек, переводя внимание на Алану за столом. — Ты знала, что мужчина-омега может проявиться аж вплоть до пятидесяти, потому что их бесплодие делает возраст несущественным? Она наклонила голову, и по ее красивому лицу скользнула тень веселого удивления. — А вы подготовились, — отметила она, и Джек вздохнул, поджав губы. — Я пообещал себе больше никогда не ошибаться в таких вещах. Нет ни одной книги по этой теме, которая бы не прошла через мои руки, уверяю тебя, — сказал он. Никто из них не заметил, как Уилл стиснул челюсти, прожигая взглядом дыру в журнальном столике. Раздался писк телефона, и Алана перевела взгляд на экран. — Он готов, — объявила она, поднимаясь с кожаного кресла. Ее движения все еще были неуклюжими, поскольку бедра не поворачивались автоматически вместе с остальным телом. Уилл этого не заметил. Он был захвачен парящим туннельным зрением, следуя за Джеком, пока его рука лежала на внутреннем кармане поверх письма. Джек поднял со стола забытую толстую папку с делом и протянул ее Уиллу. Тот взял ее дрожащими пальцами, оставляя на бумаге влажные отпечатки. — Если доктор Лектер захочет помочь нам, покажи ему папку, — сказал он, и Уилл закивал, мелко и быстро, слишком много раз. Они шли по длинному коридору, и с каждым шагом Уилл чувствовал, как сердце подпрыгивает все выше, а боль в костях отступает на задний план сознания. — Доктор Блум, — нарушил тишину Джек. — Уилл сможет передать доктору Лектеру папку, если комната герметизирована? Алана фыркнула — почти хохотнула — пока шла довольно уверенно, пусть и не быстро, без трости. — Если он согласится помочь, в чем я искренне сомневаюсь, — сказала она, вызывающе проведя языком по зубам. Челюсть Джека сжалась, но голос оставался ровным. — Даже так… — сказал он, и Алана вдохнула через нос. — Да. Лоток для передач все еще открыт. Уилл и Ганнибал уже знакомы — слишком хорошо, могу добавить, — так что я готова пойти на этот риск. Уилл не поднял взгляда на ухмылку, которую она едва скрыла за небрежным тоном. Не намеренно. Честно говоря, он ее даже не услышал. В груди у него грохотал пульс, ритм, спасительная нить, за которой он следовал. — Хорошо, — кивнул Джек, и они подошли к последней из дверей; между кабинетом Аланы и Ганнибалом их было пять. Теперь ей оставалось лишь открыть замок. — Помни, о чем мы говорили, Уилл. И не забудь папку, — прошипел Джек ему на ухо, постукивая пальцами по бумагам в его руке. Он не помнил, о чем они говорили. Он даже не помнил, что они вообще разговаривали. Охранник дал ему дополнительные инструкции — держаться подальше от стекла, не принимать ничего, что предложит Ганнибал, и другие слова, которые, казалось, скользили по краю его уха, прежде чем отскочить, как вода от масла. — Да. Да, я понимаю, — пробубнил он в ответ. Ключ наконец щелкнул в замке. Дверь перед ним открылась. Без сопровождения он шагнул внутрь комнаты и вдохнул. Ох, и внезапно смог дышать.