Mark me not a Savage : [ не считай меня зверем ]

Слова Ганнибала пронзили Уилла насквозь — грубые, подлые, причиняющие почти физическую боль, которая, казалось, раздирала его, обнажая плоть и кости под кожей. Эти слова были произнесены так любяще, хотя были такими, такими жестокими. Уилл больше всего на свете хотел, чтобы они ранили его, оставили синяки, привели в такую ярость, чтобы он мог наброситься, рычать, кусаться и изрыгать огонь в человека, который с таким рвением стремился разрушить его с трудом обретенную семейную жизнь и лишь улыбался при упоминании всего, что было ему дорого. Но даже когда он пытался вызвать в себе это чувство возмущения, оно оставалось лишь далеким видением в объятиях его альфы. Вместо этого он чувствовал тепло, от которого не мог избавиться, находясь в безопасности в коконе сильных рук. Он чувствовал себя защищенным и окруженным заботой, словно его лелеют, и ему хотелось, чтобы такие чувства, учитывая их истоки, заставили его плакать, царапаться, бунтовать… но его окружала знакомая кожа, и грудь под его головой превратилась в белое пушистое облако, на котором он плыл — нежное, теплое и тихое. И он заснул. Они были порознь, когда Уилл проснулся всего часом позже, укрытый тюремным одеялом, натянутым до самых плеч. Он перекатился на спину и сел, опираясь на руки, и заметил своего альфу на дальнем конце матраца; вокруг его талии была обернута тонкая белая простыня, а в руках он держал наполовину съеденный сэндвич. Ганнибал уже наблюдал за ним — взглядом скользнул по его лицу с неприкрытой искрой, зажегшейся в золотистых глазах, когда Уилл сонно моргнул ему в ответ. — Тебе стоит поесть, — сказал он, осторожным движением пальцев пододвигая к нему серый поднос. Уилл окинул взглядом пластиковые стаканчики с водой и безвкусные сэндвичи из белого хлеба с неопределенной намазкой. Судя по запаху — консервированный тунец. — Но знай, мне больно оттого, что я не могу предложить тебе нечто, обладающее… питательной ценностью и вкусом, — произнес Ганнибал с тоской в глазах и неодобрительно сжатыми губами, отрывая хлеб зубами и пережевывая его со слабым, без энтузиазма, движением челюсти. — Если мне когда-нибудь выпадет удовольствие познакомиться с поваром этой больницы, я не премину обучить его тонкостям кулинарного искусства. Уилл глубоко вздохнул, прогоняя всплывший в сознании образ: Ганнибал извлекает органы у связанного, еще живого повара и инструктирует его, как идеально замариновать собственные почки. Он наблюдал, как Ганнибал ест пресный хлеб, и чувствовал неодобрение, отвращение и возмущение, которые его альфа источал по отношению к своей трапезе. Чувствовал до мозга костей, даже не глядя на него. — Для тебя, наверное, пытка — есть такую пищу каждый день, учитывая твою любовь к прелестям в жизни, — сказал он, не чувствуя ничего, кроме их с Ганнибалом общего отвращения, глядя на предложенную еду перед собой. Ганнибал поднял взгляд, и Уилл не упустил того, как полыхнули его глаза при упоминании «прелестей жизни». Он проигнорировал кровь, прилившую к щекам, и уставился прямо на альфу. — И все же ты добровольно выбрал здесь сидеть. Ганнибал тепло улыбнулся его словам; уголки его губ едва заметно дрогнули. — Я закрываю глаза и ем блюда собственного приготовления за собственным столом, — сказал он, демонстрируя это: прикрыл веки и позволил плечам расслабленно опуститься. Уилл знал, что Ганнибалу ничего не стоит оказаться в другом месте, даже будучи запертым в этих четырех стенах. — В твоем дворце разума, — сказал он, и Ганнибал распахнул глаза — более красные, глубокие, темные. — Мы встречались там, — произнес он, наклоняясь ближе к Уиллу, словно подсознательное магнетическое притяжение сводило их вместе. Уилл облизнул губы, глядя на серебристые волосы, резкие скулы, бледную кожу. — Встречались, — признал он. Он никогда не мог забыть те моменты, когда их разумы были сонастроены так совершенно, что они могли ступить в миры друг друга как единое целое. Размытые, слившиеся. Это было самым мрачным и самым освобождающим чувством. Ужасающим. — Когда мы свяжем себя узами, наши встречи там перестанут быть случайными, — сказал Ганнибал с искрой в глазах, откидываясь в прежнее положение и делая небрежный глоток из стаканчика с водой. Уилл смог лишь поморщиться от вопиюще наглой уверенности, стоящей за этими словами, снова перевел взгляд на поднос. Рядом с ним лежали два сложенных куска светло-серой ткани, которые Уилл узнал по цвету. — Думаю, это их способ попросить нас одеться, — прокомментировал Ганнибал со смешком. — Но я полагаю, что это было бы излишним, по крайней мере, еще на какое-то время. Уилл наслаждался близостью Ганнибала, которая после всего случившегося ощущалась именно так, как не должна была. Это был комфорт, теплое одеяло, в которое хотелось закутаться. Спасительная тень под палящим солнцем. Уилл жаждал ненавидеть это чувство самой чистой яростью, на которую был способен, но вся эта горечь терялась в сладком, огненном мерцании густого, туманного аромата осени, зимы и дома. Когда Уилл наклонился вперед, чтобы взять поднос, он уловил другой запах. Тот, что опасно защекотал в ноздрях и заставил мышцы напрячься. Он был на еде. Он был на одежде. — Алана была здесь, — сказал Уилл, вспоминая, что мысль о чьем-то чужом присутствии уже посещала его раньше, до того как он уснул на Ганнибале и в его объятиях. В груди поднялась липкая паника, и он натянул одеяло выше на плечи. Она, должно быть, заходила сюда. — Она же нас видела. Мысль была… умопомрачительно неприемлемой. Даже если они спали, они все равно были связаны, вместе. Чтобы его увидели вот так, с ним — да тем более увидела она… Ганнибал вскинул взгляд к потолку над головой. — Видишь тот красный огонек в углу, Уилл? — сказал он, кивнув на небольшое черное квадратное устройство с ровно горящим красным светом. — Все, что здесь говорится и делается, записывается на пленку, фиксируется и наблюдается охраной, — он упомянул об этом как о неважной мысли, не стоившей лишнего моргания, но Уилл почувствовал, как задыхается от удушающего, колющего страха, который вспыхнул за ребрами, сдавил легкие и заставил щеки гореть обжигающим, невыносимым жаром. — Боже мой. Боже, нет. Нет, нет, нет, — затараторил он, пытаясь выровнять дыхание и не поднимать плечи, пока шок со скоростью лесного пожара распространялся по венам. — Тебе что, наплевать, что за нами наблюдали, когда мы делали то, что делали? — выплюнул он в сторону Ганнибала, который спокойно потягивал из пластикового стаканчика чуть теплую воду и наблюдал за ним янтарными глазами. — В том, что мы сделали, нет ничего постыдного, — сказал Ганнибал, тщательно подбирая слова. — Но признаю, сама идея несколько… навязчива. «Навязчива». Он назвал произошедшее «навязчивым». В то время как это было откровенным нарушением. Ведь кто знал, что произойдет с такими записями? — Боже. А вдруг они покажут все Молли? — прохрипел Уилл, скорее самому себе, вцепляясь пальцами в волосы на висках и опуская голову между коленями. Он мог себе это представить. Молли стоит в аппаратной, глядя, как он и Ганнибал делают то, что они делали. Слезы в ее глазах, прежде чем она отвернется и выбежит из комнаты. Он пытался выстроить эту сцену в голове, представляя, как она кричит, вопит и с разбитым сердцем пинает стул. Он отчаянно искал в себе это чувство опустошения, вины, горя, но даже когда его кожа пылала от стыда, ему было трудно почувствовать что-либо, кроме приятного тепла, исходящего от его тела, пока он сидел рядом с Ганнибалом. — Сомневаюсь, что они будут настолько жестоки, чтобы показывать подобные записи твоей жене, — сухо констатировал Ганнибал, протягивая ему нетронутый сэндвич с подноса. — Ешь. Уилл ел, не чувствуя вкуса, и пил, ощущая привкус пластика от стаканчика. Это не имело значения. Он изначально не был голоден или пить тоже не хотел. Он чувствовал лишь неуклонно нарастающий жар за тазом, растущую влагу на матраце, полунапряженный член, прижатый к бедру. И Ганнибал — он сидел там со своими растрепанными волосами, обнаженной грудью и пальцами ног, выглядывающими из-под простыни. Внутри него зверь скулил, высоко и отчаянно, требуя своего альфу. Он отряхнул это чувство, резко и решительно, пока доедал свой дурацкий, бесполезный сэндвич и старался не чувствовать взгляда Ганнибала на своем горле или красной точки камеры на затылке. — Это безумие, — прохрипел он, чувствуя, как сэндвич неприятно опускается в желудок; он сильнее сжал пальцы в волосах, забившись под одеяло. Спустя мгновение тишины он скосил глаза и увидел, что Ганнибал смотрит на него с любопытным беспокойством, скрытым под темной-темной хищной похотью. — Как ты узнал, что я омега? — спросил Уилл, проглатывая застрявший в горле сухой хлеб. Ганнибал моргнул, словно выходя из транса, не сводя кроваво-золотых глаз со своего омеги. С этими голыми пальцами ног, шевелящимися под простыней, он казался таким же безобидным, как греющийся на солнце лев. — Я не был уверен, я же говорил тебе… — начал он, но Уилл вскинул руку — Ты подозревал. Почему? — потребовал он, плотно запахивая одеяло у горла, чтобы скрыть каждый дюйм кожи. Краем глаза он видел яркую точку камеры, которая заставляла его горбиться от дискомфорта. — Этому способствовал ряд обстоятельств, — сказал Ганнибал после минутного раздумья. — Во-первых, ты выдающийся эмпат. — Восхищенный прищур этих глаз заставил кожу Уилла напрячься. — Твой талант заключается в том, чтобы видеть людей в их истинном обличье и понимать их мотивы, эмоции и намерения, не нуждаясь ни в едином слове, — Ганнибал наклонился ближе, опустив веки и склонив голову, чтобы вдохнуть запах Уилла у самого его плеча. — И что? — спросил Уилл, инстинктивно придвигаясь ближе и чувствуя, как веки трепещут от приближающегося жара, хотя знал, что ему следует отстраниться. Ганнибал улыбнулся, обнажая за губами один клык. — Это весьма первобытное качество, инстинкт, — он практически замурлыкал от удовольствия и самодовольства. — Именно это я в тебе распознал. Этот звериный дух. Губы Уилла разомкнулись от неприкрытого обожания в тоне Ганнибала и отчетливого проблеска возбуждения, пробивавшегося сквозь слова. Он резко вдохнул; во рту пересохло, а глаза расширились, когда из груди Ганнибала, из-под кожи и костей, донеслось мягкое мурлыканье. — Собаки тяготеют к тебе, потому что ты понимаешь их нужды, — сказал он. — Ты говоришь на их языке. — Губы Уилла дрогнули при упоминании его собак. Чувство гордости и скорби одновременно промелькнуло в нем, когда он снова посмотрел на Ганнибала, беспомощно завороженный его речами. — А еще твоя потребность в уединении, твоя любовь к природе, твое предпочтение заманивать, а не охотиться. Слова были теплыми, почти осязаемыми на коже, словно поцелуи на обмороженном месте. — Боже, — Уилл прерывисто сглотнул, крепче сжимая пальцами одеяло вокруг своего тела. Ганнибал вытянул ноги, обнажая сильные, покрытые волосами голени, выглядывавшие из-под простыни. — И отсутствие волос на теле… — добавил он как бы невзначай, с ноткой поддразнивания, и Уилл резко поднял голову, чтобы насупиться на него. — Я могу отрастить бороду меньше чем за неделю, — огрызнулся он, проводя рукой по многодневной щетине на подбородке. Он был омегой, но ни в коем случае не женоподобным. — Но остальная часть твоего тела гладкая и миниатюрная. Изящная, — произнес Ганнибал констатирующим тоном, если бы не затаенный жар в уголках глаз. Уилл увидел это и оскалился на него. — Я не миниатюрный. Я среднего телосложения, — сказал он, и от этого намека на его скулах проступил яркий румянец. Ганнибал улыбнулся, обнажив зубы, и едва заметно провел языком по нижней губе. — «Средний» — не то слово, которое я бы использовал для твоего описания, — произнес он, скользя тигриным взглядом по румянцу на шее и лице Уилла. Уилл отвернулся, фыркнув и обхватив себя руками за талию. Он был меньше Ганнибала, да. Во всех мыслимых смыслах, безусловно. Но он не был миниатюрным. И не был изящным, чтоб его. — Был ли этот ответ на твой вопрос исчерпывающим? — осведомился Ганнибал, и Уилл бросил на него резкий взгляд. — Ты мог бы рассказать мне о своих подозрениях. Было время, когда мы довольно много разговаривали, — сухо напомнил он Ганнибалу, игнорируя проблески самоуверенности, которая всегда сквозила в самообладании альфы, даже под этим похотливым, тигриным взглядом. Уилл заметил, как Ганнибал на мгновение опустил глаза, прежде чем снова встретиться с его глазами. — Я хотел, чтобы это застало тебя врасплох, — ответил он, и его лицо смягчилось от искренности, а Уилл на мгновение закрыл глаза. — Тебе было любопытно посмотреть, что произойдет, — произнес он вполголоса, вспоминая те жестокие времена, когда уже слышал эти слова. Но Ганнибал один раз качнул головой и задумчиво прижал пальцы к губам, прежде чем заговорить. — Знай ты обо мне, ты мог бы решить никогда не переступать порог этого учреждения, — ответил он, и Уилл почувствовал, как у него пересохло во рту. Ганнибал сделал все, что было в его силах, чтобы заявить на него права, чтобы обладать им, чтобы пробудить в нем зверя, в этом он не сомневался — и эта мысль пугала его. А также заставила почувствовать жар. Очень, очень сильный, нестерпимо сильный жар. Он отозвался острой резью глубоко внизу живота, и струйка смазки испачкала одеяло вокруг его бедер. Это просто происходило, вне его контроля. — Неужели в этом и заключается суть омеги? — простонал Уилл от разочарования, ерзая и ворочаясь на грязном матраце. Ганнибал на мгновение раздул ноздри, прежде чем их глаза встретились. Оба знали, к чему все идет, и остановить это было невозможно. — Тебе еще многое предстоит узнать о себе, Уилл, — сказал он, неосознанно прикусывая нижнюю губу. — И как только твоя течка закончится, я научу тебя всему, что тебе нужно знать. Уилл услышал, как дыхание Ганнибала стало сдавленнее, не таким свободным, и почувствовал, как его собственное подстраивается под этот ритм. — О, я все прекрасно понимаю, — сказал Уилл, стараясь, чтобы голос не дрожал, пока позволял теплому одеялу сползти на пару сантиметров с плеч. — Я раб собственной биологии и своих репродуктивных органов. Я животное. Ганнибал не упустил из виду полосу обнажившейся кожи, Уилл почти физически ощутил его голодный взгляд как прикосновение. Однако нить их беседы не оборвалась. — Напротив, Уилл, — возразил Ганнибал, — становление альфой или омегой ничего не отнимает у твоей личности. — Его глаза горели так глубоко и страстно, что это напомнило Уиллу те времена, когда они говорили об Италии, искусстве, кулинарии и Древней Греции. Тогда это была лишь искра. Теперь — адское пламя. — Однако это открывает дополнительный уровень глубины в сознании. Тот, что всегда был там, но никогда не проживался по-настоящему. Предлагает тебе самую истинную форму самопознания. Это честный, чистый инстинкт. Оба они медленно подались вперед на матраце; их грудные клетки тяжело вздымались, а зрачки расширились, когда Уилл почувствовал, как из его тела вытекает очередная струйка смазки. Ганнибал вдохнул, стиснул зубы и приподнял один уголок губ. — Это не делает нас меньше — напротив, гораздо большим, — почти прошептал он, не разрывая зрительного контакта, в то время как Уилл заметно вздрогнул от его слов и выгнул шею в инстинктивном приглашении, которое он еще не был готов ни озвучить, ни осознать. Веки Ганнибала почти затрепетали, он придвинулся еще ближе на кровати, но Уилл фыркнул на его слова, цепляясь за свое достоинство и одеяло вокруг тела. — Честный и чистый, — буркнул он, тяжело сглотнув и покачав головой, сжимаясь в комок. Ганнибал оттолкнул поднос от кровати босой ногой, прежде чем сесть рядом. — Мы инстинктивно знаем, что для нас благо, — мягко произнес он, протягивая руки, чтобы взять лицо Уилла в ладони. Взгляд у него был горящим, одновременно полным похоти и гнева. Кожа Уилла снова искала и льнула к его прикосновению. — Благо для нас? — спросил Уилл с немым возмущением. — Я не более чем дрожащий, безмозглый беспорядок. — Он стянул одеяло с колен, чтобы показать, как они трясутся от томления. — Бытность омеги пробуждает желания, которых у меня никогда… Но сильные пальцы, легшие на голую кожу под коленной чашечкой его дрожащей ноги, заставили его замолчать, и Ганнибал запечатлел поцелуй у него под ухом. Запах костра на зимнем пляже, с обветшалым деревом и соленым пламенем, был достаточен, чтобы Уилл жадно уткнулся носом в горло Ганнибала. — Оно не пробуждает, Уилл, оно лишь обнажает, — произнес Ганнибал, касаясь губами его ушной раковины. — Никакого притворства. Никакой этики. Никаких сомнений. Они оба на миг отпрянули, чтобы тут же снова броситься вперед, ища губы друг друга, словно притягивающиеся магниты в эпицентре бушующего шторма.