Mark me not a Savage : [ не считай меня зверем ]

Уилл спустился по каменным ступеням лестницы, ведущей к главной улице внизу; его прищуренные глаза не замечали ничего, кроме того, что находилось прямо под ногами. Свет был ослепительным, а воздух холодил кожу лица, наполняя спертые легкие кислородом. Нефильтрованным. Кругом были машины, велосипеды и люди — разрозненные, беспрепятственно обтекающие его, пока он шел, шел и шел, не имея ни секунды, чтобы остановиться и подумать, куда податься. Он не осознавал, что переходит дорогу, пока нечто блестящее, красное и массивное едва не задело его бедро; он вздрогнул от резкого гудка прямо над ухом. Но он шел дальше и продолжал идти, и с каждым шагом ощущал эту тягу. Что-то тянуло его разум, что-то тянуло его тело — так же явственно, как если бы чьи-то руки в самом деле касались его кожи и его мозга, и нетрудно было догадаться, чьи именно руки. Уилл смотрел на бетон, проплывающий под подошвами, на проносящиеся мимо клочки травы и одного прыгающего, наглого голубя. Ему нужно было выбраться из того кабинета, подальше от любопытных глаз и приборов. Он знал Алану, даже доктора Хэммингса в какой-то степени, но их компания ощущалась как общество совершенно чужих людей, не желающих и не способных понять работу его животного разума, который все еще отчетливо в нем присутствовал. Как, впрочем, и его человеческий разум — забытый и ставший загадкой даже для него самого. Они смотрели на него, желая найти решение, лекарство, способ для него жить без своего альфы — и даже вне течки одна эта мысль заставляла зверя внутри него содрогаться от негодования. Он чувствовал тошнотворную дрожь под кожей, яростную пульсацию в висках, нарастающий гул крови в жилах, взывающей к одному-единственному человеку. Уилл же, человек с семьей, мог бы написать целую книгу причин, по которым уйти — это единственный правильный для него путь. Он помнил, как выбрал тихую семейную жизнь и бесконечные снега, чтобы прятаться за ними. А еще помнил, отчетливее всего на свете, тот поцелуй, которым Ганнибал одарил его лишь вчера, говоря о своих чувствах романтической любви. Он поджал губы, носком ботинка пнув пустую пивную банку. Эта изнурительная борьба разума и сердца началась в тот самый миг, когда он впервые встретился взглядом со своим истинным. Теперь он не был уверен, принадлежат ли ему вообще эти части. Он нашел пустую скамейку в пустынном парке и тяжело опустился на нее, беспокойными пальцами нащупывая в кармане пальто телефон. Он включил маленькое черное устройство, вбил пароль, игнорируя многочисленные пропущенные вызовы и сообщения, всплывающие на экране, и пролистал адресную книгу. Нужное имя нашлось быстро. Оно выглядело странным, взирая на него так буднично в дешевой подсветке дисплея. Он нажал на зеленую кнопку прежде, чем успел остановиться и подумать. Гудок прозвучал всего дважды, прежде чем она сняла трубку; в ее голосе чувствовалась тревога. Она звучала так знакомо, словно он звонил подруге детства после долгих-долгих лет разлуки. — Молли? — произнес он и услышал в динамике у самого уха ее глубокий вздох облегчения. — Уилл, слава богу, — ответила она, ликуя и одновременно тревожась — истинно материнская черта. — Я уже собиралась нанять сиделку для собак и прыгнуть в самолет. Врач сказал мне, что у тебя брюшной тиф, но они не позволяли мне поговорить с тобой… Уилл уперся ногой в качающуюся ветку, пока ее голос отдавался эхом в его ухе. Он не потрудился вспомнить, какой должна была быть его выдуманная история. Он не был силен в таких вещах. — Нет, Молли, это… я в порядке. Я не болен, — вставил он, глядя на белые облака над головой. Как бы он ни приукрашивал правду, вред все равно будет нанесен. — Что случилось? Ты возвращаешься домой? — голос Молли звучал нетерпеливо, откуда-то издалека. Больше всего его ранило то, что ему не было так больно, как должно было быть — находиться так близко и так далеко от нее. Его Молли. Его подруга. Его сестра. Его милая, добрая Молли, которая никогда не переставала улыбаться, бороться или пытаться. Она была солнцем там, где он был луной. И там, где Ганнибал был темной, непроглядной бездной. — Я хочу. Но не могу, я… — сказал он и закрыл глаза. Внутри натянулась железная нить, она дергала и тянула, пока кожа искала и жаждала теплого прикосновения сильных рук его альфы. Даже разговаривая со своей доброй, дорогой Молли, он представлял, как возвращается на тот матрац, видя эту улыбку вокруг острых-острых зубов. — Что не так? Скажи мне, пожалуйста. Что бы это ни было, мы… — затараторила она, обеспокоенная, добрая… Он наблюдал за облаками, и зверь внутри него вызывающе завыл на голос на другом конце провода. Он опустил взгляд на свои колени, одновременно желая увидеть ее и не говорить с ней вовсе. — Я омега, — прервал ее Уилл, его голос звучал тихо, но отчетливо. Он облизал сухие губы и поставил одну ступню на носок другой. В трубке воцарилась тишина. Мертвая тишина. Он не слышал даже дыхания, пока Молли резко не вдохнула в трубку, на мгновение напугав его. — Ты… — выдохнула она, запинаясь на этом слове. Уилл мог отчетливо представить ее: она стоит на их кухне с телефоном у уха, не видя ничего, кроме бесконечной пустоты, пока смотрит в окно с открытым ртом и широко распахнутыми глазами. — Я омега, — повторил он и услышал ее вздох. Звук был цельным, долгим, заканчивающимся чем-то похожим на смешок, и его кожа плотно, туго обтянула тело. Она испытала облегчение, осознал он, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом, потому что он не был ранен или искалечен. Она не понимала, так же как не понимал и он сам, что значит проявиться для альфы. — Ты проявился? Проявился в тюрьме? — спросила его Молли, и Уилл провел языком по нёбу. — Вроде того, — ответил он. Он чувствовал себя подлецом из-за того, что не рассказал ей о письме, но не мог найти в себе сил начать с самого начала историю, которая, казалось, завязалась еще десятилетия назад. В его сознании вспыхнул золотистый отблеск тигриных глаз. — Ну… видимо, в тебе все-таки есть что-то от собаки, — сказала Молли; это была милая попытка разрядить тяжелую обстановку, но лишь разбивающая его сердце вдребезги. — Как это случилось? Ты проявился для кого-то, кого встретил там? — храбро спросила она, и Уилл почувствовал, как горло перехватило от той обнадеживающей искорки, что окрасила ее нежный голос. Он тяжело сглотнул, стараясь не представлять ее прекрасное лицо, заплаканное и раздавленное. — Я проявился для Ганнибала, — произнес он на одном дыхании, отвечая ей честно. На мгновение снова воцарилась тишина, пока Уилл разглядывал облако в форме рыбы. — О. Ого, я… Ганнибал… — пробормотала Молли, и Уилл крепко зажмурился, борясь с несправедливой пульсацией в висках. — Я не знал, что я омега. Молли, я понятия не имел, что это произойдет, — сказал он ей, не понимая, почему чувствует необходимость объясниться. С чего бы ей, в самом деле, думать… — Нет, конечно нет, я знаю, что это происходит не по воле человека, — успокоила его Молли, будто это он был тем, кто нуждался в утешении. — Нет, — выдохнул он, почесывая руки под свитером; ткань казалась грубой на его чувствительной коже. — И что же произошло? Тебя держали в больничном крыле? Лечили симптомы течки? — спросила Молли, и Уилл почувствовал, как сердце и все внутри падает и разбивается на миллион осколков. Он любил Молли за то, какой она была. Она была светлой, невинной, была рядом и верила, что он примет правильные решения. Не то что Ганнибал, который, напротив, всегда поощрял его становиться худшей версией самого себя. Она была на другом конце спектра. Он хранил молчание, гадая, что случится, когда она узнает правду. — Должно быть, тебе пришлось нелегко, Уилл, — нарушила она тишину неуместным сочувствием. Сочувствием к боли, которая не была его собственной, в полном неведении о той боли, что терзала его на самом деле. Уилл хотел бы заплакать. Это было бы подходящим проявлением его привязанности и вины. Но за глазами не было слез, которые можно было бы выдавить. — Молли… — попытался он снова, но ее голос перекрыл его. — Что случилось, Уилл? Почему я не могла тебя навестить? — настойчиво спросила она; он лишь затаил дыхание и выдохнул. Облако-рыба теперь превратилось в рожок мороженого. — Я был не в больничном крыле, — заговорил он медленно, прищурившись. — Я был с ним. — Его голос сорвался почти на шепот. Пальцы коснулись царапины на ключице под свитером — следа от острых зубов. — Я был с Ганнибалом во время течки. На этот раз молчание на другом конце провода затянулось, и он представил, как она нахмурилась. Она пыталась понять, что он имел в виду, что еще это могло значить, кроме того, чем оно определенно казалось. — Молли, другого выхода не было, — добавил он; голос прозвучал куда более безжизненно, чем он надеялся. Он посмотрел на свои пальцы. На них была кровь из ранки, которую он расцарапал. Молли запнулась: — О. О, так… вы, значит?.. То есть ты и он… Он поднес палец к губам, слизывая кровь. Этот вкус был слишком знаком его языку. Он воскрешал в памяти образы зубов на губах и коже, точно так же как ее вопросы вызывали видения его самого, прижатого к столу, к кровати, к стене. — Мне так жаль, — произнес он в трубку почти неслышно. Он услышал, как она порывисто вдохнула — знак того, что она осознала, что именно он пытается ей сказать. Уилл наблюдал, как две утки гоняются друг за другом из-за хлебной корки, пока Молли дышала ему в ухо. — Как… как ты сейчас? Ты в порядке? — пролепетала она; беспокойство все еще преобладало там, где могли бы быть гнев или ревность. Но не у Молли. Только не у Молли. Молли не считала, что он сделал что-то дурное или чувствовал что-то неправильное. Он рассеянно провел пальцем по нижней губе, вспоминая резкие и мягкие поцелуи на одном дыхании. — Все сложно, — сказал он и возненавидел себя за то, что произнес такую клишированную, бредовую фразу своей встревоженной жене. Однако добавлять ничего не стал. Вместо этого он потер пальцами след от укуса на бедре. — Да, охотно верю, — отозвалась Молли, и ее голос был полон явного шока. — Но твоя течка закончилась? Ты можешь вернуться домой? В ее тоне было столько надежды, что Уиллу стало холодно под свитером и курткой, несмотря на то что он сидел под ярким утренним солнцем. — Нет, не раньше чем через неделю, — признался он. — Они хотят посмотреть, как я буду справляться без… — он закрыл глаза. Если вдыхал глубоко, то чувствовал на коже едва уловимый след зимнего костра. От этого запаха хотелось рыдать. — Я хочу приехать и повидаться с тобой. Я оставлю Уолли у матери и… — заговорила Молли, и Уилл резко распахнул глаза, вырванный из раскаленных глубин собственного разума. — Нет, — выпалил он слишком быстро и громко, но быстро поправил себя: — Нет, я еще не совсем пришел в себя. Мне… мне нужно немного времени… — он продолжал заикаться, желая вырвать это чувство из себя и запрыгнуть в самолет, поцеловать жену, забыть, что все это когда-либо случалось. Вместо этого от одной только мысли мышцы у него заныли от напряжения. — Хорошо. Хорошо. Я прекрасно понимаю, — мягко сказала Молли, и Уилл вонзил ногти в колено, пока она продолжала его утешать. — Как только я понадоблюсь тебе, я буду рядом. Это было настолько незаслуженно, что Уилл рассмеялся бы, если бы помнил как. Вместо этого он вздохнул, отгоняя воспоминания о том, как прижимался носом к челюсти своего альфы. — Ох, Молли, я… спасибо тебе, — выдавил он. Через дорогу прошла женщина с бладхаундом на коротком поводке. Его грустные глазки напомнили Уиллу о бассет-хаунде, который был у него в детстве. Его звали Джефф. — Ты точно в порядке? Он… он причинил тебе боль? — раздался в ухе голос Молли, мягкий и нежный, словно поглаживание по волосам. И снова Уилл почувствовал, как чужие зубы вонзаются в его плоть, как рука сжимает горло, как внутри тела растягивается узел. — Нет, — тяжело выдохнул он. — Нет, он не причинил мне боли. Она облегченно вздохнула, а Уилл зажмурился, видя, как перед глазами проносятся образы извивающихся обнаженных тел. Молли шумно сглотнула. — Было… было ужасно, да? Я имею в виду… — спросила она, не в силах протолкнуть голос сквозь ком в горле. Как же она видела в нем раненое животное, испуганного щенка в львином логове — точь-в-точь как и все остальные. Никто не видел волка. Никто и никогда, никто, кроме Ганнибала. — Это трудно объяснить, — предложил он ей в ответ, и боль разрывала его слова на части. Это и правда было трудно. Но, ко всему прочему, было и мучительно больно. Молли успокаивающе хмыкнула что-то нежное, и этот звук теплом отозвался у него в ухе. — Уверена, это стало шоком для вас обоих, такая внезапная перемена, — произнесла она, и Уилл прикусил щеки изнутри. Через дорогу английский бульдог обнюхивал бладхаунда под хвостом. — Да. Да, так и было, — сказал он, глядя, как игриво виляют хвостами псы. Он не сказал ей, что Ганнибал знал, Ганнибал подозревал, Ганнибал заманил его в ловушку — а он пошел следом, не оказав должного сопротивления. Проявление омегой не было чем-то, в чем он мог бы себя винить. Но для мягких утренних поцелуев на матраце у него не было оправданий. — Пока ты в порядке, мы сможем найти способ со всем этим справиться. Мы во всем разберемся, как-нибудь, — заверила его Молли, и Уилл закрыл глаза, пока зверь внутри него яростно вгрызался в воспоминания о гладких серебристых волосах между пальцами. — Молли, мне так жаль, — выдохнул он, чувствуя, как в нем поднимаются стыд и вина от ее добрых, оптимистичных слов, от ее веры в то, что они — команда, стоящая плечом к плечу, вместо того чтобы ощущать ту бездну, что разверзлась между ними. — Не надо, — быстро перебила она. — Это природа, биология. Ты ничего не мог поделать. Он резко вдохнул, а затем дрожаще выдохнул в ладонь, поддерживающую телефон. Молли снова тихо рассмеялась, пытаясь приободрить его: — Ты ведь всегда был бунтарем. Ему захотелось швырнуть телефон в пруд с утками. Прокричать ей о вещах, которые он мятежно совершал задолго до нее. Вслед за Ганнибалом. — Ага, ну… — буркнул он вместо этого, сжимая пальцы вокруг устройства, которое начало нагреваться у уха. Молли снова издала этот успокаивающий звук, отчего он почувствовал себя лепечущим, потерянным ребенком в материнских объятиях. Окруженным заботой, но не услышанным. — К счастью, мы живем во времена, когда врачи и лекарства позволяют нам больше не быть рабами своего тела, — воодушевленно произнесла она, и Уилл испугался, что сотрет зубы до самых корней. Она не спрашивала, она просто предполагала. Как он мог сказать ей сейчас, что для него не существует таблеток? Никакого лечения, кроме как проводить свои течки с опасным заключенным, который по совместительству завладел его сердцем. Он промолчал. Позволил тишине повиснуть между ними, наблюдая за тем, как молодая женщина везет пожилого мужчину в инвалидном кресле. Молли дышала в телефон. — Послушай, — сказала она, — давай ты пока попробуешь прийти в себя, позвонишь мне завтра или когда захочешь поговорить, а когда вернешься домой, мы решим, какие у нас есть варианты Это предложение было более чем добрым, оно подстраивалось под любую его нужду. И Молли была готова, так готова бороться вместе с ним, чтобы исправить это, наладить, понять. Он хотел бы почувствовать облегчение, но вместо этого ощущал лишь удушье. — Да, ладно, — ответил он. — Договорились? — переспросила она, заметив безжизненность в его голосе. — Да. Да, договорились, — он постарался вложить в слова больше сил и услышал в ее ответном вздохе улыбку. Он прочистил горло и выпрямился на скамейке. — Спасибо, Молли, я… я позвоню тебе очень скоро, — он чувствовал, как горит ухо и как сводит челюсть, пока он рассматривает небо сквозь ветви деревьев. Рожок мороженого исчез. На его месте плыли бесформенные облака. — Не тревожься слишком сильно, — произнесла Молли. — Все образуется. Ее успокаивающий тон погладил его по коже, так и не проникнув глубже. — Пока, Молли, — сказал Уилл. — Пока, Уилл, — ответила она. Позже, когда шел обратно к отелю, Уилл осознал, что так и не спросил, как она себя чувствует. Не спросил, через что ей пришлось пройти на этой неделе и как дела у Уолли. А еще понял, что, наверное, никогда и не спрашивал.

✶ ✶ ✶

Уиллу потребовалось почти двадцать минут, чтобы добраться до обшарпанного номера. Его встретила бледно-зеленая дверь с облупившейся по краям краской и крупным номером «27», прибитым прямо над дверным глазком. Он глубоко запустил руки в карманы своего темно-коричневого пальто, выуживая плоский ключ непослушными пальцами. Глядя на парковку за спиной, он с трудом вспоминал, как оказался здесь всего несколько дней назад. Мотель представлял собой ряд дешевых одноэтажных комнат, и его номер находился в самом-самом конце. Все, что он мог воскресить в памяти, оглядываясь вокруг, — это безумное марево мучительной омежьей нужды, выжигавшей его заживо изнутри. Теперь же он чувствовал лишь остатки: дымящееся пепелище, обгоревшие и скрученные обои в комнатах его дворца памяти. Он вставил ключ в замок и ступил на поношенный бордовый ковер маленькой комнаты с широкой кроватью, задернутыми шторами и небрежно задвинутым в угол черным чемоданом. Этот чемодан, его вещи… Теперь все они казались чужими, пока он смотрел на уголок книги, рукав свитера и подвернутый носок, выглядывавшие из-под приоткрытой молнии. Они принадлежали ему. Он узнавал вещи глазами, но не чувствовал, что они принадлежат тому человеку, которым он стал теперь. Возможно, за такой короткий срок произошло слишком много всего, чтобы он мог снова стать собой. Он сел на край кровати, опустившись всем телом с долгим, тяжелым стоном; уперся руками позади себя и откинул голову, уставившись в пожелтевший от никотина потолок. Путь сюда прошел как в тумане: он бродил по безликим, перетекающим одна в другую улицам, застроенным унылыми серыми домами и заставленным выцветшими семейными авто. Он даже не подумал вызвать такси, благодарный ветру, который раздувал вихрь пепла у него в черепе, и возможности попытаться прояснить сознание, которое уже давно доказало свою полную безнадежность в этом плане. Его, словно ядовитая пчела, жалила мысль о том, что прогулка, которая должна была быть наполнена мучительным, повторяющимся воспоминанием о надрывном телефонном разговоре с женой, вместо этого отозвалась пульсирующим гулом внизу живота, выцарапывая воспоминания о губах на его коже и запахе горелого дерева, который, казалось, навсегда поселился у него в носу. Уилл вздохнул — долго и надломлено; руки перестали держать его, вынудив опустить голову на дешевый пружинный матрас, скрипевший при каждом вдохе. Он чувствовал себя опустошенным. Чувствовал холод. Чувствовал себя потерянным. Ему придется выживать здесь одну неделю, прежде чем он вернется домой. Одна неделя без Молли. Одна неделя, в течение которой ему все еще позволено видеть Ганнибала, говорить с ним. Касаться его, если верить советам доктора Хэммингса. Он хотел получить наилучший шанс выжить до следующей течки, но не чувствовал, что сможет вернуться в камеру. Не сейчас, когда когти Ганнибала все еще так глубоко впивались ему в спину. Итак, теперь у него было время. Дни, принадлежащие только ему. Не ему, принадлежащему Ганнибалу или Молли. Просто ему самому. Он закрыл лицо обеими руками, преграждая себе обзор, и задышал в сгиб локтя. Неужели он собирался просто существовать, быть, чувствовать, как сильно все будет болеть? Он почувствовал, как слеза просочилась из-под сомкнутых век на щеку и впиталась в рукав. Он скучал по Ганнибалу. Уже сейчас. Он тосковал по нему всем существом спустя всего лишь несколько часов разлуки. Это было единственное, что после вихря эмоций и мыслей проступало в нем четко, непоколебимо, неповрежденно. Он скучал по своему альфе. Уилл сел, яростно вытирая мокрые дорожки на щеках, сорвал с себя пальто и отшвырнул его так далеко от кровати, как только смог. Это так сильно напоминало ему то время, когда Ганнибал сдался Джеку. Тогда он тоже плакал, когда все ушли и он остался один в своем доме. Он и тогда скучал по Ганнибалу, но в тот раз было легче признаться себе в этом, когда Ганнибал действительно исчез. Теперь же Уилл чувствовал в себе омегу, мечущегося на чердаке. Злого, неприкаянного, ищущего свою пару; он гадал, откуда на этот раз берут начало его чувства. Как он вообще мог знать, омега ли в нем хочет своего альфу, или же сам он хочет Ганнибала. Он принял душ, закрыв глаза и прижавшись лбом к плитке, пока горячая вода стекала от лица к самым стопам. Он стоял так, упершись руками в стену, отказываясь прикасаться к собственной коже и позволяя телу онеметь под жаром струй. Болело все, но самой мерзкой, жестокой и невыносимой частью было то, что он знал это чувство. Эту саднящую ломоту в коже, спазмы в животе, бесконечное напряжение поджатых пальцев ног, впивающихся в любую поверхность. Он жил с этим чувством долгие годы, терпел его. Он не помнил, чтобы когда-либо чувствовал себя иначе. Но теперь, когда он вкусил чистое, мощное блаженство близости своего альфы, эта боль казалась сырыми бобами по сравнению с бесконечным роскошным пиром. Он терпел, но сейчас стало невыносимо. Он вытерся — быстро и небрежно — и скользнул обнаженным телом между дешевых, чистых белых простыней, которые казались жесткими и хрустящими. У него не было плана. Он мог только ждать, и чувствовать, и, если все пойдет как ожидалось, медленно погибать в одиночестве в этом крошечном гостиничном номере, прежде чем попытаться вернуться в реальный мир. Ему нужно было просто выжить — дожить до следующего понедельника, а потом он улетит домой, начнет с чистого листа. «Буду впечатлен, если ты продержишься неделю», — сказал Ганнибал, и Уилл сглотнул, ощущая тошнотворный зуд под кожей, будто тело умоляло его двигаться, искать, перестать отдыхать и найти того, в ком оно нуждалось больше всего. Вместо этого он закрыл глаза. — Пошел ты, Ганнибал, — шепнул он себе под нос. Он не знал, на сколько его хватит; боли, выкручивающей мышцы, уже было достаточно, чтобы заставить его извиваться. Боль, похожая на зубную, бьющая прямо в кариес и уходящая глубоко в челюсть, — вот на что это было похоже. Будь они связаны узами, было бы легче, сказали ему. Будь они связаны узами, разлука не причиняла бы такой боли. Но будучи связанным, он никогда, никогда не смог бы найти себе место без Ганнибала — ни со своей семьей, ни в собственном разуме. Ему следовало бы выпить чего-нибудь, поесть, следовало бы одеться — за шторами все еще светило солнце. Вместо этого он оставался там, где лежал, долгими часами разглядывая потолок, прокручивая в голове прожитые дни, воспоминания, звуки и запахи. Он пытался уложить все это в голове, придать форму, найти способ заставить это работать. То, чего он хотел, что чувствовал и чего желал, было похоже на ящик с бесконечной запутанной веревкой, где невозможно понять, где начало и как ее распутать. Он провалился в сон, изнуренный многими днями физического и эмоционального хаоса, и долгие часы парил где-то за закрытыми веками в пограничном состоянии — полусон, полубодрствование, наполовину грезы, наполовину мысли. Когда он очнулся, на улице было темно; он резко сел, судорожно царапая пальцами горло. Он не мог дышать. Больше не мог. Во сне он был один в лесу ночью, брел на запах горящего дерева, пока не нашел зверя, которого искал. Огромные тигриные глаза, серебристо-серая шерсть, выдающиеся острые клыки. Зверь зарычал на него, выгибая спину, шерсть на его загривке встала дыбом. Его губа вздернулась, золотистые глаза прищурились. Но Уилл не боялся. Он приблизился к зверю, поднял руку и коснулся морды над самым носом. Мгновение они пристально смотрели друг на друга, наблюдая с любопытством, пока он не заметил, что зверь скулит. Это был тихий звук, настолько тихий, что его едва можно было различить, но когда он посмотрел на свою руку, то понял, что по самое основание вонзил собственные ногти в переносицу зверя. Кровь потекла по морде, глаза зверя вспыхнули красным, и прежде чем он успел отпрянуть, острые клыки сомкнулись на его горле. — Сука, — прохрипел Уилл, пытаясь протолкнуть воздух в сжатые легкие и медленно приходя в себя в темноте. Он посмотрел на свои пальцы. Крови не было. Это был сон. Но он казался таким пиздецки реальным. Он рухнул на подушку, чувствуя, как тело сводит судорогой вокруг грудной клетки, а едкая боль возвращается в вены. Дыхание не выравнивалось, оставаясь частым; он сглатывал и смотрел в потолок, пока пот покрывал кожу тонким слоем. Прошел час. Еще один. Ему было нечем дышать. И было больно, так невыносимо больно. Было все еще хоть глаз выколи, когда он поднялся с постели и на ощупь нашел свои брюки. Пальцами нырнул в карман и выудил смятый клочок бумаги, прежде чем снова укрыл свое нагое тело простынями. Прежде чем он позволил себе задуматься — если бы вообще мог думать с такой бешеной болью, текущей ядом по венам, — Уилл снял трубку телефона на прикроватной тумбочке и, прижав ее к уху, набрал номер с карточки, которую держал в руке. Он хотел повесить трубку еще до того, как пойдет вызов, но его пальцы лишь дернулись вокруг телефона, пока на том конце раздавались гудки: один, второй, третий, пока ему не ответил мужской голос. Уилл запнулся на собственном имени, когда произнес: — Это Уилл Грэм, я звоню… — Доктору Лектеру. Разумеется, мистер Грэм. Я соединяю, — ответил голос, и Уилл замер, услышав это имя. Его пальцы снова дрогнули, он снова захотел бросить трубку, прекратить все это, остановить. Но минуты тянулись в тишине, а он так и не шевельнулся. Раздался короткий щелчок, вдох и голос, от которого его кожа расцвела, словно первые цветы под лучами весеннего солнца. — Как там мир без меня, Уилл?