Глава 13.
23 марта 2026 г., 12:00
Все изменилось.
Веки Уилла дрогнули и приоткрылись, прогоняя розовую, безмятежную дрему, в которой он пребывал, и осознание пришло мгновенно. Он напрягся и сел прямо, отстраняясь от тепла, окружавшего его обнаженную кожу. Он почувствовал, как шевельнулся человек в его объятиях, когда соскользнул с обмякшего альфьего узла, все еще находящегося внутри его тела, оставляя свои стеночки сжиматься вокруг пустоты. Человек перед ним дернулся, ощутив дискомфорт от прохладного воздуха на согретой коже, и Уилл поднял взгляд, видя, как Ганнибал открыл глаза — бдительные, янтарно-карие, но без того ободка из разлившейся крови, к которому он так привык. Больше никаких тигриных глаз цвета жидкого золота. Вместо этого на него смотрели радужки простых землистых оттенков. Больше никакого кокона из жара, плоти и отчаянной нужды, исследуемой зубами, когтями и предупреждающим рычанием. Их взгляды замерли друг на друге, пока Ганнибал выпрямлялся у стены, а Уилл, полностью обнаженный, отстранился назад на кровати. Он почувствовал это. Все то, от чего успел отвыкнуть за последние несколько дней. Он почувствовал холод. Почувствовал голод. Мир вокруг вдруг стал жестким и ярким, насилием над его органами чувств. Все было… так, как и всегда. Уилл Грэм, обычный человек.
— Моя течка закончилась, — произнес он, ошеломленный чувством наготы и уязвимости, забиравшимся под кожу, и поспешно потянулся за одеялом, чтобы обернуть его вокруг тела, краем глаза следя за красной точкой потолочной камеры.
Ганнибал придвинулся к нему по кровати, упираясь руками в матрац; его лицо под кожей казалось обескровленным.
— Да, — подтвердил он срывающимся голосом; его тон и выражение лица были неуловимы, пока он смотрел на Уилла обычными человеческими глазами, которые казались почти холодными по сравнению с тем рыжим, диким сиянием, к которому Уилл привык.
Он гадал, какие перемены Ганнибал видит в нем самом, и сможет ли тоже понять по цвету его глаз и отсутствию прилива крови под кожей, что это правда. Уилл смотрел на своего истинного не мигая и видел, что прежнее золотистое мерцание, согревавшее его, теперь скрылось под поверхностью его кожи, заставляя его выглядеть бледным и усталым. Он ощутил мгновенное желание коснуться острой скулы Ганнибала и проверить, такой ли он ледяной на ощупь, каким кажется, — его губы стали более темного, фиолетового оттенка. Но он не коснулся. Вместо этого просто отвернулся.
Он снова стал самим собой. Никакого жара в паху, никакой пелены перед глазами, никакого яростного зверя под грудной клеткой. Теперь он чувствовал, как этот самый зверь топчется за запертыми дверями чердака его разума — он присутствовал, но больше не вторгался. Вновь Уилл Грэм был хозяином своего собственного существа. Человек с собаками, лодкой, семьей. Это был он. Уилл моргнул в воцарившейся в комнате тишине и посмотрел на свои привычно бледные ступни, выглядывавшие из-под простыни. Он заметил, как отросли ногти. Нужно было их подстричь. Это было обыденное наблюдение, но такое, для которого всего несколько часов назад просто не было места.
Он плотнее запахнул одеяло, прижав его к самому горлу; руки мелко задрожали, когда он посмотрел на Ганнибала рядом с собой. Ганнибал — он был здесь. Уилл осторожно скользнул взглядом по резким углам его черт и пепельным оттенкам его гладких волос. Он знал этого человека — от изгиба пальцев до вкуса губ и запаха кожи, мерцающей от пота. А еще знал беспощадное сердце, бьющееся под мягкими волосами на его груди; знал то, как искусно эти пальцы смыкаются вокруг ножа или пилы; знал кричащую и режущую агонию внутри них обоих, пока они жили и дышали, чтобы лелеять, растить, предавать и уничтожать друг друга.
Чувства, что сопутствовали ему теперь, когда он смотрел на Ганнибала, были болью — настоящей, полосующей яростью предательства — и глубокой, глубочайшей тоской и желанием стать частью каждого дюйма его существа. Это последнее осознание заставило Уилла еще сильнее вжаться в простыни; он сглотнул, чувствуя сухость в горле, и уставился на свои неухоженные ногти. Эти чувства не были новыми, они не отличались от прежних, но на этот раз он узнал их, понял, чем они являются на самом деле. Никогда прежде он не осмеливался признать, что жар в его животе при мысли о старом друге и враге, Ганнибале Лектере, был чем-то большим, чем просто обидой, взращенной на обмане. Честный инстинкт — так называл это Ганнибал. Он говорил ему, что сущность омеги обнажит скрытые желания, выставит напоказ слои его сознания и заставит увидеть себя честными глазами, и теперь Уилл понимал. Все эти годы он пытался спрятать любую форму нежелаемого влечения и нужды за гневом и виной. Он не мог думать о нем в таком ключе. Не как о своем докторе, не как о друге, не как о мужчине, не как о Дьяволе. Не разрешал себе думать ни о ком, кроме жены. Но, несмотря на то что боль никуда не делась — даже после всего, через что они прошли, — он чувствовал: это глубокое желание теперь поселилось в нем и осталось.
— Я… — заикнулся Уилл, беспокойно переводя взгляд с Ганнибала на комнату и обратно.
— Уилл, — теплый голос его истинного обвился вокруг его имени, вкрадчиво, но настойчиво.
Уилл почувствовал, как он пододвигается ближе, и поднял взгляд, встречаясь с янтарными глазами, открытыми и беззащитными за мерцанием земных красок. Да, он всегда тосковал по этому альфе, задолго до того, как проявил себя омегой. Но он все еще оставался Уиллом — со своим выбором, воспоминаниями и моралью, со своей семьей и домом. А Ганнибал — он все еще был тем человеком, из-за которого он просыпался в ужасе от кошмарных воспоминаний, возвращавшихся к нему во снах. Много лет назад он сделал другой выбор, и он все еще мог его сделать. Он мог выбрать быть тем человеком с семьей, собаками и лодкой. Он мог смотреть на Ганнибала, вспоминать нож в животе, пилу у лба, ухо Эбигейл в раковине, и он знал: ему придется отдать все, чтобы попытаться уйти. Одна эта мысль заставила что-то глубоко внутри разбиться вдребезги: его внутренний омега на чердаке несчастно завыл, а человеческая часть заколотила в стену собственного разума.
— Я должен уйти, — сказал Уилл натянутым, сдавленным голосом.
Ганнибал наклонился ближе, положив руку ему на плечо.
— Уилл, послушай… — начал он, притягивая своего омегу теплым, умоляющим взглядом, от которого Уиллу захотелось рухнуть вперед и принять сладкую смерть в янтарных глубинах этих глаз.
Он отвернул голову, уходя от этого пристального взора.
— Я обязан. Ганнибал, я обязан, — услышал он собственный хнычущий голос и увидел, как неподвижные глаза Ганнибала наполнились беспокойством, когда тот подался к нему, перехватывая его предплечье.
— Ты не сможешь долго быть вдали, — произнес он — и это было в равной степени просьбой и приказом. — Уилл, ты не сможешь…
Но Уилл накрыл руку Ганнибала своей, чтобы остановить то, что, как он знал, должно было последовать.
— Я не могу остаться здесь с тобой, — он попытался изобразить сокрушенную улыбку, которая превратилась в гримасу, когда Ганнибал плотно и жестко поджал губы.
— Ты сам себе не позволяешь, — ответил он, не отрывая от Уилла потемневших карих глаз, — но ты можешь.
Уилл фыркнул, отстраняясь от пристального взгляда Ганнибала и яростно борясь с горем, вскипающим за глазами.
— Как может кто-то в здравом уме выбрать такое? — огрызнулся он, резко вскинув глаза на Ганнибала, чтобы подчеркнуть слово «такое». Ганнибал посмотрел на него; его лицо было настолько нечитаемым, насколько это под силу лишь ему одному.
— Я не прошу тебя выбирать здраво. Только честно, — сказал он, не шевелясь, но его боль проступала в каждой поре.
Уилл перелез через кровать и потянулся за первым попавшимся тюремным комбинезоном. От него пахло Ганнибалом, но он все равно натянул его на себя, отказавшись от нижнего белья.
— Я хочу вернуть контроль над своей жизнью, — прохрипел он, невольно повысив голос, пока застегивал молнию серой ткани на груди.
Ганнибал поднялся, грациозно соскользнув с кровати совершенно нагим.
— Когда именно ты его потерял, Уилл? — спросил он, потянувшись за оставшимся комбинезоном, который мог принадлежать только его омеге. — Или мне стоит спросить, когда ты вообще чувствовал, что он у тебя есть? — в голосе Ганнибала промелькнула тень того аристократического снобизма, который Уилл помнил; альфа одевался, ни на секунду не сводя с него глаз.
Уилл посмотрел на него в ответ, беззвучно шевеля губами в нерешительности — он не мог подобрать ответ, который был бы одновременно и желанным, и правдивым, пока Ганнибал направлялся к нему. Его глаза казались почти желтыми под люминесцентным светом, а рука была прохладной, когда он положил ее на щеку Уилла.
— Ты хочешь вернуться к своей нормальной жизни с нормальными людьми, занимаясь своими нормальными делами. И каждый из этих вежливых дней заставляет тебя понемногу разрушаться — и так будет до тех пор, пока от Уилла Грэма ничего не останется, — его голос был приглушенным, но Уилл без труда ловил каждое слово. — Единственный контроль, который у тебя там есть, заключается в том, что ты сам выбираешь быть побежденным.
Уилл почувствовал жесткий, жалящий укол за глазами, глядя в лицо Ганнибала, побледневшее от отсутствия солнечного света в течение долгих-долгих лет, и ему захотелось отвернуться, рассмеяться или оттолкнуть его. Он желал всеми фибрами души иметь возможность сказать ему, что тот ошибается. Ганнибал сжал губы в едва заметной улыбке — мимолетном взгляде за завесу той бесконечной бездны, что скрывалась под маской его человеческого костюма.
— Ты был рожден для чего-то гораздо большего, — произнес он шепотом. — Ты был рожден для моего мира, где всё есть красота и ничто не является ограничением. — Уилл почувствовал, как задрожала его нижняя губа, когда Ганнибал коснулся пальцами его подбородка. — Ты был рожден для меня.
Слова были не громче легкого вздоха, но Уилл ощутил дрожь от осязаемого желания, пронизывающего каждое из них. Большой палец погладил его скулу — твердо сквозь мягкую плоть.
— Ганнибал, — выговорил он, и его голос надломился, а остаток фразы растворился в пустоте; он прикусил щеку изнутри, чтобы не сломаться под пристальным взором этих янтарных глаз.
Они приблизились, дыша одним воздухом, соприкасаясь носами.
— Обещай мне кое-что, — сказал Ганнибал нежным, но с оттенком суровости голосом, обнажив кончики зубов за губами. — Оставайся поблизости и возвращайся ко мне, когда станет больно, — губами он коснулся щеки Уилла, чьи веки дрогнули от этого контакта. — Не будь храбрым. Возвращайся ко мне, когда тебе будет больно. — Ганнибал скользнул взглядом по губам Уилла за мгновение до того, как они соприкоснулись. Поцелуй был мягким, сухим и едва уловимым. — Обещай мне, Уилл, — повторил Ганнибал ему в губы, прежде чем Уилл прижал их друг к другу крепче.
— Я не даю обещаний, которых до конца не понимаю, — выдохнул Уилл между поцелуями, разрываясь в объятиях своего альфы; он позволил их губам слиться в последний раз, после чего отстранился и отступил.
Он услышал, как в замке двери камеры поворачивается ключ, и они оба синхронно повернули головы на этот холодный металлический звук. Новости в этой тюрьме распространялись подобно свирепому пожару, и Уилл ничуть не удивился бы, если бы Алана уже знала об окончании его течки от охранника из аппаратной.
— Обещай, что ты вернешься ко мне, Уилл, — произнес Ганнибал с такой настойчивостью в голосе, от которой у Уилла тошнотворно сжалось все внутри. Замок повернулся снова — послышался отчетливый щелчок.
Уилл посмотрел на Ганнибала и понадеялся, что дрожь его губ незаметна, когда он произнес:
— Попытаться выяснить, смогу ли я вынести жизнь без тебя, я обязан не только самому себе.
Без единого лишнего слова Уилла вывели из камеры. Он видел Ганнибала в путах, видел пустоту в его глазах, но не пропустил блеск клыков, когда Алана положила руку ему — Уиллу — между лопаток, чтобы направить к выходу.
✶ ✶ ✶
Уилл вошел в кабинет Аланы, одетый в джинсы и серый джемпер, который кто-то из сотрудников любезно забрал из чемодана в его заброшенном гостиничном номере. Он помнил, как был в том номере, помнил чемодан, который поставил рядом с заправленной кроватью, но помимо этого воспоминания и очертания тех дней перед течкой казались в сознании бесформенными. Алана заняла свое место за столом, а на другом кресле — том самом, на котором сидел Джек Кроуфорд во время его первого визита, — теперь восседал доктор Хэммингс; он приосанился и улыбался, держа на коленях блокнот. — Четыре дня течки, совершенно средний показатель, — сказал он, будто поздравляя Уилла с этим достижением. Уилл опустился на последнее свободное место рядом с врачом и одарил его невеселым, пустым взглядом. — Прелестно, — бесстрастно отозвался он, скрывая за внешней безучастностью горячую искру раздражения, которая скребла и царапала его изнутри. В нервах пульсировала та самая нездоровая ноющая боль, словно обломанные ногти по чувствительной коже — тошнотворный зуд, до которого он не мог дотянуться. Уилл почувствовал приближение головной боли. — Конечно, если начать отсчет течки с того момента, как вы проявились, она фактически длилась… — продолжал тараторить доктор Хэммингс, не смущаясь бледным и похолодевшим видом сидящего рядом омеги. Алана, однако, кашлянула, глядя на врача, и фраза затихла. — Уилл, — произнесла она деловым тоном с мягкой, вкрадчивой ноткой, — теперь, когда твоя течка закончилась, нам нужно обсудить некоторые юридические вопросы. — Она говорила тихо и четко, глядя прямо на него небесно-голубыми глазами, но на этот раз уже доктор Хэммингс прочистил горло, перетянув на себя ее взгляд и внимание. Алана вздохнула и обменялась коротким взглядом с пожилым мужчиной напротив. — Но доктор Хэммингс заверил меня, что сегодня нам лучше сосредоточиться исключительно на обсуждении и мониторинге твоего психического и физического состояния, — она сделала быструю пометку в блокноте, после чего жалостливо улыбнулась ему и подалась вперед над столом, сцепив пальцы рук. — Как ты себя чувствуешь, Уилл? Уилл моргнул, поймал обе пары голубых глаз и почувствовал себя объектом пристального изучения: Алана и доктор Хэммингс синхронно сели поудобнее, чтобы уставиться на него расчетливыми, ищущими взглядами. Быть центром внимания — это то, что он всегда ненавидел, но маленькая шестеренка внутри его груди затягивалась все туже и туже, заставляя его не опустить глаза к коленям, а огрызнуться на тех двоих, что открыто препарировали его сознание. — Я в порядке, — отрезал он. — Прошло всего пять минут. — Он поджал губы и с вызовом посмотрел на них из-под влажных кудрей. — Разлука с несвязанным узами партнером после течки может иметь немедленные последствия для вашего физического и эмоционального благополучия, мистер Грэм, — сказал доктор Хэммингс. — Чем сильнее связь… — он взмахнул рукой, будто остальные слова должны были сами собой вылететь из его рукава. — Enfin, испытываете ли вы в данный момент эмоциональное потрясение в связи с доктором Лектером? — он наклонился вперед и положил руку на подлокотник кресла Уилла, словно пытаясь создать для него более дружелюбную атмосферу. Уилл часто заморгал, переводя взгляд с испытующих глаз доктора на Алану, которая напряженно постукивала ручкой по нижней губе. — Думаю, я могу сказать за Уилла: мы все испытываем эмоциональное потрясение в связи с доктором Лектером, — ответила она, вопросительно выгнув бровь в сторону доктора Хэммингса, пока Уилл теребил выбившуюся нитку на своем свитере. Доктор Хэммингс бросил на Алану недовольный взгляд, который она предпочла проигнорировать, после чего откинулся на спинку кресла, скрестил ноги и снова повернулся к раздражительному омеге подле него. — Мне жаль говорить вам это, мистер Грэм, но, хотя ваша течка закончилась, я вынужден настоятельно просить вас не возвращаться домой к семье немедленно, — произнес он, прищурившись на Уилла, словно ожидая определенной истерики. Уилл дышал ровно, но воздух проникал лишь в самую верхнюю часть легких; он пристально разглядывал носки своих коричневых поношенных туфель. Дом. Семья. Эти понятия в его сознании никогда не переставали быть абстрактными, неспособными обрести твердую почву. Теперь же он не мог даже найти то место, которое они занимали внутри него — все затопило жидкое золото, сочившееся и стекающее по каждой стене. Он и сам был не совсем готов ехать домой. — Хорошо, — бесстрастно согласился он, стиснув зубы, пока наблюдал, как доктор и Алана обмениваются быстрыми взглядами. — Да, что ж… — замялся доктор Хэммингс, не зная, как продолжать после такой неожиданной реакции. — Это просто слишком большой риск, на который мы не готовы пойти, — продолжил доктор, сбившись со своего неподходящего сценария. — Нам нужно следить за ситуацией, посмотреть, как вы будете реагировать без вашего альфы. Ноздри Уилла дрогнули при этом единственном слове, что осталось незамеченным доктором. — Если в первую неделю все пойдет хорошо, мы, безусловно, сможем обсудить… — продолжил он, но Уилл нетерпеливо заерзал в кресле, чувствуя, как кожа слишком туго натягивается на костях. — Я знаю. Знаю. Все в порядке, — перебил он его порывистым, беспокойным жестом; затянувшийся бубнеж доктора Хэммингса раздражал его, как сыпь. Он потянул за ткань свитера, чувствуя, как она невыносимо обжигает тело. Она натирала кожу. Все было просто неправильно. — Мы, конечно, можем забронировать билет для твоей жены, Молли, чтобы она встретилась с тобой здесь, — предложила Алана, спеша смягчить вспышку раздражения, проступившую в глазах омеги. Уилл поморщился от этого любезного предложения, представляя свою Молли — милую, нежную — как она обнимает его, плачет, прижимается к нему, говорит, что все будет хорошо. Заботится о нем, как заботилась всегда. От этой мысли его плечи дернулись от холодного озноба, уколовшего под кожей, за чем последовало раскаяние за собственную непростительную реакцию. Он любил Молли. Он любил ее, в то время как омега внутри него скалил зубы. «Это выше моего контроля, Уилл», — вспомнил он слова Ганнибала. «Постарайся сделать так, чтобы от тебя не пахло ею, когда придешь навестить меня». Видеть ее сейчас, здесь и сегодня, было небезопасно. Еще нет. Через неделю, заверил он того человека внутри себя, человека с собаками, лодкой и семьей, — через неделю он вернется домой к жене. — Спасибо, — быстро сказал он. — Но мы сами все уладим. — Он моргнул, глядя на нахмурившуюся Алану. — О, хорошо… Если передумаешь… — залепетала она, на мгновение опешив от неожиданного отказа. — Спасибо, — повторил Уилл, прежде чем Алана кивнула, откашлялась и взяла себя в руки. — Тебе также следует знать, что мне звонил Джек Кроуфорд, — произнесла она, зажав ручку между пальцами и постукивая ею по открытому блокноту. — Он хочет встретиться с тобой. Уилл с силой впился пальцами в бедро. Джек. Джек хотел встретиться с ним? Он практически полностью исчез на время его течки, а теперь что? Надеется поговорить с ним об этом деле? О деле Зубной Феи? Мало что в мире Уилла заботило меньше. Он напрягся, пальцами перебирая растянувшуюся резинку носка. — Может быть, через несколько дней… я… — буркнул он, и его поддержал доктор Хэммингс, который поддакнул: — Согласен с мистером Грэмом. Все, что касается работы, должно подождать. — Голос и взгляд, которыми доктор сопроводил эту фразу, принадлежали медицинскому работнику, заботящемуся о пациенте, и впервые Уилл был искренне благодарен за его присутствие. Алана не стала настаивать, но выудила что-то из ящика стола и подтолкнула к нему. Это был серебристый ключ с деревянной биркой на цепочке. На отполированной поверхности золотыми буквами сияло число «27». — Мы продлили твой гостиничный номер еще на неделю, — она достала из ящика стола карточку и протянула ее Уиллу. Визитка. Белая с синими полосками, очень лаконичная. — Это отличный психиатр в округе, на случай если ты захочешь поговорить со специалистом о прошедшей неделе, — произнесла она, и Уилл моргнул, сглотнул и попытался сдержаться, чтобы не кривить губы слишком явно и не выдавать отвращения. — Думаю, я видел достаточно психиатров, чтобы хватило на целую жизнь, — отчеканил он, в упор глядя на Алану; та выдержала его взгляд, поджала губы и сухо кивнула, будто говоря: «справедливо». Доктор Хэммингс поднялся с кресла и теперь кружил вокруг Уилла, точно белоголовый орлан со своим коричневым докторским саквояжем в руках. — Я хотел бы проследить за вашим здоровьем, мистер Грэм. Если вы позволите мне провести несколько тестов, — спросил он без тени вопроса и незамедлительно достал стетоскоп и манжету для измерения давления. Уилл наблюдал за тем, как доктор суетится вокруг него, пока сам он сидел в кресле и подвергался воздействию холодного металла на коже. Свет в ухо, одна из тех палочек для мороженого на язык и термометр ко лбу. Все это время Алана наблюдала за ним — задумчиво, совершенно очевидно подбирая слова, которые, как надеялся Уилл, она так и не найдет. — Итак, — сказала она, пока манжета на его руке надувалась, и сокрушенно улыбнулась, разжав руки и повернув их ладонями вверх. Знак доверия, уязвимости — приманка, призванная заставить его почувствовать себя в безопасности. — Как ты себя чувствуешь, Уилл? — в ее открытом лице читалась знакомая жалость, которая читалась и в глазах. — Наверное, сейчас тебе просто ужасно полностью осознавать, что Ганнибал — твой альфа. Это не было издевкой, Уилл знал. Она говорила искренне, пытаясь его утешить. Но ее слова были одинаково нежеланны в любом случае. — Его альфа Per mutua nexis, — счел уместным добавить доктор, постукивая металлическим кончиком маленького молоточка по коленям Уилла. Если он и пнул старика ногой по голени, то это было чистой случайностью. — Мне больше нечего сказать, кроме того, как глубоко я тебе сочувствую, — продолжала Алана этим своим терапевтическим тоном, одаривая его все той же жалостливой улыбкой. — Я бы никому такого не пожелала, а уж тем более своему дорогому другу. — И вот он снова стал ее бездомным маленьким щенком, которого пинали все кому не лень. Рабом своей биологии и мучеником в лапах Ганнибала. Бедный несчастный Уилл, маленький ягненок для большого злого льва. Все было совсем не так… Совсем не так. Никто этого не поймет, но все было иначе. Просто он сам не знал, как именно. Он перевел взгляд с ее глаз на стетоскоп у себя на груди. — Мне нужно позвонить, — сказал он, игнорируя предложенную доброту и ерзая в кресле. Доктор Хэммингс убрал металл с его кожи. — Ваш пульс немного учащен, как и кровяное давление, но ничего тревожного, — произнес он с заметным удовлетворением, дружелюбно положив Уиллу руку на плечо. — Я хотел бы видеть вас каждый день в течение следующей недели для осмотра. Уилл повернулся к врачу, едва заметно сбросив нежелательное прикосновение с плеча, и заглянул в его водянистые глаза. — Я не собираюсь возвращаться в это место каждый день, — сказал он, чувствуя дрожь при мысли о том, чтобы быть так близко, так пугающе близко к Ганнибалу, без… — Ох, но я бы определенно советовал вам заходить и навещать вашего альфу на этой неделе, мистер Грэм. Возможно, даже искать близости, — доктор говорил буднично, в то время как Уилл мертвой хваткой вцепился в подлокотники кресла; его глаза округлились, а губы приоткрылись в замешательстве. — Ч-что? — заикнулся он, видя, как Алана бросает на него сочувственный взгляд из-за стола. Доктор улыбнулся своей невыносимой улыбкой — спокойной, терпеливой, с щепоткой превосходства. — Шансы на успешную разлуку определенно возрастут при плавном отвыкании, нежели если «рубить сплеча», — проговорил он, изобразив пальцами кавычки на последних словах, и Уилл яростно сжал челюсти. — Мне никто не говорил об этом раньше, — огрызнулся он; на его лице смешались гнев и смятение. Доктор вздохнул, вежливо кивнул и развел руками: — Выбор за вами, мистер Грэм, я просто считаю, что для вашей сепарации и здоровья было бы полезно входить в период разлуки постепенно. Даже телефонный звонок мог бы смягчить остроту ваших симптомов. Уилл покачал головой; слова и открывающиеся возможности кружили над ним стаей птиц, каркая и оглушая его. Он представлял все это совсем не так. Он собирался прийти в себя, почитать книгу, перебороть возникающую боль и вернуться домой до следующей течки. Он не собирался возвращаться, не собирался его видеть. — Уилл, — голос Аланы пробился сквозь стену шума в его голове. Он поднял на нее глаза и увидел, что она подалась вперед над столом, зажав между пальцами еще одну карточку. — Мы можем предложить тебе здесь любые варианты. Все, что тебе понадобится. — Ему захотелось зарычать на нее, когда она жалостливо поджала губы. — Тебе разрешено посещать его и входить в камеру, когда бы тебе ни потребовалось, — произнесла она, протягивая ему карточку. — Я записала номер, по которому ты сможешь связаться… Уилл выхватил карточку и сунул ее прямо в карман, вскакивая с кресла. — Мне пора, — выпалил он, потянувшись за пальто. — Мистер Грэм… — начал доктор Хэммингс, вернув себе профессиональный тон, но Уилл потянулся к столу и схватил ключ. — Мне нужно позвонить, — бросил он и, не оглядываясь, вышел из кабинета Аланы, прошел по коридору и вылетел из здания навстречу первому глотку свежего воздуха за последние несколько дней.
