Mark me not a Savage : [ не считай меня зверем ]

— Ты вообще спал ночью? — спросила Молли; ее голос потрескивал из-за плохой связи, которая, казалось, роилась вокруг мотеля, словно туча насекомых. Уилл стоял перед зеркалом на стене над комодом, когда жужжание телефона оторвало его от созерцания собственных запавших глаз. — Не особо, — ответил он, вспоминая сон, а затем телефонный звонок. Он скривил губы, недовольный тем, как кончики его ушей вспыхнули при воспоминании о хриплом голосе Ганнибала — тот звучал в его голове так отчетливо, будто он нажал кнопку «воспроизведение» на диктофоне. Он мог бы рассказать ей об этом: о звонке, о сне. Уилл отодвинул кутикулу тупым ногтем. Ведь не было нужды в секретах, верно? Но слова никак не желали оседать на языке и складываться в нормальное предложение. Он промолчал. — Я тоже не спала, — выдохнула Молли; на заднем плане послышался далекий звон посуды. — Я все думала о том, через что тебе пришлось пройти за эти дни, и о том, как одиноко тебе, наверное, было. Глаза Уилла снова встретились с его собственным отражением. Кожа вокруг глазниц была серовато-лиловой, а резкий контраст между темной щетиной и бледной кожей придавал ему болезненный вид. Он подошел ближе к зеркалу и увидел, что белки глаз розовеют из-за лопнувших сосудов — следствие бессонницы, боли и постоянных ударов мыслей и воспоминаний о стенки черепа. Молли жалостливо вздохнула, когда он продолжил молчать. — Я знаю, что вся эта ситуация — чисто биологическая, и винить в этом некого, но… — она замялась. Уилл видел край синяка, выглядывающий из-под воротника рубашки. Таких следов было гораздо больше, и все они были аккуратно спрятаны под тканью одежды. — Я ненавижу, что это случилось с тобой, — сказала Молли; ее боль за него была почти осязаемой, она шмыгнула носом в трубку, и Уилл быстро поправил воротник повыше. — Молли, — произнес он, стараясь говорить непринужденно, пока его глаза постыдно бегали, избегая собственного взгляда, критически щурившегося на него из-за стекла. — Пожалуйста, не беспокойся обо мне. — Он попытался звучать убедительно и успокаивающе, вытирая влажную ладонь о джинсы. В его голосе была дрожь, которую, как он надеялся, она не заметит. — Это было… Я почти ничего не помню. И это была ложь. Его первая настоящая, полноценная ложь. Раньше это всегда была лишь искаженная правда, подправленная деталь или просто недосказанность. Сейчас все было иначе. Он солгал своей жене. Его взгляд снова метнулся к отражению; он увидел, как его щеки заливает густой багрянец, и быстро отвернулся. Молли вздохнула на другом конце провода, и он почувствовал то напряжение, которое она отпустила после его признания, — оно тут же перетекло в его собственные плечи. — О боже, — простонала она в трубку. — Это… ого, правда? И что он должен был ей сказать? Она была его женой, его домом, его будущим. Мог ли он сказать, что провел дни и ночи в исступлении секса, сна, прикосновений, шепота, нежных и диких поцелуев, пальцев в волосах и стонов у самого уха? И стоило ли говорить ей, что это неоспоримо заставило каждую частицу Уилла Грэма — и омегу, и человека — содрогаться в диком, неукротимом экстазе? Уилл страдальчески потер глаза ладонью. В их отношениях всегда хватало белых пятен, когда дело касалось Ганнибала, и теперь он не собирался это менять. Не мог. Был он в ответе за свои поступки или нет, он никогда бы не захотел отвечать на вопросы о них двоих. На что это было похоже, что он чувствовал, что они делали. Так было лучше — для них обоих. — Всю течку я провел словно в густом тумане, — сказал он вместо этого, теребя пальцами пуговицу на рубашке. Не совсем ложь — полуправда. Молли снова вздохнула, издав нежный звук. — Какое облегчение. Он сел на кровать, чувствуя, как кожа холодеет от высыхающего пота под одеждой. — Я как раз собирался заказать пиццу, — буркнул он, не зная, как продолжить, и желая направить разговор в более спокойное русло. Он уже расспросил ее о собаках, об Уолли, даже его теща промелькнула в беседе — Уилл гордился собой, что на этот раз не забыл. Не забыл показать, что ему не все равно. — Должно быть, приятно съесть что-то, кроме тюремной еды, — заметила Молли, и в голове Уилла тут же зазвучали обрывки воспоминаний. Сэндвичи, разговор о поваре, суп, то, как шатался стол, когда… — Ага. Можно и так сказать, — ответил он, крепко зажмурившись и откидываясь назад на матрас, пытаясь изгнать из памяти образ своей обнаженной спины, прижатой к качающейся столешнице. — О, кстати, сегодня мне звонил твой врач. — Слова Молли вдребезги разбили жаркое марево перед глазами; оно быстро рассеялось, затаившись где-то на самой периферии сознания. Уилл недоуменно нахмурился. — Мой врач? — переспросил он в замешательстве. — Ну да, этот, доктор Хэммингс? Из тюрьмы, — пояснила Молли, и глаза Уилла расширились, а губа презрительно дернулась. Скользкий ублюдок. Не получил того, чего хотел — полного доступа к его телу и душе — и теперь решил действовать за его спиной. Отчаянно пытается закрепить права на своих драгоценных подопытных кроликов, не иначе. — Да, да, я знаю его, — сказал он, дергая за торчащую нитку на рукаве. Он не хотел возвращаться туда, в это здание. Он боялся того, что это сделает с ним и к чему это его подтолкнет. — Он сказал, что ты отказываешься от медицинских осмотров, и он за тебя беспокоится, — продолжала Молли, и Уилл стиснул зубы, сглатывая раздражение, закипавшее в горле, пока его жена продолжала: — Если они не смогут следить за твоим состоянием и ты заболеешь, твое возвращение домой может сильно осложниться. Он гневно раздул ноздри. Какая чушь, все эти осмотры. Полученная информация лишь послужит наполнителем для страниц какого-нибудь бестселлера, над которым Хэммингс, без сомнения, уже трудился. Уилл не хотел больше никаких тестов и никаких вопросов. Он хотел вернуть контроль над своим телом и разумом; уж он-то понимал себя лучше, чем любой любопытный медик. С ним все было в порядке. Да, болело, но он был в норме. — Молли, этот парень не беспокоится, он просто… — начал он и тихо фыркнул, видя, что жена его не слушает. — Зато я беспокоюсь, — перебила она. — Ты нужен мне дома, Уилл, но прежде всего ты нужен мне здоровым. — В ее голосе зазвучали те самые нотки: тревога с примесью паники. — Я здоров. Молли, я в порядке, — попытался он еще раз, но ее резкий вздох заставил его плечи дрогнуть от осознания неизбежного поражения. — Уилл, — сказала она строго. — Да, хорошо. Я зайду завтра, — ответил он, переворачиваясь на бок, и услышал, как тепло возвращается в ее голос, когда она выдохнула в трубку. — Спасибо.                          

✶ ✶ ✶

                          Пепперони. Его любимая пицца. Уилл лениво переключал каналы на маленьком телевизоре, стоявшем на комоде, жевал кусок прямо из картонной коробки и прихлебывал пиво из упаковки, которую прихватил в местном магазинчике. Вгрызаясь в хрустящее тесто, он мельком задался вопросом: пробовал ли Ганнибал когда-нибудь жирную пиццу из доставки, и если да, то получил ли он от нее такое же удовольствие, какое он испытывал сейчас? Он фыркнул в банку — четвертую по счету и почти пустую, — пытаясь вообразить своего безупречно одетого альфу, впивающегося зубами в кусок пиццы. Его губы, блестящие от жира, и ниточка сыра, тянущаяся из этого чувственного рта… Он тихо рассмеялся, когда следом за этой нелепой картиной возник образ идеального обеденного стола Ганнибала, украшенного цветами, черепами и вином. Он представил безупречно сервированные тарелки: теплый салат из инжира с козьим сыром, филигранно вырезанная четвертинка граната и три капли соуса, яркого и алого, словно свежая кровь. А в самом центре — лоснящийся жиром, истекающий сыром кусок покупной пепперони. Уилл фыркнул так громко, что пиво потекло по подбородку. В комнате постепенно темнело. Телевизор не мог надолго удержать его внимание, и мысли легко перетекали из мотельного номера в стеклянную камеру, в его занесенный снегом дом, в темный лес к зверю из сна. И обратно, всегда обратно, в ту самую стеклянную камеру. Прошло совсем немного времени, прежде чем Уилл отодвинул коробку, выудил из чемодана ноутбук и включил его в розетку. Пережевывая остатки еды, он открыл старый добрый поисковик и вбил в строку: «омега-мужчина». Часть его разума советовала не делать этого, боясь того, что он обнаружит и к чему это приведет. Границы между фактами и вымыслом во внешнем мире были размыты, и кто знает, что… Щелк. Но он уже все решил. Если он собирался выжить во всем этом, вытерпеть это, ему нужно было знать все — любую мелочь, любую крупицу информации. Уилл потянулся за очередной банкой пива и подцепил кольцо ногтем. «Первое задокументированное упоминание о мужчине-омеге относится к 1726 году, когда молодой человек по имени Пол Уильямсон проявился как омега для альфы по имени Боллард Хантер. Подобное необычное явление было сочтено актом нечестивости, и оба мужчины были сожжены заживо во время консуммации их связи», — гласила первая же статья, на которую он наткнулся. — Типично, — хмыкнул Уилл, чувствуя, как под кожей пробежала короткая дрожь. Все дело в поле, разумеется — именно это делало все дьявольщиной. Гейщиной. Он провел рукой по щетине, пока глаза сканировали яркую страницу. Он не был… он не считал себя гомосексуалом. Не совсем. Ему нравилось быть с женщинами, и он никогда прежде не испытывал серьезного влечения к мужчине, пока… Что ж, теперь он был мужчиной-омегой с очень даже мужчиной-альфой в качестве партнера. Он не знал, кем это делало его в глазах мира. Или в его собственных.                          

«Мужчина-омега — явление крайне редкое. За всю историю, начиная с начала 1700-х годов, было зафиксировано менее 700 случаев. В то же время число зарегистрированных случаев женщин-омег за тот же период достигает 1,2 миллиона».

            

             Это было редкостью. Ему говорили об этом много раз, разумеется, но цифры на экране делали это пугающе реальным. 700 случаев, 700 мужчин-омег за три сотни лет. Это означало, что во всем мире среди миллиардов и миллиардов людей лишь двое мужчин проявлялись в течение года. Уилл хмыкнул, дожевывая корочку пиццы, и повел плечами. Конечно, именно он оказался тем самым парнем. Тем самым, чей партнер Per mutua nexis вдобавок ко всему был каннибалом и серийным убийцей в придачу. Неудивительно, что доктор Хэммингс так жаждал запустить пальцы в его мозг. Добрый докторишка учуял в нем возможность; он был существом для учебников истории — вопреки всем шансам, за пределами любой вероятности.                          

«В 1988 году было обнаружено, что мужчина-омега является носителем гена омеги в своей ДНК (который обычно несут только женщины), но в то время как 2% мужского населения обладают этим геном, только один из каждых 475 000 проявляется как омега. Причина этого остается неясной, хотя высказывалось предположение, что мужчина-омега проявляется исключительно для альфы с высокой биологической совместимостью и только при встрече с ним в подходящих обстоятельствах, как ментальных, так и физических. В то время как женщина-омега проявляется по достижении половой зрелости и привлекает потенциальных партнеров через секрецию феромонов. Это может объяснить относительно более частое возникновение пар Per mutua nexis у союзов альфа-омега мужского пола (3,4%) по сравнению с разнополыми союзами (0,3%)».

                          Уилл сбросил остатки корок в пустую коробку из-под пиццы. От двадцати до двадцати пяти пар Per mutua nexis за 300 лет. Это буквально кричало о чем-то. О чем-то неординарном. Он сглотнул, отгоняя воспоминание о воющем, мечущемся звере внутри него при виде своего альфы, и в деталях вспомнил ту безнадежную тоску, ту отчаянную нужду, дикое, разрывающее желание. Не говоря уже о том, как легко они сливались в разговоре, находя скрытый смысл в словах и выражениях друг друга, и о том, как их плоть общалась, горела и двигалась как единое целое. Он пробежал пальцами по клавишам. Было еще множество сайтов и статей, подтверждающих его уникальность — и его вида, и его связи с партнером. В груди стало тесно, будто он уже был заперт в стеклянной клетке, пойман и помечен как исчезающий вид. Теперь Уилл осознал отчетливее, чем когда-либо: ему нужно держаться особняком. Никаких врачей, никаких специалистов, никаких писателей, никаких журналистов. Он сходит в больницу и пройдет этот медосмотр ради Молли. Один раз. И больше никогда. Он не позволит использовать себя, ставить над собой эксперименты или выслеживать, как… Он окончательно потерял нить своих мыслей, когда, перейдя по очередной ссылке, оказался на розовом сайте, украшенном мерцающими звездочками и Hello Kitty. Там было изображение пары, страстно прижимающейся друг к другу, — словно с обложки дешевого любовного романа. Голубизна его глаз была подернута красным, из-под оскаленных губ виднелись клыки. Ее бледная кожа горела страстью, которая сияла в окровавленных зеленых глазах, обрамленных волной диких рыжих волос. Это была запечатленная любовь между альфой и омегой. Уилл вздохнул, безучастно и скучающе глядя на эту парочку. Да, он почти допил пятую банку пива, но представить себя и Ганнибала в такой позе он не смог бы ни при каких обстоятельствах.

«Можно смело сказать, что пара альфы и омеги Per Mutua Nexis («Переплетенные») — это союз из сказок. Старинные народные предания гласят, что эта чета пришла в мир как одно целое, как единственный ребенок, пока не была жестоко наказана: они прогневали богов своими многочисленными талантами, силой, красотой и даром долгой и здоровой жизни. В наказание человек был разорван надвое, превратившись в два отдельных существа, которые крайне редко находят путь друг к другу и обречены на вечные страдания. Разумеется, теперь мы знаем, что союз Per Mutua Nexis на самом деле основан на биологической, ментальной и физической совместимости обеих сторон, но это не делает менее магическим тот факт, что после установления связи эти двое разделяют тело, разум и продолжительность жизни как одно существо. Вот это и есть настоящая романтика».

                          Уилл захлопнул крышку ноутбука резким движением; устройство отозвалось громким щелчком, а сам он перекатился со стула на кровать. Романтика. Вот она, романтика. Он рассмеялся всем телом, громко выдыхая воздух в тишину номера. Потолок над ним смеялся вместе с ним, то поднимаясь, то опускаясь, пока не начал медленно кружиться вокруг лампы. «Перебрал», — подумал Уилл. В конце концов, он давно не пил. За окном стремительно гас свет, и комната поплыла в сером искажении, которое всегда сопровождает сумерки. Романтика. Per mutua nexis была сказкой, чем-то, о чем мечтают девочки-подростки, помешанные на любимой поп-звезде. Для такой девочки это не было насильственным приковыванием к другому человеку без возможности уйти или контролировать собственные поступки и желания. Романтика. Уилл снова вслух рассмеялся, когда перед глазами вдруг возник Ганнибал в своей камере: в безупречном костюме, с розами в руках, со свечами на тюремном столе и струнным квартетом, играющим в углу. Уилл схватился за живот, а из-под век выкатилась слеза. Романтика. Никакого достоинства в этом не было. Лишь биологический, первобытный, грязный процесс — кожа, кровь и необузданные звери, терзающие друг друга. Сплошной жар, нужда и желание, уходящее так глубоко, что ты становился омерзительно диким. Никаких сказок и уж точно никакой романтики. Боже упаси, все было грубым и яростным: зубы и губы — жесткие и острые, ногти, впивающиеся в кожу, и такое неистовое столкновение… Уилл плотно сжал губы, вцепившись пальцами в матрац. И он вовсе, вовсе, вовсе, ни капельки не был возбужден. — Сука, — выругался он, чувствуя, как в паху скапливается жар, смешиваясь с ядовитой болью, которая, казалось, теперь поселилась в его теле навсегда. Виной всему были эти мысли о диком спаривании, течке, коже и… Он подскочил на кровати, все его тело напряглось, когда резкий звонок разорвал тяжелую тишину комнаты. Он резко обернулся к телефону на прикроватной тумбочке — маленький огонек на передней панели мигал красным, а пронзительный звук буквально царапал пространство. — Какого… — Уилл уставился на старомодный аппарат, ощущая каждый звонок как удар кулаком между глаз, пока красный свет озарял темную комнату каждой вспышкой. Кто мог звонить ему сюда почти в полночь? Звонки не прекращались. Уилл глубоко вздохнул, поднялся на колени и подполз к тумбочке, неуклюже обходя полупустую бутылку с водой, чтобы добраться до трубки. — Алло? — тихо произнес он, когда пластик коснулся уха; голос, прозвучавший в ответ, заставил скручивающее напряжение вытечь из мышц, словно морфий в кровь. — Доброй ночи, Уилл, — произнес Ганнибал, и у Уилла вырвался смешок; тело ослабло от облегчения, шока и алкоголя. На губах застыла улыбка — он чувствовал сладкое покалывание удовольствия, танцующее на поверхности его агонии. — Как ты мне звонишь? — воскликнул он довольно громко, устраиваясь поудобнее на подушках. Насколько Уилл знал, Ганнибалу не давали доступа к телефону по первому желанию, да и его номера у Ганнибала не было. Ганнибал вдохнул — сам этот звук был сродни ласке для ушей. — Ты пил, — сказал он; его голос прозвучал слишком напряженно для простого наблюдения. — Да, — безучастно согласился Уилл. — А теперь ты отвечай мне. Уилл услышал, как ногти скользят по трубке, и вздрогнул, представив самодовольное выражение лица своего альфы на том конце провода. — Я могу быть весьма находчивым, когда пожелаю, — весело ответил Ганнибал, и Уилл хмыкнул в трубку. — Я помню, — подтвердил он, и Ганнибал промурлыкал в ответ; в этом глубоком рокоте явно читалось удовольствие. — То есть ты звонишь мне просто для того, чтобы пожелать спокойной ночи? — спросил Уилл с легкой дразнящей ноткой; сама мысль о том, что Ганнибал обходится с ним как с подростковой влюбленностью, казалась абсурдной. Его альфу, впрочем, ничуть не смутили эти хмельные провокации. — Я звоню, чтобы узнать, как ты себя чувствуешь, Уилл, — ответил он прямо, но мягко, с искренней нежностью в голосе. Уилл сглотнул и покосился на последнюю банку пива на комоде. Как он мог вообще понимать свои чувства, когда голова была похожа на бочонок, набитый стеклянными шариками, и каждый из них был отдельным, визжащим и воющим всплеском ощущений. — Прямо сейчас я чувствую возбуждение, — констатировал он буднично, раскованно и без тени стыда. Из всех этих «шариков» ноющий жар в паху было проще всего идентифицировать. — Что ж… — произнес Ганнибал после паузы; его голос был полон воздуха, превратившись в горячий гул. Уилл закрыл глаза, ощущая эту вибрацию всем телом, и провел пальцем по пуговицам рубашки. Он так отчетливо видел Ганнибала стоящим у двери с трубкой в руке; видел, как камера фиксирует розовое свечение его ушей, его закрытые глаза, его блуждающую руку, скользящую под хлопковую робу… Блядство! — Это не приглашение к сексу по телефону. Я просто констатирую факт, — выпалил он, резко распахнув глаза и плотно сжимая ноги в джинсах, убирая руку от торса. Между ягодиц уже становилось влажно, а член начал наливаться тяжестью под плотной тканью. Нет. У него не было течки. Течка прошла. Для всего этого не было оправданий. — Не беспокойся, Уилл, — сказал Ганнибал после мгновения тишины, за которое Уилл не смог уловить ни единого его вздоха. — Когда тело привыкает к частому сексу, оно начинает требовать его больше. Таково правило для многих вещей в жизни. Уилл вздрогнул от этих слов, произнесенных хриплым голосом его альфы прямо ему на ухо. Это ни капли не помогало в его затруднительном положении, и он гадал, понимает ли это Ганнибал. Секс. Они были везде и во всех позах в этой камере; он помнил каждый раз, словно фильм, который можно запустить одним нажатием кнопки. Он провел рукой по лбу и с силой провел ладонью вниз по лицу. — То количество секса, что у нас было всего за три дня… — прошептал он, отчаянно стараясь не представлять их на том матраце — или за его пределами — извивающимися, стонущими, раскачивающимися. Сука. — Это напоминает тебе подростковые годы? — спросил Ганнибал. Его голос звучал чисто, но Уилл чувствовал, что тот прощупывает почву. — Боже, нет. Я никогда не был таким, — честно ответил он и услышал выдох своего истинного. — Физический контакт и близость вызывали у тебя неловкость, — констатировал Ганнибал, и Уилл закрыл глаза. Он вспомнил хихикающих девчонок, вечеринки, парочки, обжимающиеся между уроками… ничто из этого его не привлекало. — Никаких отношений? — настаивал Ганнибал, и Уилл улыбнулся этому тщательно скрытому желанию знать все. — Пара случайных связей на одну ночь, пара мимолетных подружек. И Молли, — произнес он, глядя в потолок. Секс всегда был чем-то, что просто случалось, потому что он позволял этому случиться. Он не гнался за ним, не соблазнял и не разыгрывал романтику, но если женщина хотела его — это было нормально. Приемлемо. Когда секс происходил, все было неплохо, но в конечном итоге прикосновения, поцелуи, близость, разговоры и попытки выкроить место для себя в чужой жизни никогда не казались удобными — словно одежда не по размеру. Потом он встретил Молли… — Никаких мужчин? — ворвался в его мысли голос Ганнибала. И хотя тон его альфы оставался ровным и спокойным, Уилл почувствовал, как жар ползет по шее. — Нет, — робко признался он. — Раньше этого не случалось. Он разглядывал свои ногти, пытаясь усилием воли остановить кровь, приливающую к лицу. В позднем подростковом возрасте он замечал некоторых одноклассников. Но, как и в случае с девушками, сама идея прикосновений, открытости, уязвимости перед кем-то другим его не прельщала. До Ганнибала. Оглядываясь назад, влечение зародилось на психологическом уровне с того самого момента, как Ганнибал вошел в его комнату с домашним завтраком из человечины. Но прежде чем он успел хотя бы обдумать собственные чувства, все ужасающе, чудовищно развалилось. Уилл прочистил горло и вычистил соринку из-под ногтя на большом пальце. — А ты, наверное, в постели геройствовал только так, — произнес он в трубку, представляя, как Ганнибал вальсирует с прекрасными женщинами, готовит для бесчисленных мужчин, соблазняет их обаянием, мастерством и атласными простынями. Полностью в ладу с самим собой; красивые люди просто падали к его ногам. Уилл вздрогнул от этой мысли, находя эту картину неприятной. Мысль о том, что обычные люди занимаются сексом с его альфой, заставила омегу внутри него яростно содрогнуться. — Я нахожу удовольствие во многих вещах, — плавно отозвался Ганнибал, — но постепенно я начал уставать от ритуалов, сопутствующих соблазнению. Уилл рассеянно облизнул губы: эти слова задели в нем какую-то приятную струну. До того как Ганнибал сдался властям, Уилл не видел его со многими партнерами. Всего с одной. — Ты соблазнил Алану, — сказал он, и голос Ганнибала отозвался в трубке смешком. — Возможно, это она соблазнила меня, — подразнил он. Уилл поджал губы: — Она была удобной, — возразил он. — Ты нашел способ ее использовать. Уилл знал, что она была алиби, источником информации, объектом манипуляции. — Я всегда симпатизировал Алане, — произнес Ганнибал, и Уилл поспешил опустить губу, которая так и норовила обнажить зубы в оскале. — Но наш роман определенно не основывался на одном лишь влечении. Может, дело было в выпитом пиве, но Уилл громко рассмеялся над уклончивым тоном своего истинного. — Романтика никогда не была для тебя чем-то большим, чем игрой, а? — сказал он. — Борьба за власть, театр, способ заставить человека заглотить наживку. — И он верил своим словам, потому что понимал. Он знал, каково это — не подходить никому. Когда он нашел Молли, то… — Ровно в той же степени, в какой это было обузой для тебя, — произнес Ганнибал. — Что-то, что делают нормальные люди. Но это никогда не было чем-то большим, пока ты не встретил меня. Уиллу хотелось фыркнуть на такую самонадеянность, посмеяться над этими предположениями. Но вместо этого он бессильно откинулся на подушку, чувствуя, как остатки силы воли вытекают из его тела. Разумеется, это было правдой. — Вернись ко мне, Уилл. Но это ничего не меняло.