Mark me not a Savage : [ не считай меня зверем ]

Уилл нетвердой походкой вошел в ванную, когда Ганнибал закрыл за ними дверь с громким, решительным металлическим лязгом. Внутри было темно, пока щелчок выключателя не заставил вспыхнуть и загудеть свисающий сверху светильник. Комната была маленькой, светлой от камня и стекла, искусственно теплой и освещенной. Бункер во время войны, лоно для беззащитных. Уилл почувствовал, как прежние путы горя и гнева, сомнений и злобы тают в его конечностях и сознании, пока стены окружали, укрывали и изолировали их. Они оба обернулись, чтобы снова встретиться, и в обрамлении кремовой плитки Уилл наблюдал за профилем Ганнибала, резким и отчетливым на свету. Здесь жили воспоминания в горячей воде и паре — влажная, обнаженная кожа и ослепительное наслаждение, которое Уилл мог очень ясно воскресить в тумане, заполнявшем его разум. И внутри этого интимного пространства, такой необходимой уединенности, Уилл внезапно почувствовал себя достаточно свободным, чтобы сделать шаг вперед, открыто желая снова обнять своего альфу и прижаться друг к другу в теплом, влажном поцелуе нежных губ и языков. Поцелуй вышел беспорядочным, открытым и жадным, как у нетерпеливых новых любовников, когда Уилл цеплялся за своего истинного с болезненной решимостью и вылизывал губы Ганнибала так, словно в нем заключался воздух, которым он дышал. Это было так же инстинктивно, как и во время течки, но теперь их пальцы были мягкими, а их губы вопрошали легкими покусываниями, а не требовательными укусами. Блядство, Уиллу это было нужно. Он хотел всего этого. Всего. Их языки встретились в открытом поиске близости и вкуса, и Уилл обмяк в крепкой, поддерживающей хватке, которой его истинный обхватил его спину. Сдаваясь и атакуя одновременно. Ганнибал прорычал от мучительного наслаждения ему в губы, и Уилл вонзил ногти в его шею в попытке притянуть ближе. В этих стенах все было яростнее, страстнее, и руки тянули за волосы, когда Ганнибал начал теснить его к столешнице раковины. — Наверх, — прорычал он в поцелуй, перенося руки на бедра Уилла, чтобы помочь ему забраться на каменную столешницу кремового цвета. Уилл легко скользнул на гладкую, прохладную поверхность, когда Ганнибал шагнул между его разведенных ног, которыми тот обхватил бедра своего альфы так, словно это было второй натурой. Оно и было, конечно. Возможно, даже первой. Ганнибал низко рыкнул ему на ухо, когда их бедра и пахи встретились через слои хлопка и джинсов. Пальцы быстро расстегнули пуговицы его рубашки; Ганнибал открывал обнаженную кожу своего омеги собственным пожирающим взглядом. Он прижал их вплотную друг к другу, властно качнув бедрами, и Уилл откинул голову назад, ударившись о зеркало, когда почувствовал вспышку горячего удовольствия, обжигающую внутри джинсов. — Блять, — простонал он, когда жадные губы прикусили чувствительную кожу его шеи, и переплел пальцы в мягких серебристых волосах. Рубашка соскользнула с его плеч, оставляя торс обнаженным, и Ганнибал не стал терять времени даром, принимаясь восхвалять открывшуюся кожу блуждающими руками и ищущими губами. Уилл беспомощно заскреб пальцами по его одетым плечам, когда Ганнибал наклонил голову, чтобы провести острым клыком по его напрягшемуся соску, одновременно поглаживая выступающие ребра крупными, уверенными ладонями. Уилл полностью откинулся на зеркало, пока горячие руки, зубы, губы и язык пробовали его на вкус, чувствовали его, касались его с открытым поклонением, которое заставляло его выгибаться навстречу своему истинному, когда тот мягко прикусил кожу выше его пупка. Он держался только за счет подпирающей его плечи стены, находясь почти в горизонтальном положении, пока его пальцы боролись и дергали серую ткань между ними. — Сними, — сказал он, сильно потянув за комбинезон Ганнибала, и Ганнибал простонал ему в живот, проводя обеими руками вверх по бедрам внутри его джинсов. Член Уилла дернулся от приближения пальцев, но он нетерпеливо толкнул Ганнибала руками, заставляя поднять голову и встретиться с ним взглядом. — Сними, — повторил он снова, требовательно сжимая переднюю часть одежды Ганнибала с хмурым видом избалованного ребенка. Глаза Ганнибала ярко вспыхнули при виде вцепившихся, ищущих пальцев на его груди, прежде чем он перехватил руки Уилла в свои и поднес их к губам, успокаивая лихорадочно сжатые костяшки легкими поцелуями. Живот Уилла затрепетал, а из горла вырвался низкий скулящий звук, когда он начал бороться, пытаясь высвободиться из хватки. — Сними ее, — прорычал он с оскаленными зубами, приподнимаясь на скользком камне яростным рывком и почти исступленно потянувшись к пуговицам костюма своего истинного. Ганнибал улыбнулся, обнажив зубы, ошеломленный в этот миг, но его глаза наполнились скорее голодом, чем весельем, когда он потянулся вниз, чтобы помочь непослушным пальцам Уилла справиться с одеждой. Уилл грубо потянул за материал, едва не разрывая его, пока голая грудь Ганнибала не предстала перед его взглядом. В тот момент, когда появилась возможность просунуть руки внутрь робы, он поддался дикой потребности касаться и чувствовать своего истинного с неистовым рычанием, впиваясь пальцами в мягкую кожу теплой, сильной спины своего альфы. Еще ближе. Касание не было нежным, но Ганнибал быстро ответил на его объятия, пока одной рукой расстегивал остальные пуговицы. Их тела соприкоснулись, грудь к груди, и мягкое скольжение волос заставило омегу Уилла замурлыкать в глубоком, первобытном удовлетворении. Уилл уткнулся лицом в обнаженную впадинку на шее Ганнибала, пока он стягивал тюремный комбинезон с плеч, бедер и ног. Уилл принялся прижиматься открытыми губами к его открывшейся коже, пробуя на вкус, желая всего, что он предлагал, касаясь носом жестких седеющих волос и поглаживал загрубевшую плоть розовых сосков. Ганнибал скользнул ладонями по его спине к поясу джинсов, и Уилл приподнял бедра, когда он стянул ткань до его колен, а следом и боксеры — с ног, вниз на кафельный пол. Они оба были голыми, возбужденными, раскрасневшимися, разгоряченными и потерявшими голову. Столько нужды в том, чтобы наконец получить то, чего они так жаждали все это время друг без друга. И Уилл знал, что дело было не только в одной стороне — оплодотворении, спаривании и течке, — когда Ганнибал обхватил его плечи, встал между его ног и целовал его, обнимал, осыпал любящими ласками рук, губ и носа, согревая теплом без всяких камер, которые заставляли бы его хотеть отстраниться или чувствовать себя беззащитным. Здесь Уилл принимал это — чувствовал и понимал. Здесь они могли держать друг друга в абсолютной неподвижности, тишине и вместе исчезать под волнами. Так они и стояли, потерянные для мира, но цельные внутри своего собственного, и время уходило, не имея никакого значения. Как будто оно никогда больше не будет его иметь. Но Уилл открыл глаза, когда Ганнибал коснулся его горла губами с такой нежностью и обожанием, что он почувствовал, как это чувство обжигает его до самого низа живота, прямо перед тем, как ощутить, что соскальзывает вперед. Он неуклюже фыркнул в волосы Ганнибала, когда начал терять опору. — Если ты продолжишь это делать, я соскользну со стойки, — признался он, чувствуя тяжесть в голове от прилившей крови, пока Ганнибал отстранялся с вопросом в глазах. Только когда Уилл опустился, чтобы снова встать на пол, Ганнибал увидел след поблескивающей смазки, оставшейся на кремовой плитке, и его зрачки расширились настолько, что вытеснили любой другой цвет. Уилл издал звук, похожий одновременно на смех и стон, когда Ганнибал вовлек его в страстный поцелуй, тяжелый и самозабвенный, и провел руками по его спине, чтобы погрузить два пальца между ягодиц, скользя ими по влажной дырочке. Ганнибал застонал ему в губы от этого ощущения, от сладкого, пьянящего аромата, наполнившего воздух вокруг них, а Уилл ответил высоким скулящим всхлипом, когда Ганнибал начал уверенно водить пальцами вокруг пульсирующего колечка мышц. Уилл поднялся на цыпочки, чтобы его истинному было удобнее, тяжело дыша в ответ на прикосновения острых клыков к своим губам. О, как же он скучал по этому. Он грезил об этом каждую ночь, каждый раз, когда закрывал глаза. Горячие губы осыпали его кожу укусами и поцелуями, пока длинный палец прижался к его скользкой дырочке и скользнул внутрь. — Хн-н, — он откинул голову назад в обретенном заново и давно утраченном блаженстве, соскучившись, со слабым стоном заскреб по спине Ганнибала и подался навстречу этому прикосновению. Он не мог не тереться твердым членом о нижнюю часть живота своего альфы, прижимаясь ближе в слепой нужде получить больше его, везде. — Ох. Ох, — выдохнул он, чувствуя ответную эрекцию Ганнибала — крупную, твердую и влажную у своего бедра. Да, как же пиздецки сильно он скучал по этому. Ни одна рука, ни одна фантазия, никто другой не делал это так. Никто и никогда не делал это правильно. Язык очертил внутреннюю сторону его уха, когда влажное, прерывистое рычание заставило кожу покрыться горячими и холодными мурашками, пока он оставлял глубокий засос на челюсти своего альфы. Палец внутри него продвинулся дальше, и к нему присоединился второй, который начал растягивать его шире. Он был мокрым и тек, и Ганнибал входил в него пальцами так легко, что это казалось почти греховным, постыдным. Головка члена Ганнибала ткнулась ему чуть ниже пупка, и он посмотрел вниз, чтобы увидеть их вместе — голых и твердых, таких влажных, разгоряченных и близких. Это зрелище заставило его стеночки беспомощно сжаться от желания. — Блять, — стон погладил его горло, пока Уилл наблюдал за ними между телами, и в сознании у него промелькнули кадры с дисков, тех видео. Член Ганнибала был большим и толстым, с необрезанной головкой, блестящей от собственного возбуждения, и Уилл видел это на том отрывке, где этот член входил в него под идеальным, завораживающим углом. Раскрасневшийся темно-розовый и сияющий от его же — Уилла — смазки. Он хотел попробовать его на вкус. Он хотел опуститься на колени и взять его в рот. Ганнибал протолкнул второй палец по первую фалангу, и Уилл почти обмяк в его руках, когда резкое, жалящее наслаждение вспыхнуло и завихрилось внутри него, словно снежинки в метели. Блять. И здесь, укрытый этими стенами, в защищающих объятиях, он почувствовал себя достаточно смелым, чтобы потянуться вниз и осторожно обхватить пальцами налитый, тяжелый член своего альфы. Ганнибал глухо застонал ему в ухо, когда Уилл сжал ладонь вокруг его твердой плоти, и проник в него пальцами глубже и властнее. — Уилл, — выдохнул Ганнибал со скрытой мольбой; Уилл запечатлел крепкий поцелуй на плече своего истинного и наблюдал за собственной рукой: маленькой и бледной на фоне крупного, налитого кровью члена. Он никогда раньше не касался другого мужчины. Ни одного. Даже Ганнибала. Никогда он не осмеливался или не позволял себе. Он оттянул крайнюю плоть с головки, чтобы на пробу погладить уретру, и это было хорошо, потому что Ганнибал мягко укусил его за шею, зашипел и свободной рукой вцепился в его обнаженную спину. Ганнибал уже истекал предэякулятом, и скольжение крайней плоти по горячему, твердому члену было легким и плавным. Уилл закрыл глаза, когда Ганнибал застонал почти по-человечески у его виска и начал благодарно прикусывать его подбородок и челюсть, пока он водил рукой по широкому стволу, с которым втайне уже был так хорошо знаком. Смазка текла по его собственным бедрам, пока Ганнибал вталкивал пальцы в него и вынимал обратно, и то, как его тупые ногти задевали простату с силой, достаточной, чтобы заставить его ощущать жар и тесноту, но не принося удовлетворения, было чистой и мучительной поэзией. Уилл позволил своей руке ускориться на пульсирующем, тяжелом члене, не в силах обхватить его целиком за раз, пока перебирал пальцами и втирал влагу обратно в уретру. И на этот раз именно Ганнибал вслух выразил свое удовольствие. — Уилл, — снова простонал он; голос почти потерялся в его коже, но Уилл все равно услышал удивление от этой его внезапной смелости. Никогда прежде он не дарил Ганнибалу наслаждение, не забирая одновременно свое из того же источника, и это казалось чем-то интимным — преодоленным барьером, снятым слоем. Уилл помнил, что во время течки все, что его по-настоящему заботило, это чтобы Ганнибал был внутри него, оплодотворял его, насыщал его и сцеплял узлом, пока его тело не начинало ощущаться наполненным, теплым и удовлетворенным. Спокойным. Но со временем ему стало интересно и удовольствие его истинного. Ощущение его, вкус, запах, взлеты и падения его голоса. Два кончика пальцев надавили на его влажную дырочку, чтобы проехаться по простате скорее вызывающе, чем дразняще, и Уилл почувствовал, как свободной рукой Ганнибал подхватил его затылок, когда он позволил себе откинуть голову назад от настойчивого, возбуждающего наслаждения, которое это в нем пробуждало. Все было таким горячим, скользким и сосредоточенным в одном месте, и Уилл смело скользнул рукой вниз по члену своего альфы, чтобы обхватить ладонью кожу его яиц. Они были тяжелыми и мягкими; он позволил внутренней стороне ладони обогнуть мошонку, пока пальцами поглаживал потемневший шов. Зубы нетерпеливо и любяще прикусили кожу у него под ухом, когда Ганнибал издал громкое мурлыканье, прижавшись к нему, ни на миг не прекращая исследовать пальцами его тесные стеночки, и, чувствуя поощрение, Уилл снова повел рукой вверх по его впечатляющему члену, поглаживая чуть более крепко и уверенно, пальцами проходясь по налившейся головке. Уилл услышал рычащий выдох, пока с силой гладил член своего альфы быстрыми движениями, заставляя крайнюю плоть скользить по истекающей головке, и выгибал спину навстречу бесцеремонным прикосновениям между ягодиц, наполняя пространство непристойными звуками горячих, похотливых стонов и влажным хлюпаньем пальцев в смазке. — Ох, блять, — задохнулся Уилл, когда третий палец надавил на его уже растянутую дырочку, и почувствовал, как его собственный член дернулся от этого ощущения наполненности, когда мышцы еще шире подстроились под движения внутри. Ганнибал промычал в ответ, позволяя Уиллу провести тупыми ногтями по всей длине своего члена, прежде чем накрыл его руку собственной и обнял за узкую талию, чтобы развернуть его лицом к столешнице. —Ух, — Уилл охнул от удара бедер о каменную поверхность раковины и мгновенно подался вперед, перенося вес на локти. Посмотрев вверх сквозь кудри, он столкнулся лицом к лицу со своим отражением — раскрасневшимися щеками, расширенными, налитыми кровью глазами и влажными завитками волос на лбу. Его шея была усыпана красными отметинами от зубов, губы стали ярко-алыми от поцелуев, а обнаженная кожа пылала живым розовым цветом от крови, яростно пульсирующей в венах. Но по краям широких зрачков, этой расширившейся черной бездны, проступали яркие, океанические зелено-голубые оттенки, которые, казалось, светились изнутри. Такие же мерцающие и глубокие по цвету и блеску, как золотистые тигриные глаза Ганнибала. Он наблюдал за глубоким, диким сиянием своего омеги внутри себя, ошеломленный и очарованный этим видением, этим осязаемым доказательством, и услышал рычание, поднявшееся из глубины собственного горла. Он едва узнавал в себе того человека, которого всегда видел в зеркале, но почему-то зрелище, представшее перед ним сейчас, было гораздо более знакомым, чем все, что когда-либо смотрело на него в ответ. Всякий раз, когда он чистил зубы, или причесывался, или застегивал рубашку в ванной дома, он всегда смотрел словно через пелену, через плотный слой чего-то тусклого, густого, серого. Пыль, что прилипала к его коже, волосам, темным кругам под глазами. Здесь и сейчас он был цветом, светом и был очень, очень живым. Вид Ганнибала — высокого, сильного, обнаженного и столь же сияющего позади него — казался почти галлюцинацией, когда золотистое свечение исходило от него и обволакивало его силуэт, словно любовник, отмечая в нем венчанного природой хищника. Болезненная бледность, холод, боль и желтоватая, впалая плоть — все исчезло. Ганнибал уткнулся носом в его шею, поцеловал позвонки и глубоко вогнал три пальца, пока Уилл тяжело оседал на руках, прижимая подбородок к груди. — Ганнибал, — простонал он от нового угла, который давал куда больше возможностей для наслаждения, пока Ганнибал сводил его с ума, поглаживая влажные стеночки внутри. Горячее, влажное дыхание щекотало его кожу, когда Ганнибал шумно дышал ему в спину, словно дикий зверь, и в зеркале Уилл видел блеск его тигриных глаз из-под прищуренных век. — Блять, — простонал он, когда зубы задели кожу на его шее острыми кончиками, оставляя на плоти красные царапины, и горячие, приоткрытые губы обдали жаром его позвоночник, а следом за ними по изгибам костей прошелся острый язык. Член Уилла теперь был прижат к нижней части раковины, пока смазка текла до самых колен по обнаженным, дрожащим ногам. Его дыхание вырывалось тяжелыми хрипами, пока Ганнибал спускался ниже, чтобы ласкать губами поясницу, одновременно скользя в него пальцами в мучительно медленном, но требовательном темпе. — Пожалуйста, — услышал Уилл собственный стон и даже не мог почувствовать стыда за то, что так открыто жаждет своего альфу. Он снова был доведен до состояния, когда мог лишь выкрикивать слова похвалы, ругательства или просьбы, но он был бессилен бороться с этим, поэтому даже не пытался остановиться. В зеркале Уилл наблюдал, как подрагивают его веки, подкашиваются руки, трясутся кудри и выгибаются назад бедра. Он буквально подставлялся для спаривания, и это зрелище было по-настоящему, мучительно возбуждающим. В нем человек смешался со зверем, и сейчас он был Уиллом Грэмом больше, чем когда-либо, когда застегивал те клетчатые рубашки перед зеркалом в ванной. Позади него был Ганнибал — выше, сильнее, шире него в плечах. Его волосы были влажными и зачесаны назад, подчеркивая острый изгиб скул, а кожа сияла золотистой бронзой. Волосы, тянущиеся по его телу, выделялись серебром на золоте, а мощная, но мягкая поза кричала об уверенном превосходстве и силе, от которой Уилл еще больше истекал густой, блестящей смазки. Член Ганнибала был таким огромным и готовым между его сильных бедер, и Уилл прикусил губу при воспоминании о том, каково это — когда эта плоть внутри него. Но это зрелище скрылось от него, когда Ганнибал шагнул ближе и прижал член прямо к ложбинке между его ягодиц. — Да, да. — Глаза Уилла стали черными, когда их взгляды встретились в зеркале, и Ганнибал прижался к нему всем телом, заставляя почувствовать грудные волосы обнаженной спиной и наблюдать, как он наклоняется к его уху. — Все, что угодно. — Уилл услышал глубокое мурлыканье прямо у кожи и почувствовал, как все его тело слабо задрожало в суставах, пока он смотрел на своего могучего истинного с его поблескивающими клыками и горящими, пожирающими глазами. Он заскулил, как щенок, пока его мысли крутились вокруг этих слов. «Все, что угодно». Все, чего бы он ни пожелал. Ганнибал даст ему что угодно, стоит только попросить. Но была лишь одна вещь, о которой стоило просить. Лишь одно, чего он хотел. — Тебя. И всего этого, — простонал он в губы, задевшие его щеку, поймав их в мягком, но голодном поцелуе, прежде чем Ганнибал прижался к нему сильнее и провел руками вдоль всей спины к изгибу его бедер. Он обхватил их, отклонил назад и сжал одну ягодицу большой рукой, чтобы раздвинуть их шире. — Вот так? — спросил Ганнибал с дрожью в голосе, голодно глядя на Уилла в зеркало, пытаясь изобразить самообладание, в то время как Уилл ясно видел: он едва держится. — Ага, — Да, — выдохнул он в собственное плечо, не сводя глаз с лица Ганнибала, его тела и затерянного, дикого наслаждения в этих тигриных глазах. Ганнибал никогда не терял лица. Ганнибал никогда не пасовал перед трудностями, которые подбрасывала ему жизнь. Ганнибал всегда все контролировал. До этого момента. До него. Уилл смотрел на свои собственные клыки, остро блестевшие в свете ламп ванной, чувствуя, как его согревает и возбуждает мысль и знание о собственной власти над альфой. Ганнибал прижался к нему; головка его члена оставила влажный след на ягодице Уилла, прежде чем он еще плотнее приник к нему и обхватил за торс руками, чтобы притянуть назад в свои объятия. Крупная головка теперь нетерпеливо давила на влажную, растянутую дырочку Уилла, и он застонал в диком отчаянии от этого ощутимого толчка. Ганнибал спрашивал его разрешения. — Да, вот так, — повторил он, и его голос сорвался на шепот, когда он выгнул спину и подался назад, навстречу Ганнибалу. — Трахни меня. Низкое рычание, поднявшееся из груди Ганнибала, заставило легкие Уилла затрепетать под ребрами, когда он почувствовал, как толстая головка члена его истинного проталкивается за кольцо его дырочки. Они много раз занимались сексом, и это всегда было невероятно интенсивно, но на этот раз, вне течки, Уилл чувствовал растяжение, скольжение твердой кожи внутри влажного, тесного жара и руки на своем животе, которые держали его крепко, направляя назад так, как он никогда не чувствовал прежде. Не было дымки, окутывающей течку, боли или удовольствия. Все было гораздо масштабнее, первобытнее, хрупко и сокрушительно, и ни один контур не был размыт или сглажен. И он смотрел на себя в зеркало, пока слезы наполняли его глаза, а пот блестел на коже, словно огненные искры. Он чувствовал, как толстый член его истинного медленно входит в него, вдавливаясь внутрь в осторожном скольжении кожи. Позади него Ганнибал закрыл глаза и уткнулся лицом в его позвоночник, приоткрыв губы, подрагивающие от наслаждения. Короткие мягкие волосы, упавшие ему на лоб, задевали кожу на лопатках Уилла, пока ладонями он выводил на животе Уилла неровные теплые круги. И все — абсолютно все — горело, горело, горело. Чувство жгло Уилла глубоко, полностью и так безумно несправедливо — ощущение, которое опасно балансировало на грани между теплом и жгучим дотла жаром. — О боже, — выдохнул Уилл со страстью, поднявшейся от самых кончиков пальцев ног, и сцепил руки на затылке, глядя на их тела в отражении и заставляя себя дышать. Ганнибал протолкнулся чуть дальше, шире, и стенки растянулись вокруг него, разливая по животу тяжелый темный пожар, состоящий из глубокого чувства искренней принадлежности и когтящего, разрывающего ощущения сокрушительной слабости. — Ах, — снова выдохнул он, и его горло сжалось от усилия стоять неподвижно, спокойно и оставаться податливым. Раньше это никогда не причиняло боли. Но теперь, вдали от ослепляющего безумия гормонов, все его тело боролось с этим невозможным вторжением. Горячие руки скользили по его спине, вверх по груди, вниз по бокам, и Уилл прижался к успокаивающему телу своего альфы, ища утешения в любви, которую ему предлагали в форме прикосновений и контакта кожа к коже. Разомкнутые губы прерывисто дышали ему в затылок, и очередной толчок бедер растянул Уилла еще сильнее вокруг члена, и он ответил, сам насаживаясь на член Ганнибала с большей решимостью, чем здравым смыслом. — Твою мать, — простонал он, когда его задница растянулась и запротестовала от жжения, дарившего болезненное, жестокое и тесное наслаждение, вызвавшее внезапную потребность вырваться из собственной кожи. Он дернул себя за кудри, когда сильные руки легли ему на бедра, не давая двигаться дальше. И Ганнибал замер внутри него. — Уилл, — раздался горячий голос, влажно выдохнувший ему в спину, и Уилл заерзал, пытаясь высвободиться из крепкой хватки на своих костях. — Не надо, — неистово прошипел он, убирая руки от головы; он вскинул подбородок и увидел в зеркале сияющие глаза Ганнибала у себя за спиной: он склонился над ним с таким напряжением в мускулах, которое кричало о борьбе за самообладание. Ни разу Уилл не почувствовал тяжести или давления тела своего альфы, но вздувшиеся мышцы на руках, которые он видел в отражении, показывали, как тяжело Ганнибал трудился, чтобы не раздавить его своим весом. — Не останавливайся, — взмолился Уилл, сглатывая стон, когда его тело само по себе сжалось вокруг пульсирующего члена. — Просто… — он закрыл глаза, заставляя себя привыкнуть к размеру и ощущению, которое почему-то казалось гораздо более значительным, новым и интенсивным. Руки снова скользнули по его животу, потом выше, к груди, сковывавшей его быстро бьющееся сердце. — Медленно, — выдавил Ганнибал, содрогаясь от бедер до плеч и дальше, там, где Уилл мог его чувствовать. Уилл снова открыл глаза, и вид сильного, дикого льва, нависшего над его спиной, дрожащего и обнимающего его, вдыхающего его, как саму жизнь, и пробующего его на вкус разомкнутыми губами, был абсолютно сокрушительным, разбивающим его на куски и заставляющим расцветать каждый его дюйм. — Медленно, — согласился Уилл с дрожью в голосе, и Ганнибал прижался лбом к его плечу, полностью обхватив торс. В этих руках Уилл чувствовал себя в предельной, бесповоротной безопасности, и все же никогда еще он не был так близок к тому, чтобы оказаться разорванным на части, разнесенным в клочья во всех смыслах этого слова. Добровольно плененный в львином логове, как равный или как добыча, Уилл стиснул зубы от жжения внутри и почти улыбнулся. Он был ягненком. Но у ягненка выросли зубы. Дыхание Ганнибала вырывалось из горла тяжелыми, грубыми хрипами, которые ласкали кожу Уилла, словно кисть художника, и никогда прежде он не казался таким звероподобным и хрупким одновременно. И никогда прежде Уилл не был таким уязвимым и в то же время таким настоящим и сильным под ним. — Да. Ганнибал обвил руками его плечи, заключая в клетку, и сцепил пальцы в замок на его грудной клетке. Короткие мягкие волосы задевали лопатки Уилла, и в зеркале он видел, как его альфа роняет голову вперед в чистом, мучительном наслаждении и терпении, двигая бедрами вперед в медленном, томительном темпе. Уилл еще сильнее выгнул спину, и приподнялся навстречу своему истинному, уронив голову на руки, лежащие на столешнице. — Да, — повторил он потерянно, словно отвечая в полузабытьи, пока сам растворялся в ощущении того, как Ганнибал медленно скользит внутри его тела. Еще один дюйм, и боже, он был огромным. Он не вошел еще и наполовину, а Уилл уже ощущал себя таким наполненным и растянутым, с требовательным, сокрушительным наслаждением, идущим из самой глубины наружу. У этого удовольствия был край, острый, как лезвие бритвы — предупреждающее сияние, как жар от близкого огня, но Уилл чувствовал, как его омега воет от чувства завершенности и правильности, а его конечности дрожат в предвкушении. И еще один толчок, еще одно движение бедер, и Уилл с силой провалился в истинное наслаждение. Прямо там, где головка ткнулась в его стенки, было то самое место, которое заставляло пальцы на руках и ногах поджиматься, словно у марионетки на ниточках. Он потерялся в падении и очнулся при приземлении. — Нет, — прохрипел он, приподнимаясь на руках, пока ногти скребли по каменной поверхности под ним. Он снова подался назад, во власти безумной нужды, и своей, и своего зверя, когда она захлестнула все его дрожащие чувства, его пульсирующий разум и его страх. — Нет, нет, — он резко вскинул голову, рыча от страсти и нетерпения, ища и находя золотые тигриные глаза. Они пронзили его, словно разряд электричества, первобытные и дикие, и Уилл в этот миг понял, что он был создан ни для чего меньшего, чем для всего сразу. Они оба были. — Не медленно, — сказал он, и его голос потерялся в дыхании и воздухе. — Полностью. — И блеск горящего золота потемнел, наливаясь медным сиянием, напоминавшем кровь и по цвету, и по вкусу, осевшему на корне языка. И нужда, сдержанность, прекрасное терпение превратились в огонь и пепел, возрождение и беспутную жадность, и, блядство, Уилл никогда не знал красоты, пока глаза Ганнибала не приобрели этот глубокий оттенок красного и не встретились с его глазами в зеркале. Ганнибал сверкнул клыками в диком, неукротимом желании и овладел им без дальнейших колебаний. Одним глубоким и решительным движением они соединились. Он прорычал, Уилл — взвыл, и оба их тела содрогнулись так яростно, что Уилл на мгновение испугался, что они рухнут. И было больно, боже, кожу так жгло. Чувство наполненности давило, требовало больше места, чем его тело, казалось, готово было дать, и никогда прежде Уилл не был поглощен таким разрушительным, неистовым блаженством, которое пришло в момент, когда он сдался. — Ах, — он оказался пойманным в объятия Ганнибала, чувствуя, как его тело вынуждено раскрываться под этим вторжением; его истинный толкался внутрь, пока уже некуда было двигаться, и отстранялся с влажным, чувствительным трением твердой плоти и подрагивающих мышц, прежде чем снова вогнать толстую головку прямо в ноющее и пульсирующее, влажное тепло. Ганнибал напряженно простонал ему в спину — так неизящно для этого человека — и Уилл наблюдал, как подрагивают веки его истинного, как напрягаются его пальцы, когда он вбивался бедрами в его ягодицы и трахал его настолько размеренными толчками, насколько еще был способен. Уилл был заперт в сильной хватке, потерян до такой степени, что полностью сдался, и нашел Ганнибала в точно таком же состоянии. — О боже, ох, — он выдохнул, когда их глаза встретились в зеркале, словно сияющий маяк первобытного, звериного жара и света, и Ганнибал скользнул глубже, чтобы с силой провести членом по чувствительной точке его умоляющей, пульсирующей простаты. — Да, да. — И, блядь, это было всем. Слезы навернулись на глазах, когда безжалостное жжение прекрасно смешалось с непрекращающимся сокрушительным удовольствием, которое яростно боролось под его кожей и пробегало с головы до ног. — Блять. — Все его тело обмякло в сильных руках, когда Ганнибал снова вошел в него, попадая в ту самую точку, которая уносила его выше, дальше, глубже, так близко к пределу. Боль, жжение — они поглотили это удовольствие, превратив в одно плотное ощущение пылающего экстаза, разливавшегося по его бедрам, яйцам, до нижней части ребер, и он покорился этой мощной власти, которую его истинный имел над ним, позволяя покорять себя снова и снова, непреодолимо толкаться в него и прижиматься к нему. — Ганнибал. Ганнибал ответил стоном ему на ухо, сводя с ума покалыванием как снаружи, так и внутри разгоряченной кожи, и Уилл почувствовал, как его глаза закатываются, когда он уронил голову на плечо своего альфы. Ганнибал выпрямил его, приподнимая сильными руками, пока они не оказались прижаты друг к другу грудью к спине — горячее прикосновение кожи, мягких волос и твердой, влажной плоти. — Да, — простонал Уилл, когда Ганнибал использовал новый угол, чтобы трахать его жестче и глубже, пока одной рукой потянулся через трепещущий живот Уилла, чтобы найти его розовый, влажный член. Ганнибал крепко придерживал его торс, пока Уиллу казалось, будто он вот-вот рухнет вперед от грубых толчков по его чувствительным стеночкам и теплой ладони, сжавшейся вокруг его эрекции. — Боже, да, да, — простонал он, потерянный и обмякший, купаясь в невыносимом наслаждении и обжигающем, жестоком жаре. Хватка Ганнибала усилилась, притягивая их еще ближе друг другу, пока губами он касался мочки уха Уилла. — Микрофоны, — прошипел Ганнибал ему в кожу, и из его горла вырвалось протяжное рычание, когда Уилл попытался сам насадиться на него, теряя терпение из-за замедлившегося темпа. — Мне. На. Них. Похуй, — огрызнулся Уилл, злостно выталкивая слова между резкими толчками, снова ухватился за столешницу и оперся на вытянутые руки, пока его истинный так прекрасно разрывал его на части, проталкиваясь в его узкое нутро и поглаживая твердый член. — Потом не будет, — простонал Ганнибал ему на ухо, и Уилл повернул голову в сторону, чтобы прижаться к нему губами, открыто и ищуще, прежде чем лизнул его острые клыки. Он чувствовал вкус огня, углей, рыжий луч света в тусклом сером мире — всегда. — Блять. Ганнибал обхватил его подбородок двумя пальцами, отвечая на поцелуй губами и языком, и продолжал ласкать его уверенной рукой, слишком медленно для ритма его все более неистово работающих бедер. — Я люблю видеть всего тебя, — прошептал он в ухо Уиллу, когда их глаза снова встретились в зеркале, и Уилл увидел, как он пробегает глазами по его обнаженному телу со всех ракурсов, которые позволяла эта поза перед зеркалом. — И хочу видеть вечно. Уилл открыто зарычал на это признание, прошептанное так горячо, прижался лицом к лицу Ганнибала и закрыл глаза, чувствуя руку на своем набухшем члене, скольжение его плоти внутрь и наружу из своего тела, и заскулил более жалко, чем когда-либо скулил зверь внутри него. Снова и снова его ослепляло скольжение твердой плоти внутри него, как раз там, где нервные окончания сходились в набухший узел, в сочетании с нарастающим удовольствием от нежных пальцев на его члене и яйцах, дразнящих его и уводящих прочь от оргазма. — Блять, я скучал по тебе, — признался он в затяжном стоне. — Ганнибал, я скучал по тебе, — и почувствовал, как Ганнибал прикусывает зубами его шею. Ганнибал толкался бедрами сильнее, дальше, крупным членом раздвигая каждый дюйм его поддающегося нутра. — Ты скучал по мне, — прорычал Ганнибал в ответ, полный огня, и поднял раскрытую ладонь, чтобы прижать ее к горлу своего омеги. Уилл сглотнул от этого прикосновения и застонал, когда рука сжалась вокруг его члена. — Да, — он почти взвыл, откидываясь всем телом на устойчивую, крепкую стену, которой был его альфа, полностью вверяя себя своему истинному, податливый и добровольно принимающий толчки — более тяжелые и глубокие, чем он считал возможным. Ногти скребли по железам под кожей его горла, а зубы почти больно прикусывали под челюстью, пока они качались вместе, дрожа, тяжело дыша и содрогаясь в омуте тающей похоти и отчаяния. Шторм, поднявшийся внутри Уилла, опасно кружил в голове, разбивая или отшлифовывая разные мысли, идеи, неправды, пока одна вещь не осталась стоять непоколебимо, повторяясь так настойчиво, что казалась вытатуированной в его мозгу, его коже, его языке. Ты нужен мне. Ты мне нужен. Блять, ты так сильно мне нужен. — Укуси меня, — услышал он собственный хрип, полностью откидываясь назад и прижимаясь головой к поддерживающему его плечу Ганнибала. — Укуси меня. — Слова торопились, спотыкаясь в желании быть произнесенными, и Ганнибал шумно выдохнул ему в шею, словно дикий зверь. Клыками скользнул по задней части его шеи, обжигая кожу и угрожая прокусить ее. Уилл яростно зарычал от этого ощущения и дернул головой, пытаясь отстраниться. — Нет, блять, — прошипел он, чувствуя, как его член пульсирует в сжимающих пальцах Ганнибала, а тело дико пульсирует вокруг горячей эрекции внутри него. — Создай со мной узы, — прошипел он в яростной страсти, впиваясь пальцами в мускулистое плечо Ганнибала и вонзая короткие острые ногти в его плоть. — Укуси меня. Ганнибал рыкнул на выдохе, позволяя звуку затихнуть, пока прерывисто толкался бедрами, сжимал руку крепче вокруг члена Уилла, а красными — словно бушующий огненный шар — глазами встретился с его глазами в зеркале. Он сжимал горло Уилла, пока полностью не перекрыл ему кислород, продолжая быстро и свирепо вбиваться в его тесное нутро. — Попроси меня еще раз, когда я не буду идеально попадать по твоей простате, — яростно прорычал Ганнибал, когда Уилл широко распахнул глаза под давлением на горло, а щеки у него вспыхнули жарким румянцем, прежде чем стать бледно-голубыми. Все плыло, легкое и в то же время тяжелое, и удовольствие сильно и мощно копилось внизу живота, пока он слабо боролся против сдавливающего кулака на горле. Когда Ганнибал отпустил его, он всем телом повалился вперед на столешницу, изо всех сил стараясь удержаться на ногах. Прилив кислорода к мозгу вызвал головокружение и восхитительно смешался с тесными толчками и темной, пульсирующей кровью, тяжело и упоительно давившей изнутри. — Блять, — прорычал Уилл в ответ, оскалив зубы, словно дикий зверь, и прижимаясь назад к своему истинному так сильно, как только позволяли силы. — Давай же. Укуси меня. Под ногтями проступила кровь — из разорванной кожи на руке Ганнибала — когда он снова откинул голову назад, подставляя ему горло, пока в него дико вбивались. Уилл открыл глаза, чтобы рассмотреть его лицо, находящееся так близко, и поймал голубой отблеск вокруг острых кончиков его клыков, когда его альфа распахнул глаза, полностью и опасно почерневшие. Его дыхание замерло, мускулы — напряглись, и Уилл полностью подчинился ему, выгибая тело и запрокидывая подбородок. — Ты же хочешь. Так укуси, — повторил он на выдохе, выпуская весь воздух из легких, закрывая глаза и погружаясь в тишину потока. И Уилл почувствовал, как падает внутрь себя, словно в замедленной съемке, растворяясь в горячем, сильном альфе, который был его предначертанным истинным, и ждал боли. И боль пришла. Боль пришла — сильная. Одним мощным взмахом сильных рук Уилла толкнули вперед с силой, впечатавшей бок его лица от виска до подбородка в холодный камень, и он почувствовал, как во рту у него друг о друга клацнули челюсти. Позади него Ганнибал яростно зарычал, нависая над ним и вонзая зубы в дрожащее плечо, разрывая кожу, пуская и выпивая кровь, вгрызаясь в плоть с ужасающей силой. И делая это, он безжалостно сжимал руку вокруг члена Уилла, дроча его сильно и быстро, прижимая его тело своим собственным, и овладевал им, трахая его с такой бессердечной силой, что Уилл почувствовал, как его голова ударяется о зеркальную стену впереди. Он бы закричал от боли, ярости и шока, но все звуки застыли внутри легких и умерли в больном горле, пока он истекал кровью, дрожал и сжимался вокруг Ганнибала, чувствуя, как мощное давление прорывается сквозь его живот и распространяется в паху с настоящим, ядовитым укусом. — О боже, о боже, — закричал Уилл, когда его тело бесконтрольно задрожало в руках, крепко державших его, и почувствовал, как сжимаются стенки, как содрогаются и трепещут перед быстро приближающейся лавиной, которая изверглась словно истинная сила природы. И затем это чувство захлестнуло его. Оно захлестнуло все. Оргазм обрушился на него подобно урагану, оторвав ступни от пола и сжав мышцы, словно железный кулак. Он перестал видеть и слышать, ноги и руки потеряли опору, а его легкие отвергали любую попытку вдохнуть. Не осталось ничего, кроме огня и потопа. Это чувство разрушило его всего, пока он тонул в обжигающем, расплавленном удовольствии, которое превращало его кости в пепел. Он чувствовал, как его член дергается в руке Ганнибала, изливаясь влажно и далеко, и еще, еще, еще на пальцы Ганнибала и на его собственный спазмирующий живот. Внутри он мучительно сжался вокруг своего альфы и почувствовал, как наполняется бесконечным потоком горячего семени, которое блаженно насыщало его дрожащее тело. И он пульсировал и пульсировал вокруг члена внутри волнами, которые нельзя было оседлать или приручить, но которые доминировали над ним яростными спазмами, сотрясавшими каждый дюйм. Они стояли так — Уилл с прижатым к запотевшему зеркалу лбом, дрожа на столешнице со своим истинным, плотно вошедшим в его тело, держащим скользкую руку на его чувствительном, истекающем члене. Больше не дыша, не крича и не рыча, но потерянные в глубокой тишине мира, который объединил их и состоял из всего того, что было слишком трудно вынести. Ганнибал дернул бедрами, так же потерянный и дрейфующий вдали от земной суеты, пока его зубы покоились на разорванной плоти на плече Уилла. Оба они перестали дышать, не в силах издать звук, и слишком выдохлись, чтобы отодвинуться друг от друга. Оба оказались расплавлены и словно бы вплетены друг в друга, цепляясь руками, зубами и ногтями. Уилл потерялся, когда Ганнибал убрал руки, и почувствовал, как он отшатнулся назад с низким скулежом — Уилл крепко сжался вокруг его чувствительной плоти. Ганнибал выскользнул из него, перестав поддерживать своим телом, и у Уилла подкосились ноги уже через мгновение — он отшатнулся от столешницы и сполз на пол ванной. Плитка была холодной под коленями; горячее семя и смазка смешались на кафеле, пока он чувствовал, как горячая кровь стекает по коже спины. — Ганнибал, — выдохнул он; зрение все еще было затуманенным, а голова кружилась, пока он тянулся руками, чтобы нащупать что-то вокруг себя. — Ганнибал. И чужие колени опустились рядом с ним, руки обвили его, и, прежде чем успел моргнуть еще раз, Уилл обнял своего истинного и заполз к нему на колени, словно потерянный и раненый бродячий пес. — Уилл, — знакомый голос ласкал его, и Уилл зарылся носом глубоко во влажные волосы своего альфы. — Боже. О боже, — прошептал он, чувствуя, как слезы капают на шею Ганнибала, пока он хватал ртом воздух и боролся за рассудок. Его качали в объятиях, гипнотически и медленно, пока руки гладили его кожу, но обходили стороной укус на плече. — Я держу тебя, — прошептал Ганнибал ему, уже во второй раз за этот день, и Уилл крепко зажмурил глаза, цепляясь за шею своего истинного. Зрение вернулось, медленно и крупицам, и первое, что он смог ясно увидеть, были глубокие порезы на руках Ганнибала, там, где он впился ногтями в его плоть. Он чувствовал, как кровь замедляется в венах, чувствовал сердце в груди, неистовый воздух в легких, в то время как темное облако тяжелого удовольствия оставалось и задерживалось в глубине его живота. — Боже, — всхлипнул он снова, глубоко вдыхая аромат своего альфы, чувствуя, как тело кружится, покалывает, жжет повсюду. От ягодиц до члена, до спины, до глаз. Пальцы ног свело судорогой, как и пальцы рук, но мышцы медленно расслабились в полном покое после оглушительного оргазма. — Тс-с, Carissimus, — Ганнибал гладил пальцами волосы Уилла, держа его. — Близость вне течки — гораздо более интенсивный опыт, как в боли, так и в удовольствии. Уилл позволил словам омыть себя, закрыв глаза, и просто дышал внутри этого безопасного кокона тепла и боли. И все было тихо, пока Уилл позволял держать себя, и успокаивать, и любить — и кровь окрашивала его спину в красный, а дорожки слез очерчивали его раскрасневшееся лицо. Синяки проявятся позже. Висок, и отпечатки пальцев на горле, и следы сильных рук на бедрах, и внутри него тоже. Укус покроется коркой, и зуд будет напоминать ему каждый день, что он есть, о том, как он появился. Ганнибал зашевелился вокруг него, и Уилл простонал, когда его истинный попытался отстраниться. — Пойдем, — сказал Ганнибал. — Дай мне отмыть тебя. Уилл заскулил ему в шею, крепче обнимая его. — Ты не хочешь, чтобы тебя помыли? — спросил альфа, и Уилл тяжело сглотнул. Этот контакт, запах и жидкость на его коже — все это могло бы питать его успокаивающей, исцеляющей сущностью его истинного в течение нескольких дней. Это могло бы сделать все проще, возможно. Или могло бы стать чистой мукой. — Стоило бы, — сказал он слабо, отстраняя голову, чтобы посмотреть на своего истинного. Янтарное золото встретило его теплотой, а не красным и черным, которые терзали его душу. Ему помогли подняться на ноги; теперь он был сильнее, но все еще подрагивал, пока Ганнибал включал душ и проверял воду одной свободной рукой, а другой все так же обнимая его за спину. Когда вода стала теплой, но не горячей, Уилла осторожно направили под струю — Ганнибал прижался к нему, предлагая поддержку, пока Уилл обвивал руками его спину и прислонялся головой к его груди. Они стояли так, вместе, в безопасности и тишине, пока реальность медленно возвращалась к Уиллу — в уши, глаза, губы, прямо в его бьющееся сердце. Блять. Блять. Что он наделал? — Я укусил тебя за плечо, — заговорил Ганнибал, прижавшись к мокрым волосам, когда плечи Уилла дернулись от жжения воды на открытой ране. Его стенки пульсировали, пока с бедер смывались липкие дорожки смазки и спермы. — Укусил, — тихо сказал Уилл, прежде чем Ганнибал прижался губами к его виску и потер руками кожу, чтобы помочь очистить его уставшее тело. Уилл открыл глаза и наблюдал за каплями на своих ресницах. — Полагаю, мне стоит поблагодарить тебя, — сказал он; его голос казался шепотом под падающей водой, когда он прижался лбом к груди Ганнибала. Пальцы танцевали вокруг укуса на его спине, и грудь Ганнибала опустилась с глубоким вздохом. — Я прошу прощения за то, что причинил тебе боль, — сказал он с искренней скорбью в голосе. — Мне не хватило контроля, чтобы остановиться. И Уилл снова закрыл глаза. Ганнибал боролся со всем внутри себя, чтобы не укусить его за горло, он это знал. Со своими инстинктами и своими собственными глубокими желаниями. — Нет. Нет, — выдохнул он во влажную кожу, впиваясь пальцами в бока своего истинного. — Боже, нет, — он хрипло рассмеялся, прежде чем прижаться губами к ложбинке на груди Ганнибала. Проклятье. Он просил об укусе, о связи так, как Ганнибал уже предсказывал, в тот первый раз, когда он пришел навестить его после течки. Часть тебя хочет, чтобы я подхватил тебя и унес в нашу совместную жизнь, не оставляя тебе выбора. В этом не было бы ни проступка, ни вины, ни ответственности. Некого было бы винить, Уилл Грэм. Как легко было бы связать себя сейчас узами и обвинить во всем животное начало, секс, разлуку. Как легко было бы не быть виноватым или не брать на себя ответственность. — Прости меня, — сказал он, и Ганнибал вдохнул, резко и быстро, прежде чем его плечи снова поникли. Затем он потянулся, чтобы отстранить Уилла, чтобы их глаза могли встретиться под струями воды. — Я не стану создавать с тобой узы как средство спасения от чего-то, чего ты не хочешь, — сказал ему Ганнибал, мягко, сокрушенно, прижимая любящие пальцы к его вискам. — В противовес тому, что ты выберешь для себя сам. Уилл тяжело задышал, едва не подавившись на глубоком вдохе, и снова уткнулся лицом в грудь Ганнибала, отчаянно пытаясь не думать о собственных действиях, или о действиях Ганнибала, или о том, что он при этом чувствовал. Он не мог думать об этом. Он не хотел думать об этом. Он стиснул зубы. — Обними меня, — взмолился он, словно ребенок, и руки мгновенно сжались вокруг него. И так продолжалось минуты, часы, быть может. Может, прошли лишь секунды, но внутри Уилла время было потеряно — и он желал никогда не найти его вновь.