Mark me not a Savage : [ не считай меня зверем ]

Уилл проспал несколько часов. Усталость навалилась на него теплым тяжелым одеялом в ту самую секунду, как он вытянулся на узкой тюремной койке, куда его уложил Ганнибал, направляя ладонями, прижатыми к спине. Альфа обнимал его все это время, устроившись позади и укрывая его в надежном, защитном гнезде из сильных рук, согревавшем его кожу от кончика носа до облаченных в носки стоп. Но когда охранник нарушил их безмолвный кокон, прогрохотав подносом с ужином, Уилл понял, что пора уходить. Он не мог остаться на ночь. За этот день он и так перешел слишком много границ. Выйдя навстречу прохладному вечернему бризу под мерцание уличных фонарей, освещавших сумеречное небо, Уилл почувствовал себя опустошенным и потерянным, но вместе с тем — более сильным и уверенным, чем все последние дни. Иссушенная, пустая дыра внутри него снова наполнилась кровью и жизнью, потому что близость Ганнибала, его прикосновения и голос исцелили его от той омерзительной боли, что пожирала все, что еще заслуживало сохранения. По дороге к мотелю он прятал озябшие руки в карманах пальто и пинал гальку и листья под ногами, вспоминая их разговор перед самым уходом, когда он сидел на кровати и натягивал туфли. — Я не желаю контролировать тебя, Уилл, — сказал тогда Ганнибал, поразив его неожиданным признанием; Уилл в этот момент смотрел на свои ботинки сквозь упавшую на глаза челку. Он увидел нечто безудержное в этих янтарных глазах, когда Ганнибал поймал его взгляд с явственным напряжением в чертах лица. — Больше не желаю, — добавил он, и Уилл затянул шнурок, прежде чем сесть прямо и заметить, как на лбу его альфы залегла глубокая складка. Хмурое выражение было редкостью на тщательно контролируемой, фарфоровой поверхности маски Ганнибала. — Ты считаешь иначе? — спросил его альфа, внешне безупречно спокойный на гладкой каменной поверхности, но в глубине его глаз плескались бурлящие мед и золото. Это было еще более редко — вопрос, поиск подтверждения со стороны его альфы. Уилл наблюдал и слышал тонкий, искусно скрытый след отчаяния, оплетающий его истинного, словно рыболовная леска. Он смочил губы кончиком языка, пока пальцами сжимал матрац. — Я считаю, что твои представления о том, что лучше для меня, не всегда совпадают с моими, — он поднялся на ноги, пока Ганнибал придерживал его за локоть, помогая сохранить равновесие, и выпрямился, встречая смятение в глазах своего альфы. Эти ресницы, шрамы, изгибы кожи и костей — он знал их так же хорошо, как свои собственные. — Я также верю, что ты не желаешь познавать мир ни с какой другой точки зрения, кроме своей собственной, — произнес он и, вопреки своим же словам, улыбнулся, когда теплая ладонь легла на его лицо. Он видел, какая битва идет внутри его истинного, замечал бесконтрольное желание Ганнибала тянуться к нему и касаться его, вопреки его природе. Глядя на эту задержавшуюся на щеке руку и ответную улыбку, Уилл понял: Ганнибал не тяготился этой слабостью, напротив, он казался искренне довольным каждым новым разом, когда его альфу дергали за ниточки. — Вовсе нет, Уилл, — сказал он, проведя большим пальцем по его носу, задержавшись на губах, прежде чем вернуть руку к своей груди. — Я понимаю свои собственные желания. — Он улыбнулся, и в глазах у него вспыхнул жар, — и не боюсь впиваться зубами в то, чего желаю. Уилл не пропустил насмешливый блеск в этом сияющем золоте и фыркнул, услышав намек и почувствовав пульсацию в открытой ране на плече. — Неужели? — хмыкнул он в ответ на выбор слов, разрушая наваждение скептическим изгибом брови и невольной усмешкой, и спрятал руки глубоко в карманы джинсов. — Я знаю тебя, Уилл. Знаю каждый твой дюйм, — веки Ганнибала опустились; он приподнял подбородок, глядя на Уилла точно величественный зверь, скрытый под кожей. — Я всегда чувствовал твою жажду того, чтобы кто-то привел тебя в мир, которому ты принадлежишь, так же как чувствовал собственную нужду разделить все, что может предложить моя жизнь, с кем-то, способным оценить ее красоту, — сказал он, словно читая стихотворение, и Уилл снова улыбнулся, разрывая настойчивый зрительный контакт. — Ты все усложняешь, — нехотя признался он, подтверждая, что соблазнительная речь его истинного подействовала на него, хоть и не сказал об этом прямо. Вместо этого он обхватил себя руками и уставился на ноги. — Я пытаюсь сопротивляться тебе. Он слышал тишину, видел в поле зрения тюремные лоферы, но когда Ганнибал наклонился ближе, Уилл не отстранился. — Дело не в сопротивлении мне, — заговорил альфа, и его голос прозвучал низким гулом у самого уха. — Ты борешься между тем, кто ты есть, и тем, кем тебя учили хотеть быть. — Их лбы почти соприкасались; Ганнибал убрал выбившуюся кудряшку Уиллу за ухо. — Но даже без уз я чувствую, как глубоко ты жаждешь жизни со мной. На этот раз Уилл все же отступил; усталость нахлынула на разум и тело, словно тяжелый пар в сауне. — Дело не в том, чего я жажду, — проговорил он сквозь зубы, качая головой и желая иметь возможность опровергнуть слова Ганнибала простым «нет». Да, да, он правда чувствовал… и хотел… но ведь еще была вся эта смерть, и боль, и Молли, и так много, так бесконечно много крови. — Дело в том, что я выбираю. Уилл зажмурился при воспоминании о том моменте, когда он сделал этот выбор, в самый первый раз. Если бы он просто… просто сбежал с Ганнибалом, когда тот просил его об этом… — Ты помнишь нашу первую встречу? — прервал его мысли Ганнибал, и Уилл снова посмотрел ему в глаза. — Конечно помню, — ответил он, вытягивая этот образ из памяти, словно снимок или кадр из фильма, который мог прокручивать и анализировать под любым углом. Он мог это делать — и делал — с каждым мгновением, проведенным с Ганнибалом. Ганнибал улыбнулся, и Уилл понял, что эта ясность была видна в его глазах. — Когда я увидел тебя, когда наши взгляды встретились посреди разговора, моя жизнь превратилась из сонета в симфонию, — произнес Ганнибал; на его лице в этот момент в каждой черточке отпечатался след подлинного, нежного счастья, и Уилл закрыл глаза при этом зрелище, чувствуя, как его собственное сердце ширится в груди. — Я знал, что ты мой, а ты знал, что я твой, — продолжал Ганнибал, и Уилл позволил своей голове бессильно склониться набок, оказавшись лицом к пустому, гладкому стеклу, которое удерживало его в этой комнате. Ганнибал придвинулся ближе, не касаясь, но подавляя своим присутствием. — Ты все еще мой, Уилл, — промурлыкал он, и Уилл почувствовал, как кожа натянулась, кровь запульсировала, а челюсть задрожала, когда Ганнибал коснулся носом раковины его уха. — Я жду тебя, и ничто никогда этого не изменит. Тепло их тел передавалось друг другу, даже когда кожа не соприкасалась, и Уилл опустил голову, проводя языком по маленьким клыкам. — Тебе не нужно убеждать меня в подлинности нашей связи. Я же говорил, — произнес он, снова взглянув на своего альфу; они были так близко, что делили одно дыхание. — По мере того как мы узнавали друг друга, я тоже это чувствовал и жаждал этого. — Он наблюдал, как зрачки Ганнибала расширяются, пока внизу живота у него разливалось тепло. — Впервые в жизни мне казалось, что нечто происходит за пределами той плотной серой пелены, что окутывала мой мозг. — Его губы дрогнули от того, насколько точно эти слова легли на язык. — Я чувствовал себя живым. Он проглотил подступившее горе, пока Ганнибал неподвижно смотрел на него, опустив руки вдоль тела. Тот казался нереальным, будто мертвое дерево на игривом ветру. Уилл смотрел на него и чувствовал, как собственный взгляд смягчается. — Это было по-настоящему, — сказал он, засовывая руки глубже в узкие карманы джинсов. — Но я уже говорил тебе: наше время вместе было бесконечной цепью взаимного разрушения. — Уилл на мгновение вскинул глаза к потолку, проводя подошвой ботинка по деревянному полу. Эбигейл, Алана, бедная, бедная Беверли. — И разрушения тех, кто был вокруг нас. Ганнибал глубоко вздохнул; он стоял и медленно моргал, после чего склонил голову, плавно потянув шею. — Потому что мы были разделены, — произнес он с той театральностью, которая, как знал Уилл, была естественной для его альфы. Взгляд Ганнибала скользнул по нему, словно падающая капля воды, прежде чем он снова посмотрел ему в глаза. — Порознь мы заперты в агонии нашего разобщения, но вместе… — Его голос звучал почти призрачно, в нем слышались тоска и томление, и Уилл неодобрительно цокнул языком. — Ты имеешь в виду узы? — он разрушил мягкие очертания этой сцены, и Ганнибал шагнул еще ближе в их личный круг, нежно касаясь носом носа Уилла с негромким мурлыканьем. — Нам суждено было быть связанными с самого начала, — проницательно заметил он. — Ты бы знал меня, а я — тебя. — Пальцами он скользнул вверх по внутренней стороне запястья Уилла, которое все еще оставалось открытым над краем карманов. — Мы бы избавили друг друга от всей этой боли. Уилл вывернул руку, доставая ладонь из кармана, и прижал ее к ладони своего истинного. — Потребность в близости всегда подавляла остальные наши инстинкты, делая их ненадежными, — губы Ганнибала шевелились у самой его щеки, и Уилл держался лишь на чистой силе воли, чтобы не повернуть голову и не потянуться следом. — Мы потеряли друг друга в тумане. Их ладони соприкасались, но пальцы не переплетались, пока Уилл смотрел на своего истинного с безрадостной улыбкой. — Тогда почему я не проявился? — спросил он с явным разочарованием от любого из сценариев, стискивая зубы, чтобы подавить рвущийся наружу рык своего встревоженного омеги. — Если нам так нужна была эта связь, почему… Но Ганнибал оставался спокоен и мягко обхватил пальцами запястье Уилла, будто стремясь вытянуть из него все разочарование. — Потому что ты эмпат, — ответил он с неизменной уверенностью. — Твой прекрасный разум всегда был открытым краном, и ты весьма искусно научился отгораживаться от мира. Иначе ты бы просто растворился внутри тех убийц, пока все преграды не оказались бы смыты. — Ганнибал мягко сжал его запястье чуть ниже косточки. — А дядя Джек позволил бы тебе утонуть. Уилл разжал зубы, откликаясь и на прикосновение, и на слова, и позволил своему запястью покоиться в бережной хватке Ганнибала. Прикосновение кожи к коже действительно унимало боль. — Я не мог дотянуться до этой твоей части, — сказал Ганнибал, глядя куда-то поверх его головы. Уилл наблюдал за этим янтарным взглядом, устремленным далеко за пределы комнаты. — Бог знает, ты пытался, — отозвался он, видя, как разглаживаются губы и морщинки альфы, пока тот не замер в спокойной позе. — Бог знает, — повторил он прежде, чем их взгляды снова встретились. Рука, обхватившая его запястье, отпустила, но Ганнибал не покинул их тесного пространства. — Пока я не ослабил защиту, — произнес Уилл, сжимая в воздухе пальцы, пока его кожа тосковала по уходящему теплу контакта. — Когда я был уже очень долго и далеко от Джека и его дел. — Он поморщился от собственных слов и прикусил изнутри щеку. — И от тебя. Ганнибал положил ладонь ему на предплечье — не тяжело, не сжимая, а открыто и тепло. — Разве же я был далеко? — тихо спросил он, и Уилл оказался бессилен перед потребностью придвинуться так близко, чтобы почти коснуться щеки Ганнибала ресницами. — Или же я был рядом с тобой каждое мгновение, точно так же, как и ты — со мной? Уилл долго и медленно выдыхал сквозь сжатые губы, пока Ганнибал перемещал ладонь, обхватывая его локоть. Они были совсем рядом, вместе, и в глазах Ганнибала горел теплый домашний камин, будто обещание уюта после долгого зимнего дня на холоде. — Останься, — сказал Ганнибал. — Поспи. Уилл лишь хмыкнул, чувствуя, как слабость разливается по костям от этих манящих, заботливых слов, коснувшихся уха. Всю жизнь он жаждал, чтобы кто-то пришел, забрал непосильный труд неопределенности и одиночества из его рук и позаботился о нем. Но никто и никогда о нем не заботился. Он не хотел ничего сильнее, чем быть понятым и услышанным, быть тем, за кого сражаются; он мечтал о безопасности, тепле и комфорте. О любви. Никогда в жизни ему не предлагали даже крупицы всего этого, но Ганнибал предлагал все и сразу. Как раз тогда, когда Уилл уже смирился с тем, что мир суров и холоден, а с болью не нужно бороться, ведь она — словно неизбежная, неистребимая плесень в твоем доме. Она будет возвращаться после каждой попытки, после каждого мазка кисти, призванного ее скрыть. — Ганнибал, — сказал он; его глубокий вдох оборвался прерывистым выдохом, пока альфа поглаживал его предплечье. — Мне страшно. Слов было немного, но Ганнибал услышал за ними все то, что Уилл не смог произнести, и когда их взгляды снова встретились, альфа обнял его за шею и прижал к своему плечу в удушающем, защитном объятии. — Я знаю, — сказал он — и ничего больше. Уилл зажмурился и боролся с желанием впиться зубами в ткань комбинезона Ганнибала, чтобы заглушить крик. Смерти, предательство, боль, Молли. Слишком многое оставалось неисправленным, слишком много жизней балансировало в его руках. Ганнибал повернулся к нему и шагнул еще ближе, наклоняясь и беря за подбородок; он притянул его к себе для нежного касания губ, в котором слышались обещания романтики, вечности и лепестков роз на кровати с балдахином. Уилл подался вперед, всем телом растворяясь в этом жесте и полностью прижимаясь губами к губам Ганнибала с невольным тихим стоном. Когда Ганнибал отстранился, его глаза были мягкими, словно тот самый камин в сочельник. Не вечный, но дарующий именно то, что необходимо здесь и сейчас. Объятия длились до тех пор, пока не пришел охранник, чтобы забрать нетронутый поднос, и Уилл ушел вместе с ним по ту сторону стены. Когда он толкнул ручку двери своего номера, то с облегчением обнаружил, что она заперта, и принялся шарить по карманам в поисках ключа.                          

✶ ✶ ✶

                          Он лежал в темноте на широкой кровати в мотеле, полностью одетый, растянувшись поверх заправленных простыней. Вокруг царил порядок, все было нетронутым. Даже стопка украденных дисков по-прежнему аккуратно лежала на углу стола — ровно так, как он их оставил. Завтра нужно будет подыскать для них надежное укрытие, напомнил он себе, глубже погружаясь в матрац. Но не сейчас. Потому что сейчас он боялся встать, пошевелиться, вздохнуть. Никто не пришел, чтобы разбросать его вещи или перерыть их в его отсутствие, нет. В номер никто не входил. Но он был не один. В комнате был слон. Огромный слон с темно-серой кожей, красными глазами и рогами, пронзавшими пенопластовый потолок. Он был вдвое больше привычного пернатого оленя, и Уилл ничего не мог поделать, чтобы он исчез. Зверь не давал ему ни спать, ни есть, ни смотреть телевизор — этот огромный темный слон топал ногами, трубил и мотал головой так, что его большие уши хлопали, словно крылья на ветру, стоило Уиллу попытаться подумать о чем-то другом. И если олень появлялся, чтобы придать форму его неприятным мыслям, то слон был здесь, чтобы напоминать лишь об одном. Он просил Ганнибала укусить его. Он просил его, умолял связать их узами. Он смотрел в эти медные глаза и видел в них тепло и жар, и обжигающий, беспощадный огонь и груды, целые груды пепла. Все это было лишь разными спицами одного и того же колеса. Он видел это и желал этого, не позволяя своему разуму возобладать и остыть. Он видел там свое будущее — среди тепла, жара, огня и пепла — и оно являло ему самые яркие краски в его жизни. Он хотел этого укуса и этой связи в водовороте пробуждающегося наслаждения и красоты, которую он обнаружил за приподнятой завесой. И он умолял его: укуси меня, создай со мной узы, возьми меня, обладай мной. Будь со мной, помоги мне и сделай так, чтобы все остальное просто исчезло. И если бы Ганнибал был хоть вполовину так самовлюблен, каким Уилл его всегда считал, в это самое мгновение он бы уже официально стал мистером Уиллом Лектером-Грэмом или Грэмом-Лектером. Укус на горле, словно кольцо на пальце. Они были бы едины на тюремной койке и никогда бы больше не расстались. Но он был здесь, а Ганнибал — там. Потому что Ганнибал сказал «нет». Уилл вздрогнул, коснувшись лица, ощущая болезненную припухлость на щеке и виске там, где его с силой приложили к каменной столешнице. На шее темнели синяки, на плече стягивалась корка подсохшей раны, а вся нижняя часть тела пульсировала от напряжения и долгого, основательного использования. Уилл закрыл лицо руками и прикусил губу, чтобы не издать ни звука. Боль, удовольствие, воспоминание, стыд… Ганнибал отказался связывать их узами, считая, что Уилл хочет попытаться избежать необходимости выбирать между другими вариантами, которые предлагал ему мир. Так ему не пришлось бы причинять боль, отвергать или определять собственные желания. И отчасти это было правдой. Уилл глубоко вздохнул, устремив взгляд в пустой потолок и стараясь не смотреть на то, что шевелилось на периферии зрения. Нет, он не хотел этой непроходящей, терзающей боли, этой вечной ломоты и вопросов, объяснений, невыносимой жалости. Да, серые очертания будущего, сотканного из тайн, бесконечных лишений и любви без связи, противопоставленные обещанию экстаза красок, жизни и прозрачности в лишенных окон стенах его разума, — именно это стояло за его мольбой. Он сдался той части себя, которая не хотела чувствовать, думать или помнить то, что было раньше. Той части его существа, что была больше, чем просто его омега. Уилл с трудом сглотнул, чувствуя ком в горле, и провел ладонью по покрытой синяками коже. Он чувствовал себя словно наркоман, который иногда спал на той грязной скамье в парке. Он знал, чего хочет. Он хотел Ганнибала. Всего его, всегда, целиком и навечно. Но подобно тому, как выбор наркомана становится сомнительным в свете морали и заботы о человечестве, Ганнибал не был правильным выбором. Никто другой так бы не подумал. Он и сам не мог так думать. Если бы он выбрал жизнь, полную честности и морали, и верил в красоту помощи, защиты и крова, а не разрушения, ему пришлось бы выбирать как верному, праведному и честному человеку. В такой жизни Ганнибал не был правильным выбором. — Съеби, — бросил Уилл слону, который не сводил с него глаз, в какую бы сторону он ни поворачивался на матраце. Он готов был разрыдаться от того количества вины и стыда, что бушевали внутри, разрастаясь подобно снежному кому под влиянием столь же отчетливых нужды, тяги и желания. Почему он не оказался сильнее? Почему он, блять, просто не мог быть сильнее? Почему он сдался, сломался и вывалил все свои обнаженные, неприкрытые страхи и потребности перед Ганнибалом? Трах еще можно было простить, но умолять об укусе, о связи, а после отказа возвращаться к любящей жене? Это было унизительно. Жалко. Как он мог убедить кого-либо — и себя в том числе — что Ганнибал не тот, кого он хочет на самом деле, после всего этого? Плечо пульсировало, касаясь простыней, лицо горело, и он чувствовал, как его стенки болезненно сжимаются вокруг пустоты, пока он лежал, уставившись в потолок. Он все еще ощущал кончики пальцев на своем горле, и это прикосновение дарило больше утешения, чем ему хотелось бы признавать. Он коснулся губ, ставших чувствительными, и закрыл глаза в темноте. Carissimus. Он вспомнил это слово, то, как оно перекатывалось на языке Ганнибала, и горько улыбнулся ночи. Ганнибал назвал его Carissimus. Первое ласковое слово, прозвучавшее между ними. Латынь, должно быть. Он знал, что оно означает. Он знал, что оно говорит о любви. Возлюбленный. Драгоценный. Ласковое имя, какими обмениваются влюбленные пары. Весьма необычная, старомодная, высокообразованная пара. Уилл прикусил губу и снова открыл глаза. Даже за сомкнутыми веками он видел гневные красные глаза и острые, выдающиеся вперед бивни, заставившие его простонать от досады и натянуть подушку на лицо. О да, пары. Он стиснул зубы при этом воспоминании, но решил, что не станет ломать голову над всей этой историей с Драконом еще одну ночь — он уже все для себя определил. Ганнибал сказал, что его не интересуют эти заигрывания, и правда это или нет, сам Уилл возвращается домой через два дня… здесь этому было не место. И он отказывался оставлять для этого пространство. — Нахер его, — прорычал Уилл под нос, при этом лицо его под подушкой приобрело стойкий оттенок густо-розового, — и тебя тоже нахер. Слон опасно фыркнул хоботом, и Уилл поморщился, пытаясь отвернуться. Он был уверен, что содрал корку на плече, и действительно почувствовал, как горячая свежая кровь потекла под облепившей тело футболкой. Ему стало интересно: чувствует ли Ганнибал, лежа в темноте, как ноет его собственная рука? Чувствует ли он те яростные следы в виде полукругов, оставленные его короткими, но острыми ногтями, глубоко вонзившимися в плоть? Превозмогая боль, он улыбнулся в темноту. Ему очень хотелось на это надеяться.                          

✶ ✶ ✶

                          — Уилл. Присаживайся, — Алана приветливо указала на стул напротив своего стола, приветствуя его. Охранник, сопровождавший Уилла, закрыл за ним дверь. — Я рада, что ты пришел, — Алана улыбнулась; ее голубые глаза сияли вовсе не простым гостеприимством — в них вспыхнула яростная решимость. — Я бы взяла твое пальто, но… — она указала на трость, прислоненную к краю стола, и похлопала ладонью по своей поврежденной ноге. — Мне жаль, что она все еще тебя беспокоит, — вежливо отозвался Уилл, скидывая пальто и вешая его на спинку стула, прежде чем опуститься в уютное кресло из кожи цвета коньяка. — Это все из-за влажности, — с явным отвращением произнесла Алана, глядя, как мелкий дождь пятнает вид из окна просторного кабинета. — Обычно все уже не так плохо. Бросив быстрый взгляд вниз, Уилл заметил под столом нечто, чего никак не ожидал там увидеть. Туфли-лодочки. На каблуках, черные и лакированные. Ох уж это тщеславие. — Хочу сказать, я рада, что ты навестил Ганнибала вчера, — проговорила Алана, молча предлагая ему кофе, который она налила из термоса; он принял протянутую чашку обеими руками. Черный. Она помнила. — Ты действительно выглядишь лучше. Уилл сглотнул, наблюдая, как темный кофе дрожит и плещется о края, и не отрывал взгляда от того места, где горячая жидкость немного пролилась на блюдце. — Как ты себя чувствуешь? — надавила Алана, и Уилл выдавил улыбку, прежде чем снова посмотреть на подругу. Свою бывшую подругу. Главу лечебницы. — Я в порядке, — сказал он, заметив, как в ее глазах промелькнуло выражение, сильно напомнившее ему доктора Хэммингса каждый раз, когда звучало это слово. Неверие, раздражение и нетерпение. Она моргнула, потянулась к своей чашке и сделала медленный глоток, чтобы собраться с мыслями или, возможно, подавить ответ, о котором позже могла бы пожалеть. В итоге она ограничилась кратким: — Ясно, — и поджала губы в натянутой улыбке, прежде чем потянуться к толстой синей папке на столе. — Что ж, ты знаешь, что я попросила тебя прийти, чтобы обсудить будущее, — произнесла она, открывая файл на первой странице. — Касающееся и тебя, и Ганнибала, и Балтиморской лечебницы. Уилл моргнул, кивнул и сглотнул, снова потянувшись к кофе. Она, вероятно, говорила ему об этом раньше, но его мозг в эти дни был словно зациклен на чем-то одном и отказывался запоминать лишнее. Этот визит, к примеру, был густо омрачен тем, что его разум все еще одной ногой оставался в ванной Ганнибала. — Ты связывался со своим адвокатом? — спросила Алана сквозь пелену, стоявшую у него перед глазами, и Уилл быстро вскинул голову, увидев, как она подалась вперед, упираясь локтями в стол по обе стороны от открытой папки. — Нет, — он едва не поперхнулся глотком кофе. — Нет, не связывался. Он наблюдал за ее коротким кивком и напряженными алыми губами, пока она сидела напротив него с папками толщиной в книгу, вращая в пальцах ручку. Разве он должен был связаться с адвокатом? И зачем? Уилл смотрел на расходящиеся в кофе кольца — его руки начали дрожать. Происходило ли что-то за его спиной, ради него или против него, о чем он не знал? Алана ободряюще и мягко улыбнулась, видя замешательство, отразившееся на его лице, но Уилл приметил этот яростный голубой блеск решимости и осознал: это был страх. Он что-то упускал. — Сегодня я хочу обсудить доступные тебе варианты, — сказала Алана, — и показать, какой путь, на мой взгляд, был бы правильным в этой ситуации. Вот оно. Уилл помешивал кофе чайной ложкой, хотя растворять в нем было нечего. Варианты имелись, и некоторые из них не слишком устраивали лечебницу. Или Алану. — Хорошо. Продолжай, — подбодрил он ее мягким кивком и открытым жестом руки, в которой не держал чашку кофе. Алана вздохнула и посмотрела на него взглядом, который можно было бы принять за враждебный, но он видел, что она погружена в свои мысли, раздумывая и взвешивая все, прежде чем действительно продолжить. — Мне нужно знать твои планы, Уилл, — решительно и довольно прямо произнесла она, и Уилл с трудом сглотнул ком в горле. Его планы. Он выронил ложку, и она с лязгом упала на блюдце; они оба вздрогнули от этого резкого звука металла о фарфор. — Прости, — буркнул он, но она отмахнулась от него. Планы. Он не думал о долгосрочной перспективе. Он не думал даже о неделях или месяцах. Прямо сейчас он мерил время днями, часами, минутами — в разлуке или вместе. У него был всего один план, и тот, казалось, становился все более невозможным с каждой минутой. — Ну, я сказал Молли, что возвращаюсь домой, — ответил он, пряча дрожащие губы за чашкой, пока его взгляд беспокойно перебегал со стола на туфли, а затем на дождь за окном. — Когда? — поторопила Алана, и Уилл опустил чашку, часто моргая. Его лоб дернулся, когда он покачал головой, будто охваченный нервным тиком. Длинные кудри замаячили перед глазами — свежевымытые со вчерашнего дня. — Я… я не знаю, — сглотнул он. — Примерно через неделю? — он начал непроизвольно постукивать стопами, отчего его колени заходили ходуном под столом, пока он размеренно дышал носом. — Через неделю, считая от сегодняшнего дня? — спросила Алана. — Или через неделю с того момента, как закончилась твоя течка? Уилл откашлялся и вытер ладонь о джинсы на бедре. — Я не знаю, — повторил он снова и закусил нижнюю губу. — Доктор сказал, по меньшей мере одна неделя. Не говоря больше ни слова, Алана залезла в ящик стола, достала два листа бумаги и положила их на стол между ними. Уилл заметил цифры, имена, коды и сразу понял, на что смотрит. — Я взяла на себя смелость купить тебе их, — сказала она с легкой улыбкой на лице. Уилл сжал губы при этом зрелище, рассматривая маленький синий самолетик в углу листа. Здесь был план, подразумевающий искреннее ответное «спасибо». — Авиабилеты, — вместо этого произнес он. Билет домой. Билет к Молли, собакам, снегу. — Это билет в оба конца, — сказала Алана, отпивая кофе и выглядя, как Уиллу показалось, самодовольно. — Ты улетишь в следующий понедельник и сможешь вернуться, когда сочтешь нужным. Он ненавидел, когда люди вмешивались в его жизнь. Он ненавидел, когда люди распоряжались его делами без его ведома. Он ненавидел, когда его подталкивали и обходились с ним как со слабаком, как это делали многие с тех пор, как он проявился как омега. И он ненавидел то, как его омега выл, ползал и кусался внутри него при одном упоминании об отъезде. — Ты все устроила, — произнес он, лишенный эмоций, кладя пальцы на билеты и притягивая их к себе, пока Алана один раз кивнула с закрытыми глазами и поджатыми губами. Прямо добрая самаритянка. — Мне подумалось, что тебе будет полезно повидать жену после всего этого, — сладко проговорила она, указывая на Уилла жестом, который, по-видимому, должен был объяснить, какое именно «это» она имела в виду. — Но я также считаю, что разлука между вами с Ганнибалом не должна длиться слишком долго. Уилл снова опустил глаза и перечитывал собственное имя на белом листе бумаги перед собой снова, и снова, и снова, пока тишина не начала тяжело давить на комнату. — Что ты думаешь? — спросила Алана, начав выстукивать каблуком ритм под столом. Уилл поднял взгляд и увидел, как ее самоуверенность сменилась плохо скрытой неуверенностью. — Спасибо, — сказал он, не желая углубляться в этот вопрос, и Алана кивнула с мягким взглядом, преисполненным понимания. Уилл почувствовал, как кожа зудит под одеждой, когда она подлила еще кофе в его чашку, не поинтересовавшись, нужно ли это ему. — Вы с Ганнибалом — исключительные истинные, — произнесла она, наполняя свою чашку. — И доктор Хэммингс объяснил мне, насколько отчетлива уже существующая между вами связь. Уилл наблюдал за рябью в чашке и сделал глоток, слишком горячий для его губ и языка. Он сглотнул, и от этого ожога все внутри словно лишилось кожи. — Да, — отозвался он после минуты молчания, чувствуя на себе нетерпеливый, тянущий взгляд Аланы. — Но он сказал мне, что я буду в порядке. Раздался приглушенный звук, похожий на щелчок языка о нёбо, прежде чем Алана начала скрести ногтями по краям стопки бумаг перед собой. — Он сказал мне, что ты находишься на грани, — резко поправила она его. — Становится все более вероятным, что вы двое — пара Per mutua nexis. Уилл вздохнул — достаточно открыто, чтобы это сочли грубостью, — и бросил выразительный взгляд поверх края своей чашки. — Я все это знаю, Алана, — огрызнулся он. — Это не меняет… — и тут он остановился. Он запнулся; он боролся, но внутри образовалась пустота в поисках подходящего слова. «Ничего» — так он планировал сказать. Или можно было бы сказать «что угодно». Их глаза встретились над столом, и он разжал пальцы на чашке, быстро поставив ее. Было так легко это произнести, но, конечно, эти слова были ложью. Он понимал все яснее и отчетливее, какой ложью все оборачивается на самом деле. Разумеется, это меняло все. Разумеется, это меняло что угодно. — Уилл, ты же едешь домой? — спросила его Алана, бледнея, пока кровь под ее кожей отступала в синие вены. — Ты возвращаешься к жене? Уилл дышал, чувствуя, как сердце бьется в груди все громче и быстрее. — Я… — прерывисто выдохнул он. Его жена. Его жена — Молли. Он хотел бы в это мгновение вспомнить, как она выглядит. — Как глава этой лечебницы, я должна знать твои планы, — заговорила Алана, ее тон стал выше, голос — немного более деловым. Она потянулась к авиабилетам перед ним и прижала пальцы к бумаге. — Ты собираешься их использовать? Чашка в руках дрожала, пока Уилл моргал, отгоняя воспоминания о Ганнибале в его камере. — Да, да, — произнес он, почти не дыша. Укуси меня, просил он Ганнибала лишь вчера. — Я должен ехать к Молли, — услышал он собственный голос сегодня. Алана вздохнула с проблеском облегчения, подалась вперед и сцепила руки. — Ты вернешься на время течек или когда разлука станет невыносимой? План все тот же? — спросила она, используя свой острый взгляд, чтобы заставить его поддерживать зрительный контакт. Уилл моргнул и заставил себя размеренно выдохнуть сквозь сжатые губы. — Да, — смиренно ответил он, прежде чем оторвать глаза от цепкого взгляда, заставлявшего его чувствовать себя ребенком. Алана расслабила плечи и позволила себе откинуться обратно на спинку кресла. — Хорошо, — кивнула она, играя ручкой в пальцах и глядя в папку перед собой. — Это важно, потому что есть некоторые юридические вопросы, которые я должна учитывать. Губы Уилла дернулись. Он прекрасно понимал, что его намеренно уводили от темы, которую она не хотела затрагивать раньше времени. Она положила ручку на стол и переплела пальцы. — Если вы Per mutua nexis и решите связать себя узами, — начала она осторожно, приложив пальцы к губам, — существуют определенные основания, по которым вы могли бы оспорить тюремное заключение Ганнибала в суде и попытаться добиться его освобождения под твою опеку. Ах, вот оно что. Уилл наблюдал, как глаза Аланы разгораются суровой воинственной решимостью. — Под мою опеку? — спросил он, нахмурив брови. Ганнибал под его опекой. В голове Уилла мелькнула быстрая картинка: Ганнибал живет в его доме, носит школьную форму и приносит домой табели с оценками, а заодно и мертвых одноклассников в придачу. Он фыркнул от смеха, и веки Аланы дрогнули. — Да. Уилл, я должна сказать тебе: и совет, и я сама уже договорились, что не поддержим ни одну попытку освободить Ганнибала из-под стражи. Мы будем оспаривать любое решение в пользу его освобождения, если ты решишь… Уилл видел, как ее волосы выбиваются из идеально уложенной прически при каждом резком движении головы; ее щеки ярко краснели, а глаза расширялись всякий раз, когда она стискивала зубы на гласных. Годы назад он нашел бы это горячим. Теперь же это тайком отправилось прямиком в ящик его воображаемого картотечного шкафа под названием «злорадные удовольствия». — Нет. Нет, Алана, — прервал он ее, когда нашел в себе силы для милосердия. Он покачал головой и поднял руку, пока она медлила, прерывисто дыша. — Поверь мне, когда я говорю, что не хочу нести никакой ответственности за Ганнибала Лектера, я говорю серьезно, — сказал он, отхлебывая кофе и глядя, как гора сваливается с ее бедных плеч. Он жалел ее. Он знал, что она, наверное, проводила бессонные ночи из-за этой возможности больше недели. Мысль о том, что он попытается вытащить Ганнибала из камеры, чтобы тот жил с ним. Шансы на успех были минимальны, расходы — непомерны, а судебный процесс затянулся бы на годы, но шанс существовал. И этот шанс поставил бы под удар все, что было дорого Алане в этом мире. — О. О, хорошо, — выдохнула она, на мгновение ошеломленная, и вытерла испарину с виска. — Это хорошо. Уилл кивнул, не отрываясь от чашки, и вздохом прогнал растущее сострадание, вскипавшее у него в животе. Разумеется, они не стали бы пытаться провернуть это законным путем. Если бы Алана хоть немного знала Ганнибала, она бы понимала, что он всегда находит способ манипулировать миром так, чтобы тот принимал желаемую им форму. Он не был заперт — нет, он ждал. — Я очень рада это слышать, — Алана снова перевела дух, кивая в ответ и перебирая пальцами папку перед собой. — Уверен, — Уилл мягко улыбнулся, на мгновение задумавшись, есть ли у Ганнибала конкретные планы на нее и ее семью, если или когда он решит выбраться. Зная его, наверняка существовали рисунки, прописанные сценарии, рецепты… — Ты согласишься на неограниченное право посещения? — спросила Алана, явно чувствуя прилив щедрости после того поворота, который принял разговор, и Уилл пожал плечами. — Полагаю, да. Я ничего не буду подписывать, но… Но Алана отмахнулась от его слов, больше не настаивая на ответах. — Позвони своему адвокату, когда вернешься домой. Я позабочусь о том, чтобы мы это уладили, — сказала она. Затем она предложила ему еще кофе, от которого он отказался, а после — нечто покрепче, на что он согласился. Потягивая дорогой бурбон, они стояли перед огромным окном от пола до потолка, выходящим в парк. Ноге Аланы, казалось, стало гораздо легче после того, как с ее души свалился такой груз. Она вздохнула, глядя на серые тучи и пляшущие капли дождя, постукивающие по стеклу. — Могу я… могу я предположить, что ты не собираешься связывать себя с ним узами? — спросила она затем, повернувшись к нему. Уилл посмотрел вниз на парк, узнав бладхаунда, которого видел раньше: тот пытался заигрывать с каким-то метисом хаски. — Уилл? — позвала Алана, и он стиснул зубы. Если бы она когда-нибудь прослушала вчерашнюю аудиозапись, она бы знала, насколько все вышло из-под контроля. Он не мог гарантировать… — У меня нет планов связывать себя с ним, — сказал он, не сводя глаз с собак и прижимаясь губами к краю бокала. Густая жидкость обожгла ему горло и согрела живот. — Это… осторожная формулировка для ответа, — прокомментировала Алана спустя несколько секунд, и Уилл наконец оторвал взгляд от внешнего мира и посмотрел на нее. — Так и есть, — ответил он, прежде чем снова коснуться губами края бокала.