Таллий

28 мая Хисока Дверь закрылась с тихим щелчком. Мачи стояла, не снимая туфель. Она не поворачивалась из-за гнева. Её плечи были напряжены, тонкая ткань платья на спине слегка колыхалась от учащенного дыхания. Она собиралась с мыслями, поглощала роль, и ненавидела себя только за то, насколько хорошо она ей далась. – Ты можешь принять душ или действительно воспользоваться услугами спа, – сказал я, направляясь к мини-бару. Лед в хрустальном бокале зазвенел, когда я наливал «Макаллан». – Торговец ждет нас только в семь. Она обернулась. Ее глаза, еще минуту назад широко распахнутые в наивном восхищении, теперь были сужены до щелочек. В них горел холодный синий огонь. – Я не нуждаюсь в твоих советах, – ее голос был ровным, идеально контролируемым. Но я слышал под ним дрожь выгоревшего адреналина. – Мне нужны ответы. Настоящие. Не тот цирк, что ты устроил для Уилсона. Я сделал глоток виски, давая ему согреть горло, и кивнул в сторону дивана. – Садись. Она не двинулась с места. Упрямая. Прекрасная в своем упрямстве. Такую сломать было бы величайшим наслаждением и одновременно… преступлением. – Карта памяти, – начала она, словно выстреливая словами. – Ты сказал, что там план охраны. С пометками на последнюю минуту. Откуда он у Уилсона? Он что, сам обеспечивает безопасность Геллерта? – Нет, – я поставил бокал. – Но он обеспечивает безопасность всего, что Геллерту дорого на этом мероприятии. Включая ту самую «Кровавую лозу», которую он тебе с таким трепетом показывал. Это не просто вино, Мачи. Это платёж. В его коллекции есть несколько таких «жемчужин» – уникальных бутылок с двойным дном или особыми составами, в которых перевозят образцы новых… товаров. Наркотиков, разработанных в подпольных лабораториях Геллерта. Уилсон – хранитель и дистрибьютор. Его погреб – идеальная таможня. Кто станет вскрывать бутылку 1937 года? Я видел, как это знание отпечатывается в на ее лице. Как гнев смешивается с омерзением и профессиональным интересом. – Значит, план охраны погреба… – Является частью общего плана безопасности всего этажа, где будет проходить приём, – закончил за нее я. – Уилсон вписан в него как ключевое звено. Его люди, его схемы. Взломав его систему, мы узнаем, где будут слепые зоны, ротация постов и – что самое главное – куда будет отступать Геллерт, если что-то пойдет не так. У него всегда есть путь к отступлению. Теперь он и у нас. Если конечно, за неделю ничего не изменится. – А торговец? – спросила она, глядя в окно. – Ты уверен, что Геллерт не держит его на крючке? – Я уверен в его жадности, – ответил я честно. – И в его страхе перед Труппой. Он знает, что сдает яд для дела Редана. Для него это высшая форма страховки. Предать нас – значит подписать себе смертный приговор. Он это понимает. Мачи обернулась. – Ты все просчитал. Заранее. Даже мое «невежество» о вине. – В ее голосе не было одобрения. Было признание факта моей манипуляции. – Я просчитал возможности, – поправил я ее. – Твой талант импровизации – приятный бонус. С «Кровавой лозой» ты сыграла безупречно. Это вывело его из равновесия. Заставило забыть обо всем, кроме желания произвести впечатление. Она фыркнула, но уголок ее губ дрогнул. Не улыбка. Нечто близкое к гримасе раздраженного признания. – Не льсти. Это отвратительно. – Но это правда, – парировал я. – А теперь иди и прими душ. Твое настоящее лицо начинает проступать сквозь грим Мэри. А нам обоим нужно к семи выглядеть свежими, отдохнувшими и… влюбленными. Последнее слово повисло в воздухе колючим, двусмысленным вызовом. Она задержала на мне взгляд – долгий и оценивающий. Искала слабину, игру, насмешку. Но в этот момент я не играл. Не ответив, она развернулась и ушла в ванную, захлопнув дверь с финальной четкостью. Я остался один. Информация на карте памяти была ключом, да. Но был и другой – тот, что прятался в трещинах моего расчета. Геллерт был слишком большим зверем для двоих, даже для нас. И я уже сделал первый шаг, о котором не подозревал Куроро, и о котором не могла знать Мачи. Я подошел к роялю, провел пальцами по клавишам, не нажимая. Вечером мы встретимся с торговцем. А после… после мне предстоит еще одна встреча. Та, что может либо спасти нам жизни, либо стать для нас смертельной ловушкой. И на нее я пойду один. Дверь в ванную была закрыта. За ней звучала вода. Мачи смывала с себя маску. А я готовился надеть следующую. Самая сложная из них еще ждала своего часа. Я достал из внутреннего кармана старомодный телефон-раскладушку, купленный в глухом квартале. На его экране горел один-единственный сохраненный номер, не подписанный. Я быстро набрал его. – Говори. Голос на том конце был нейтральным, лишенным каких-либо отличительных черт. – Доказательства будут переданы лично на месте. Время и место остаются прежними, – сказал я, опуская голос ниже обычного, – на этот раз это был мой истинный деловой тон. – Конечно. Подтверждение ожидайте по обычному каналу. Соединение разорвалось. Я вынул сим-карту, сломал ее пополам, завернул в салфетку и спрятал в карман. Именно об этом я не мог сказать Мачи. О «партнере». О контакте в отделе внутренних расследований полиции Йоркшина, который уже десять лет безуспешно пытался прижать Геллерта, и которого я вычислил и завербовал за три дня до её приезда. Он ненавидел мафию почти так же сильно, как мы, но был одновременно скован законом и коррупцией в собственном ведомстве. Мы давали ему рычаг – неопровержимые цифры, схемы отмывания, планы. Он давал нам легальное прикрытие, доступ к полицейским протоколам и – что важнее всего – гарантию, что после «сердечного приступа» Геллерта не начнется война, а начнется тотальная зачистка его империи по всем правилам. Нам нужен был не просто труп. Нам нужен был крах всей системы. И для этого требовалась помощь изнутри. Но доверять полиции, даже одному-единственному озлобленному копу, было безумием. Предательство с его стороны могло стоить нам всего. Поэтому Мачи не должна была об этом знать. Её реакцию нельзя было предсказать и, что важнее всего, нельзя было контролировать. Её невольная игра в Мэри сегодня доказала, что она может блефовать, когда это необходимо для миссии. Но этот блеф должен был оставаться на поверхности. Глубинные течения были моей заботой. Из-за двери послышался звук открывающегося шкафа. Она переодевалась. Я подошел к окну, уперся ладонями о холодное стекло. Йоркшин лежал внизу, как бесконечная диаграмма огней и теней. Где-то в шикарном пентхаусе Геллерт, возможно, сейчас обсуждал детали предстоящей сделки на благотворительном вечере, даже не подозревая, что три паука уже запустили нити в сердце его сети. И здесь, на семнадцатом этаже отеля, было двое из этих пауков. Один – планировал, лгал и готовился рискнуть всем. Другая – отмывалась от чужих запахов, и копила вопросы, на которые я не мог дать сейчас честных ответов. Поворот ключа в замке двери ванной заставил меня оторваться от окна. Я мгновенно сбросил с лица все следы глубокой задумчивости, заменив их привычной легкой, отстраненной маской. Мачи вышла. Она была в простых светлых джинсах и серой футболке, её короткие влажные волосы были взъерошены полотенцем. Без платья и макияжа она выглядела моложе, реальнее. Как Мачи, а не Мэри. – Ты говорил по телефону, – заявила она без предисловий. Её слух, как всегда, был безупречен. – Деловые вопросы, – ответил я, делая глоток из забытого на рояле бокала. Напиток уже согрелся, потерял льдинки, но его послевкусие оставалось. – Нашему «инвестиционному фонду» нужны подтверждения. Скучная бюрократия. Она не отвела взгляда. Синие глаза бурили меня, выискивая ложь. Я выдержал её взгляд, позволив лёгкой усмешке тронуть губы. – Скучная бюрократия пахнет разбитой сим-картой, – она кивнула в сторону салфетки, торчащей у меня из кармана. Чёрт. – Осторожность – мать бюрократии, – пожал я плечами, вынимая салфетку и демонстративно кладя её на стол. – Ты знаешь правила. Одноразовые контакты для одноразовых разговоров. – С кем был разговор, Хисока? – Она сделала шаг вперёд. В её позе не было агрессии, только непреклонная требовательность. Такая, перед которой отступали даже в Труппе. – Мы в этом вместе. До конца. Или ты уже решил, что «вместе» – это только когда я отвлекаю стариков, пока ты воруешь данные? В её словах звенела обида. Глубокая, справедливая. Она чувствовала себя инструментом, и это било в самое её уязвимое место – в чувство собственного достоинства. Я отставил бокал. Маска дала трещину – не на лице, а где-то внутри. – Разговор был о страховке, – сказал я тихо, уже не играя. – О том, что после нашего маленького представления на балу, когда Геллерт «скоропостижно скончается», на его организацию обрушится не хаос и война всех против всех, а закон. Чтобы его империя рассыпалась в пыль, а не просто сменила хозяина. Для этого нужен… союзник. Она замерла, переваривая информацию. – Полиция? Ты связался с полицией? – В её голосе прозвучало не столько возмущение, сколько шок от степени риска. – Ты сошёл с ума! Они продажны! Они на его содержании! – Не все, – парировал я. – Есть те, кто ненавидит его даже больше нас. У них просто никогда не было настоящих козырей. Теперь будут. – И ты доверяешь им? На слово? – Я доверяю их ненависти и желанию выслужиться, – поправил я. – И я не дал им ничего, что могло бы скомпрометировать нас, пока не получу гарантии. Это игра в четыре руки, Мачи. Мы с тобой играем дуэт для публики. А я… я веду сольную партию за кулисами. Чтобы когда занавес упадёт, за ним не оказалось новых врагов. Она долго смотрела на меня. Принять мои действия как часть плана. Или взбунтоваться, разрушив хрупкий альянс, на котором держалась вся операция. Наконец, она отвела взгляд, прошествовала к кухне и налила себе стакан воды. Выпила залпом. – Если это обернётся против нас, – сказала она, глядя в пустой стакан, – то я лично, прежде чем они скрутят меня, найду тебя и сделаю так, что смерть Геллерта покажется тебе милой шуткой. Понятно? Угроза была произнесена с ледяной, абсолютной серьёзностью. И в этот момент я ощутил нечто странно похожее на гордость. Вот она – настоящая Мачи. Опасная, расчётливая и готовая на всё ради достижения цели... и выживания. – Понятно, - кивнул я, – Тогда, возможно, нам стоит сосредоточиться на задаче, где мы всё ещё партнёры. Начнем со свидания с нашим аптекарем. Ты готова играть счастливую молодую жену, которая тайком покупает яд для… скажем, надоедливого свёкра? Она поставила стакан с глухим стуком. – Проще, чем играть жену, которая хочет задушить своего «мужа» за его тайные телефонные звонки, – бросила она через плечо, направляясь в спальню. Глубина пропасти между нами никуда не делась. Но теперь над ней был перекинут хрупкий мостик из взаимного понимания опасности. Достаточный, чтобы идти дальше. Вместе. Каждый со своими секретами и своей правдой, но к одной цели. *** Дождь омыл улицы Йоркшина, оставив после себя блестящий асфальт и приятный запах озона. Мы вышли через служебный выход, чтобы избежать ненужных глаз, и углубились в лабиринт менее престижных улочек. Мачи шла рядом, её лицо было частично скрыто широкими полями элегантной шляпы, а лёгкий шёлковый шарф скрывал линию декольте. Она снова была «Мэри» – чуть взволнованной, чуть мечтательной, с сияющими глазами, которые с любопытством разглядывали витрины. Только я, державший её руку в своей, чувствовал стальную пружину, готовую распрямиться в любой момент. Кафе «Old wolf» было именно таким, каким его описывали: крошечным, невзрачным, с запотевшими окнами и запахом пережаренного кофе. Когда мы вошли, колокольчик над дверью жалобно звякнул. Внутри было пусто, кроме столика в дальнем углу. За ним зарывшись в газету, сидел наш «торговец» Итан Ванс. Он был человеком средних лет с непримечательной внешностью, которая буквально растворялась в толпе. Когда мы подошли, он не поднял глаз, лишь слегка пошевелил пальцем, указывая на два свободных стула. Мы сели. – Какая неожиданная встреча, мистер и миссис… Морроу, – произнёс он, всё ещё глядя в газету. Голос у него был скучным, монотонным. – Надеюсь, Йоркшин радует вас своим гостеприимством. – Он полон сюрпризов, мистер Ванс, – ответил я, легко входя в роль. – Моя жена, к примеру, очарована местными антикварными лавками. «Мэри» смущённо улыбнулась, опустив взгляд на свои перчатки. Идеально. Ванс отложил газету. Его глаза, цвета грязной воды, скользнули по Мачи, затем по мне. В них не было ни любопытства, ни страха – лишь профессиональный интерес. – Я слышал, вы ищете нечто особенное. Для… коллекции. Редкое, незаметное, с историческим шармом. – Именно так, – кивнул я. – Нас интересует эффект внезапности и необратимости. Итан медленно кивнул. Он вытащил из портфеля, стоявшего на соседнем стуле, тонкую, кожаную папку, открыл её и вынул листок с отпечатанной на матричном принтере структурой молекулы. – При ваших требованиях, большинство моих клиентов выбирают классику. Политика, знаете ли, консервативна. – Он постучал пальцем по листку. – Я предлагаю вам это. Мачи под моей рукой едва заметно вздрогнула. Таллий. Не самый быстрый, не самый изящный. Но… – При правильной дозировке вызывает острый инфаркт на фоне нарушений сердечного ритма. Смерть наступит в течение 7-10 дней. Мучительно для объекта..., – продолжил Ванс своим монотонным голосом. – У нас нет столько времени, можно ли как-то ускорить эффект? – тихо спросила «Мэри», впервые поднимая на него глаза с выражением наивного ужаса, смешанного с мазохистским любопытством. Тот же взгляд, что очаровал Уилсона. – Дозировку можно рассчитать так, чтобы критические симптомы проявились в течение 36–48 часов, – ответил Ванс, его глаза изучали её лицо, будто оценивая, сможет ли она выдержать такие подробности. – Но это повышает риск и может привлечь внимание врачей раньше, чем сердце остановится. – Есть ли что-то ещё, что вы можете нам предложить? – уточнила Мачи. – Конечно, – Ванс достал другой листок с еще более сложным соединением. И лишь когда он развернул его к нам, я понял о чем идёт речь. – Я знаком с этим...лекарством. Думаю, оно подойдёт лучше всего, – ответил я, наблюдая за Мачи. Она склонила голову, притворяясь, что разбирается в этом химическом лабиринте. Но я видел, как её взгляд цепляется не за формулы, а за короткое описание эффектов, напечатанное мелким шрифтом ниже. – Интересный выбор, – проговорил Ванс, голосом все так же лишённым эмоций, но в его глазах промелькнула искорка уважающего профессионала. – Клиническая картина – классический обширный инфаркт, без шансов на помощь даже при своевременном вмешательстве. Эффект от 20 минут до 1 часа, в зависимости от метаболизма и… пути введения. Вкус и цвет – нейтральны. Обнаруживается только при целенаправленном токсикологическом исследовании, для которого в вашем случае, думаю, вряд ли найдётся причина. Мачи медленно выдохнула. Её рука под столом непроизвольно сжалась в кулак, но лицо оставалось маской трепетной невинности. – А… «путь введения»? – тихо спросила она, будто стесняясь своей неосведомлённости. – Самый надёжный – инъекционный, – так же тихо ответил Ванс, переводя взгляд на меня. – Но… Есть более изящные варианты. Ингаляционный, через сигару или кальян, если объект курит. Или… в жидкой форме, в небольшом количестве крепкого алкоголя. Коньяк, виски с которыми препарат не взаимодействует. План начал обретать чёткие, леденящие кровь очертания. Геллерт любил дорогой коньяк. Это было в его досье. Он наслаждался им после удачных сделок, смакуя каждый глоток в окружении своих людей. – И каков необходимый объём? – спросил я, отрывая взгляд от формулы. Ванс достал из папки маленький, герметично запаянный пластиковый пакетик, внутри которого лежал ампульный флакон из тёмного стекла, не больше мизинца. – Рабочая доза – содержимое этого флакона. Её хватит. Больше – только увеличит шансы на обнаружение. Меньше – может не сработать. Точность, господа, – он посмотрел на нас поочерёдно, – это всё. Я взял пакетик. Он был таким невесомым в руке. Смерть в миниатюре. Мачи наблюдала за моим жестом и её глаза были прикованы к маленькой ампуле. – А гарантии? – спросила она, и в её голосе теперь звучала деловитость, которую она уже не могла скрыть полностью. Итан наконец позволил себе едва заметную ухмылку. – Мои гарантии – это ваши гарантии, миссис Морроу. Если что-то пойдёт не так и вас свяжут с этим веществом… вы найдёте меня первыми. А я – не из тех, кого находят дважды. Я дорожу своей анонимностью больше, чем жизнью любого из своих клиентов. Даже таких… особенных. Он знал, с кем имеет дело. И этот взгляд взаимного уничтожения был единственной валютой доверия в нашем мире. – Условия приняты, – коротко кивнул я, опуская ампулу во внутренний карман пиджака. – Оплата, как договаривались. Половина сейчас, половина – после события. Ванс молча протянул под столом старомодный кожаный кошелёк. Я положил в него толстую пачку купюр, даже не глядя. Сумма была обговорена заранее и не подлежала обсуждению. – Приятно иметь дело с профессионалами, – констатировал торговец, поднимаясь. Он сложил газету, взял портфель и, не прощаясь, направился к выходу. Колокольчик над дверью звякнул ещё раз, и Ванс растворился в сгущающихся сумерках. Мы остались сидеть в кафе одни. Аромат кофе стал вдруг отвратительным. Мачи сбросила маску первой. Она сняла шляпу, провела рукой по коротким волосам, и в её глазах отразилась усталость. – Двадцать минут, – прошептала она, глядя на карман моего пиджака. – Или час. Время между жизнью и смертью, умещающееся в этой стекляшке. – Этого достаточно, чтобы создать алиби и отойти на безопасное расстояние, – сказал я, но слова прозвучали пусто. Мы оба знали, что «безопасное расстояние» в предстоящей игре – понятие иллюзорное. – Как мы это сделаем? – Она посмотрела прямо на меня, отбрасывая все роли. – Как подойти к нему достаточно близко? Он не станет пить с первым встречным. – Он выпьет с тем, кто выиграет у него в покер, – ответил я, и на моих губах снова появился тот самый, знакомый ей оскал охотника. – На благотворительном вечере будет приватный турнир. Ставки – не только деньги. Входная плата – бутылка из личной коллекции для аукциона. Я внесу свою. А выиграв… я попрошу разделить с ним победу бокалом. Ритуал победителей. Он не откажет. Это будет публично, это будет естественно. Она молча кивнула, мысленно проигрывая сценарий. Её острый ум уже искал слабые места, возможности для ошибки. – А если он заподозрит? Если откажется пить? – Тогда, – я пожал плечами, – придётся импровизировать. Она фыркнула, но в этом звуке не было прежней злости. – Значит, всё решится за покерным столом. – Всё всегда решается за тем или иным столом, Мачи, – как можно тише ответил я. Мы вышли из кафе и направились обратно к отелю молча. Но это молчание уже было иным. Оно не было наполнено недоверием или гневом. Оно было общим. Когда до отеля оставалось меньше одного квартала, я окликнул Мачи, которая шла на несколько шагов впереди. – Мэри, думаю нам пора поужинать, ты, вероятно, голодна, – сказал я, подходя к Мачи, аккуратно взяв её за руку. – Я не голодна..., – быстро ответила она и попыталась высвободить руку, которую я сжал еще крепче. – Возражения не принимаются, дорогая. Тем более, я знаю отличное место поблизости. Она замерла, почувствовав под пальцами не просто нажим. Её брови на мгновение поползли вверх в немом вопросе, но глаза тут же смягчились, приняв томное выражение уставшей от впечатлений молодой жены. – Ну что ж, если ты настаиваешь… – вздохнула она, позволяя мне взять её под руку и развернуть в сторону узкого переулка, который уводил нас прочь от главных огней. – Только если там тихо. Голова гудит от этого дня. – Там тише, чем в нашем номере, – пообещал я, ведя её вглубь сгущающейся тени между высокими кирпичными стенами старых складов. Место, о котором я говорил, не значилось ни на одной карте. Оно называлось «Silence» – скрытое за неприметной дверью, обитой чёрной сталью. Я постучал особым ритмом – два коротких, пауза, три долгих. Смотровое окошко приоткрылось, и прежде чем раздался скрежет тяжёлых засовов, нас оценила пара холодных глаз. Внутри мы попали в полумрак, нарушаемый лишь приглушённым светом старинных масляных ламп. Воздух был густ от аромата дорогой кожи, древесного дыма и чего-то необычныого – кардамона и можжевельника. Звуков почти не было: ни музыки, ни громких голосов, только сдержанный шепот и мягкий звон хрусталя. Здесь ужинали те, кто предпочитал, чтобы их не видели и не слышали. Метрдотель, мужчина с лицом высеченным из гранита и в безупречном смокинге, возник перед нами бесшумно. Он склонил голову, узнав меня, и без слов провёл нас за самый дальний столик, скрытый тяжёлой бархатной портьерой. Внутри было уютно и совершенно приватно: дубовый стол, несколько деревянных стульев, камин, в котором потрескивали поленья. Мачи, всё ещё играя роль Мэри, с облегчением опустилась на стул. – Как ты нашёл это место? – тихо спросила она, пока метрдотель ставил перед нами меню – простые листы пергамента без цен и названий, лишь список ингредиентов. – По рекомендации одного делового партнёра, – уклончиво ответил я, делая вид, что изучаю предложения. – Здесь ценят конфиденциальность. Можем обсудить оставшиеся вопросы. Метрдотель – мой человек. И устрицы, говорят, сюда доставляют рано утром прямо с побережья. Мачи снова озадаченно на меня посмотрела, но сдержалась и не задала ни единого вопроса. Мы заказали ужин. Устрицы, трюфельный крем-суп, мраморная говядина для неё, редкая оленина для меня. Вино выбрал сомелье, – бургундское, старое, с глубоким букетом. Пока мы ждали блюда, между нами воцарилась напряжённая тишина. Мачи смотрела на пламя в камине, её лицо было непроницаемым. – Он проверит коньяк, – наконец сказала она, не глядя на меня. Голос был низким, лишённым притворной лёгкости Мэри. – Он параноик. У него наверняка есть дегустатор или хотя бы приборы. – У него будет дегустатор, – согласился я, вращая бокал за ножку. – Но не в тот момент. Ритуал победителей – это святое. Он будет пить из одной бутылки со мной, перед всеми. Демонстрация доверия, силы. Его гордость не позволит ему отказаться или проявить слабость. А приборы… их не пронесут в игровой зал. Слишком неуважительно к другим гостям. – А если бутылку подменят? – Она повернулась ко мне, и в её синих глазах отразился огонь камина. – Бутылку принесут из моего личного запаса. Я прослежу за этим. Или… – я позволил себе лёгкую, почти невидимую улыбку, – мы обеспечим, чтобы принесли нужную нам. У Уилсона, как ты помнишь, есть доступ ко многим запасам. И долги. Она кивнула, переваривая информацию. Затем на её лице появилась тревога. Она резко подняла на меня взгляд. – Ты будешь с ним пить из одной бутылки...? – Об этом можешь не беспокоиться. Я не доставлю тебе удовольствия, остаться молодой вдовой. Нашу беседу прервало появление официанта с устрицами на льду и тонкими дольками лимона. Еда была безупречной. – После того, как это случится, – сказала Мачи, аккуратно отделяя устрицу от раковины, – тебе нужно будет сразу уйти. Будет неразбериха, паника. Идеальный момент. – Мы уйдём, – поправил я. – Вместе. Как шокированная происшествием молодая пара. Ты будешь плакать, дрожать. Я буду тебя утешать и требовать, чтобы нас отпустили. Это будет естественно. – Я не умею плакать понарошку, – сухо заметила она. – Тогда просто дрожи, – парировал я. – От страха, от холода, от чего угодно. Твоя бледность и короткие волосы уже делают тебя похожей на испуганного ангела. Этого будет достаточно. Она на мгновение замерла, но ничего не ответила, лишь отпила немного вина. Словно между нами возникло понимание – все наши роли, наши секреты, наш хрупкий альянс подвергнется испытанию в одном месте, в один момент, но до этого времени ещё больше недели. Когда подали основное блюдо, разговор сменился на что-то более нейтральное, вымученно-светское. Мы обсуждали вино, искусство, погоду — пустые, красивые слова, за которыми скрывалась отточенная сталь подготовки. Под конец ужина, когда принесли десерт, Мачи вдруг сказала, глядя не на меня, а на своё отражение в тёмном окне: – Нобу сегодня вышел на связь. Говорит, выследил Энтони. Тот встречается с кем-то из юристов своего босса. Готовят какие-то документы. Что-то большое. Интересно. Значит, Энтони не просто сбежал от Геллерта. Он готовил почву. Возможно, запасной выход. Или… свою собственную игру. Это осложняло дело Нобунаги, но и давало новые возможности. – Скажи ему, чтобы не спешил, – тихо произнёс я. – Пусть узнает, что за документы. Это может быть полезно. Для «страховки». Она кивнула, понимая, о чём я. Любая информация о внутренних делах Геллерта теперь была на вес золота – и для нашей миссии, и для нашего нового союзника в полиции. Когда ужин подошел к концу и мы вышли обратно в холодную ночь, дождь снова начал моросить. Я накинул пиджак на плечи Мачи, и она, к моему удивлению, не отстранилась, лишь потянула полы теснее. – За нами ведь никто не следил? – тихо поинтересовалась она, остановившись, в ожидании ответа. – Я просто хотел, чтобы ты поела, – также шёпотом ответил я. Тихий шелест дождя по асфальту был единственным звуком, сопровождающим нас. И в этой тишине было что-то почти мирное. Почти осязаемое.