Таллий

2 июня Хисока Я слышал, как Мачи ворочается, слышал её прерывистое дыхание, когда она снова и снова проваливалась в беспокойный сон, чтобы через час проснуться. Я лежал на диване с планшетом. Сто двадцать три точки. Я закрыл глаза, и они снова возникли перед внутренним взором – россыпь координат, разбросанных по всему миру. Йоркшин, Лондон, Токио, Париж, Сингапур. В каждом из этих городов у Геллерта был якорь. Я сел, опустив ноги на прохладный паркет. Планшет ожил под пальцами, высветив список координат. Я прокрутил их снова, на этот раз медленнее, пытаясь уловить закономерность. Йоркшин – 40°42′46″ N, 74°00′21″ W. Лондон – 51°30′26″ N, 0°07′39″ W. Токио – 35°41′22″ N, 139°41′30″ E. Сингапур – 1°17′17″ N, 103°51′18″ E. Париж – 48°51′24″ N, 2°21′03″ E. Я открыл браузер, ввёл координаты Йоркшина в поисковую строку. Карта приблизилась, высветив здание с посеребрёнными стёклами, уходящее в небо на добрых тридцать этажей. Финансовый квартал. Офисное здание. Ничего примечательного. Я проделал то же самое с другими городами. Везде одно и то же. Деловые центры. Финансовые районы. Места, где сотни компаний арендуют офисы, где лица меняются быстрее, чем полиция успевает запомнить имена. Идеальное прикрытие. Я отложил планшет и подошёл к окну, всматриваясь в верхушки соседних зданий. Вдруг раздался стук в дверь. Я открыл, на пороге стоял Гарольд, протягивая мне огромный букет из белых лилий. Я взял букет, чувствуя прохладу влажных стеблей сквозь плотную бумажную упаковку. Лилии. Те же, что стояли в спальне в нашу первую ночь в этом отеле. – Кто прислал? – спросил я, хотя уже знал ответ. – Мистер Уилсон. С запиской для миссис Морроу. Он протянул небольшой конверт из плотной, дорогой бумаги. Я взял его, не вскрывая. На лицевой стороне изящным, каллиграфическим почерком было выведено: «Миссис Морроу». – Спасибо, Гарольд. – Мистер Морроу... – он не торопился уходить. – Я хотел бы предостеречь вас. Мистер Уилсон не из тех, кто делает подарки без причины. Особенно такие. Он кивнул на лилии, и я понял, что он имел в виду. Цветы смерти. И чистоты. Двусмысленный, почти издевательский подарок. Было ли это намёком от Уилсона? Или просто стандартным жестом из арсенала богатого лицемера? Гарольд еще раз кивнул и поспешил удалиться. Из спальни послышались шаги. Мачи вышла, уже одетая в простые тренировочные штаны и футболку, её волосы были слегка влажными после душа. Её взгляд сразу упал на лилии, и я увидел, как на долю секунды в её глазах вспыхнуло понимание угрозы. – От Уилсона, – сказал я, протягивая ей конверт. Она взяла конверт, не торопясь его вскрывать. Её пальцы пробежали по краю, проверяя, нет ли посторонних вложений. Вероятно, привычка. – Ты уже знаешь, что там? – спросила она, не поднимая глаз. – Нет. Она вскрыла конверт. На карточке тем же изящным почерком было написано следующее: «К истинной красоте приходят через тернии. Настоящая ценность часто скрыта в самом скромном бутоне. Надеюсь, вы оцените редкость сорта». Тернии. Скромный бутон. Редкость сорта. Это был не просто цветочный комплимент. Это был код. «Тернии» – трудности. «Скромный бутон» – что-то (или кто-то), чья ценность не очевидна. «Редкость сорта» – уникальность, скорее исключительность. Уилсон, со своей любовью к намёкам, пытался сказать нам что-то. Предупредить? Или, наоборот, заманить в ловушку? Я взял карточку из рук Мачи. – Он что-то знает, – тихо сказала Мачи. – Не всё. – Я положил карточку на стол рядом с букетом. Белые лепестки лилий казались неестественно яркими в утреннем свете. – Он чувствует, что мы не те, за кого себя выдаём. Но он не знает, кто мы на самом деле. И это его пугает. – Или забавляет. Я посмотрел на неё. Она стояла, скрестив руки на груди, её лицо было бледным, но глаза уже горели огнём, который я так хорошо знал. Она была готова к бою. Но сейчас бой был не тем, что нам требовалось. – Он проверяет, как далеко мы можем зайти. – И что мы ему ответим? Я подошёл к букету, вытащил один цветок, покрутил в пальцах. Лилии пахли приторно, почти душно. Уилсон явно чувствовал себя остроумным. – Благодарность, – сказал я, откладывая цветок. – Самую искреннюю. И намёк, что мы ценим его… внимание. – Хисока. – В её голосе прозвучало предостережение. – Он хочет быть в игре, Мачи. – Я повернулся к ней. – Пусть думает, что он – важная фигура на доске. Это сделает его предсказуемым. А предсказуемый игрок – это проигравший игрок. Она молчала несколько секунд. Затем подошла к столу, взяла карточку, перечитала ещё раз. – «Настоящая ценность часто скрыта в самом скромном бутоне», – процитировала она. – Я почти уверен, что это о тебе, – сказал я, наблюдая за её реакцией. Она фыркнула, но я заметил, как на её скулах проступил слабый румянец. – Или о какой-нибудь редкой бутылке его коллекции, – парировала она, возвращая карточку на стол. – Уилсон не настолько тонкий ценитель, чтобы называть вино «скромным бутоном». Для него любое вино – это либо инвестиция, либо инструмент. А ты, Мачи, не похожа ни на то, ни на другое. Она резко повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то опасное. – Я именно инструмент. С самого прибытия в Йоркшин. Я стала инструментом в твоей игре. – Я ошибался. Слова вырвались прежде, чем я успел их обдумать. Мачи замерла. В комнате повисла такая тишина, что я слышал, как за окном, где-то внизу, сигналит такси. Какое-то время она всматривалась в мои глаза, но больше ничего не ответила. Вместо этого взяла букет, нашла вазу и поставила цветы в воду. Её движения были точными, почти ритуальными. Я наблюдал, как её пальцы расправляют лепестки, поправляют стебли. В этом жесте было что-то неожиданно... домашнее. И от этого становилось тревожно. – Что будем делать? – спросила она, не оборачиваясь. – Ответим ему. – Я подошёл к столу, взял ручку, нашёл чистую карточку из тех, что лежали в ящике письменного стола и вывел несколько слов: «Благодарим за внимание. Мы ценим тех, кто умеет разглядеть редкость среди обыденности». Мачи подошла и встала рядом, глядя на карточку через моё плечо. – Достаточно двусмысленно, – заметила она. – Пусть думает, что контролирует ситуацию. Чем больше иллюзий у человека, тем легче им управлять. Она повернулась ко мне. Её лицо было в полуметре, и я видел, как солнечный свет, пробивающийся сквозь жалюзи, ложится полосами на её скулы, на изгиб губ, на кончики ресниц. – А ты? – спросила она тихо. – У тебя есть иллюзии, Хисока? Вопрос застал меня врасплох. Не потому, что был неожиданным. А потому, что ответ на него я не смог бы дать, не разрушив ту самую стену, которую выстраивал годами. – Я думал, что у меня их нет, – сказал я, не поднимая взгляда. – Но последние дни заставили меня усомниться. Я буквально чувствовал, как Мачи прожигает меня взглядом. Я вытащил из стола конверт и запечатал ответное письмо Уилсону. – Сегодня мне нужно встретиться с полицейским. Я передам ему часть данных. Пока без координат. Они останутся у нас как страховка. И до тех пор, пока мы сами не разберемся, что они означают, – быстро проговорил я, стараясь не смотреть на Мачи. Она не ответила. Только кивнула. – Гарольд передаст, – сказал я, чувствуя, как напряжение в комнате понемногу спадает. – После того, как я вернусь. Мачи отошла к окну, скрестив руки на груди. – Встреча в десять, – продолжил я. – К часу постараюсь вернуться. – Ты не хочешь, чтобы я пошла с тобой. – Не хочу. Твоё присутствие может его напугать. Он и так на грани. Если он увидит, что я пришёл не один...Тебе лучше остаться в номере. – Вернись вовремя, – сказала она, не оборачиваясь. – Не заставляй меня снова искать тебя, Хисока. Я вышел в коридор и направился к служебному лифту. Гарольд уже ждал меня внизу, у чёрного входа. В руках он держал небольшой свёрток с одеждой, которая бы не привлекала внимания. – Такси ждёт за углом, – тихо сказал он, передавая мне свёрток. – Водитель проверен. Никаких лишних вопросов. – Спасибо, Гарольд. Я вышел на улицу. Утренний воздух был прохладным, но солнце уже начинало припекать, обещая жаркий день. Йоркшин жил своей обычной жизнью – машины сигналили в пробках, прохожие спешили по своим делам, туристы с картами в руках искали достопримечательности. Я сел в такси, назвал адрес и начал переодеваться. Через двадцать минут машина остановилась у ничем непримечательного здания. Офисный центр, каких в Йоркшине сотни – идеальное место для встреч, о которых никто не должен знать. Я расплатился с водителем, вышел, и не оглядываясь, направился к служебному входу. Кепка была надвинута на глаза, куртка – на размер больше, чем нужно. В этой одежде я был никем. Внутри пахло дезинфекцией и дешёвым кофе. Я поднялся на третий этаж по лестнице. Коридор был пуст, только где-то вдалеке гудела вентиляция. Кабинет 315. Я постучал. Дверь открылась сразу. На пороге появился Арон Смит. – Вы один? – Как договаривались. Он отступил, пропуская меня внутрь. Комната оказалась такой же обыденной, как и всё вокруг: казённая мебель, жалюзи на окнах, запах сигарет и слишком скрипучий паркет. – Вы принесли? – спросил он, не дожидаясь, пока я сяду. Я достал из внутреннего кармана запечатанный конверт. – Там всё, что обещал, – сказал я, кладя конверт на стол. – Счета, схемы, имена судей и полицейских, которые на него работают. Этого хватит, чтобы начать процесс. Он взял конверт, не открывая. Пальцы у него дрожали – я заметил это ещё на прошлой встрече, но сегодня дрожь была сильнее. – Этого хватит, чтобы меня убили, – тихо сказал он. – Этого хватит, чтобы вы стали героем. Он поднял на меня глаза. В них было то, что я видел сотни раз в глазах людей, стоящих на краю пропасти. Тот самый момент, когда выбор между долгом и страхом становится невыносимым. – Я не герой, – ответил он, убирая конверт во внутренний карман пиджака. – Я просто человек, который устал смотреть, как этот город гниёт. – Это одно и то же. Он не ответил. Вместо этого подошёл к окну, вглядываясь в даль через еле приоткрытые жалюзи. – На вечере будет усиленная охрана, – сказал он, не оборачиваясь. – Геллерт нанял дополнительных людей. Частное агентство, специализирующееся на VIP-мероприятиях. Они проверяют всех. Каждого. Я ждал продолжения. Он молчал, словно взвешивая каждое следующее слово. – И ещё, – он наконец повернулся ко мне. – У Геллерта есть человек, который следит за новыми лицами в городе. Не полиция, не частные детективы. Кто-то со связями в миграционной службе, в банках, в отелях. Он проверил вас. Моё лицо осталось спокойным, но внутри всё сжалось в тугой узел. – И что он нашёл? – Идеальную легенду. – В голосе информатора послышалась горькая усмешка. – Слишком идеальную. Ваши документы безупречны, ваши банковские счета чисты, ваша история выглядит правдоподобно. Но он сказал Геллерту, что таких людей не существует. Что за каждым безупречным прошлым всегда скрывается либо шпион, либо тот, кому есть что скрывать. – И что решил Геллерт? – Что вы – просто очередной авантюрист, который хочет втереться в доверие, чтобы получить долю в его бизнесе. – Он сделал паузу. – Он хочет убедиться в этом лично. За покерным столом. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо – потому что Геллерт не знал правды. Плохо – потому что его интерес к нам только возрос. – Ваше имя у него в списке, – продолжил информатор. – Он лично проследит, чтобы вы были за столом. Это не приглашение. Это проверка. – Я понял. – Вы не понимаете. – Он шагнул ко мне, и в его голосе впервые прорезались эмоции. – Если он поймёт, что вы не тот, за кого себя выдаёте, вас заставят исчезнуть. Как тех, чьи имена в вашем конверте. Как тех, кто думал, что может переиграть его. Я смотрел на него, и в его лихорадочном взгляде читался не просто страх за себя. В нём было сочувствие. – Вы боитесь, – сказал я. – Я боюсь, что вы проиграете. – Он отступил, снова надевая маску равнодушия. – И если вы проиграете, Геллерт захочет узнать, кто слил ему информацию. А я слишком хорошо знаю, как он это делает. – Вы проиграете только в том случае, если проиграю я, – ответил я. – А я не проигрываю. Он грустно усмехнулся. Я направился к двери, но на пороге остановился. – Когда всё закончится, вы получите остальное, но только после того, как его сердце остановится. – Вы уверены, что оно остановится? Я обернулся. Он стоял у окна, и свет падал на него так, что половина лица оставалась в тени. – Абсолютно, – ответил я. *** Солнце уже поднялось высоко. Я шёл пешком, петляя между переулками, проверяя, нет ли хвоста. Четыре раза менял направление, дважды заходил в магазины. Чисто. И только когда я оказался в квартале от отеля, позволил себе выдохнуть. Я остановился, глядя на своё отражение в витрине обувного магазина. Лицо человека, которого нет в документах. Забавно. Я так долго менял маски, что иногда сам забывал, где заканчивается игра и начинается реальность. Я снял кепку, стянул куртку, засунул всё в ближайший мусорный бак и медленно побрел к отелю. Гарольд встретил меня у служебного входа: – Мисс Морроу спрашивала о вас. Кажется, она волнуется. – Я в порядке, – ответил я, поднимаясь по лестнице. – Всё прошло... продуктивно. – Мистер Уилсон прислал ответ на вашу записку. Я остановился на полпути. – И? – Завтра состоится приём, открывающий неделю мероприятий перед главным благотворительным вечером, – Гарольд говорил ровно, но я чувствовал в его голосе беспокойство. – Мистер Уилсон настаивает на вашем присутствии. Он прислал специальные приглашения. Для вас обоих. Я взял конверт, который Гарольд достал из внутреннего кармана пиджака. Плотная, дорогая бумага. Золотой вензель отеля «Florence». Внутри – две карточки на имя Христиана и Мэри Морроу. – Передай, что мы приняли приглашение. Гарольд кивнул, но не торопился уходить. Секунду он колебался – я видел это по едва заметному напряжению в уголках его губ. – Мистер Морроу, я хотел бы предостеречь вас. Мистер Уилсон – не тот, за кого себя выдаёт. Его интерес к вам и миссис Морроу выходит далеко за рамки простого любопытства. Он... – Я знаю, – перебил я. – Он – тот самый человек, который проверяет новых лиц в городе. Тот, кто докладывает Геллерту. Гарольд поднял на меня взгляд, и в его глазах мелькнуло уважение. – Тогда вы уже поняли, что приглашение на завтрашний приём – это не просто светское мероприятие. – Гарольд понизил голос, хотя в коридоре никого не было. – Уилсон хочет увидеть вас в действии. В окружении людей, которые могут задать неудобные вопросы. – И которые могут донести Геллерту ответы. – Именно. Я посмотрел на конверт в руках. Второй раз за день Уилсон пытался втянуть нас в свою игру. Лилии с их двусмысленным посланием, теперь – приглашение, от которого нельзя отказаться, не вызвав подозрений. – Что ты знаешь о нём? – спросил я. Гарольд выдержал паузу. Впервые за всё время нашего знакомства я видел его неуверенным. – Он был полицейским, – сказал он наконец. – Двадцать лет назад. В отделе по борьбе с организованной преступностью. Говорят, он был лучшим. Принципиальным. Бескомпромиссным. – Что изменилось? – Геллерт. – Гарольд произнёс это имя так, будто оно обжигало губы. – Уилсон вёл его дело. Собирал улики, находил свидетелей. Он был в шаге от того, чтобы посадить его навсегда. А потом... Он замолчал. – Что потом? – Исчезла его семнадцатилетняя дочь. Ушла из школы и не вернулась. Через три дня её нашли в порту. Живую, но... – Он сглотнул. – Она никогда не стала прежней. А Уилсон... он снял все обвинения, закрыл дело и уволился из полиции. Геллерт дал ему отель. Сделал его управляющим. А через год Уилсон уже был его правой рукой по всем «легальным» операциям. Я слушал, и мозаика медленно складывалась в моей голове. Лилии. Записка. Приглашение. Всё это было не просто игрой. Это была боль, вывернутая наизнанку. – Ты хочешь сказать, что Уилсон работает на Геллерта не из-за жадности. – Он работает на Геллерта, потому что Геллерт сломал его, – тихо ответил Гарольд. – И он ненавидит его за это. Но страх сильнее ненависти. Или был сильнее. Я не знаю, что изменилось в нём в последнее время. Но он смотрит на вас так, будто вы – его последняя надежда. Гарольд поклонился и быстро пошёл к лифту, оставив меня одного. Я стоял, сжимая в руке конверт, и думал о том, что только что услышал. Я поднялся в номер. Мачи сидела на диване, поджав под себя ноги, и листала планшет. – Ну? – спросила она, не поднимая головы. – Как прошла встреча? Я положил конверт на журнальный столик. – Уилсон пригласил нас на завтрашний приём. Она отложила планшет, взяла конверт и открыла. Её глаза пробежали по приглашениям. – Ещё одна проверка? – Да. И кое-что ещё. – Я сел в кресло напротив. – Гарольд рассказал мне о нём. О том, кем он был до того, как стал управляющим «Florence». Я пересказал ей историю Уилсона. Она слушала молча, и только когда я закончил, её пальцы сжались в кулак. – Значит, он знает, – тихо сказала она. – Знает, что Геллерт сделал с его дочерью. И всё равно работает на него. – Страх – плохой советчик, – ответил я. – Но иногда он единственный, кто остаётся. – Ты ему веришь? – Хм… думаю, он будет осторожен, будет проверять нас, будет искать подтверждения своим подозрениям. Но он не сдаст нас Геллерту. – Почему ты так уверен? – Потому что если бы он хотел, он бы уже сделал это. К тому же, теперь пазл сложился, я понял почему он так смотрит на тебя. В этом взгляде не подозрение, а скорее…узнавание. – Узнавание? – Он видит в тебе её. Уилсон смотрел на неё и видел не Мачи, не Мэри Морроу, а собственную дочь – ту, какой она была до встречи с людьми Геллерта. Мачи долго молчала, а затем понимающе выдохнула. – Ты думаешь, что это что-то меняет? – Это меняет многое, – ответил я. – Он не просто проверяет нас. Он проверяет себя. Сможет ли на этот раз сделать то, что не сделал тогда. Мачи медленно поднялась, подошла к окну. – Я не она. Я не та девушка, которую нужно спасать. – Я знаю. – И я не собираюсь становиться символом его искупления. – Знаю. Она резко обернулась. – Тогда зачем ты мне это сказал? Я медленно поднялся с кресла. Между нами было три шага. Я сделал один. – Потому что завтра на приёме он будет смотреть на тебя. И если ты не будешь знать, что стоит за его взглядом, ты можешь прочитать его неправильно. Принять интерес за угрозу. А это не так. Второй шаг. – Он больше не враг, Мачи. Он – тот, кто напоминает нам, почему мы здесь. Она не отступила. Её глаза не отпускали меня, и я чувствовал, как между нами разрушается еще одна стена. – А если он струсит? – спросила она тихо. – Если в решающий момент страх снова окажется сильнее? – Тогда мы сделаем то, что умеем лучше всего. – Я позволил себе легкую улыбку. – Сыграем без него. Она смотрела на меня несколько секунд. Затем уголок её губ дрогнул. – Ты невыносим. Она прошла мимо меня, направляясь в спальню, но на пороге остановилась. – Завтра... что мне делать? – Быть собой. Она подняла бровь, и в этом жесте было столько знакомого, привычного скепсиса, что я почти рассмеялся. – Это плохой совет. Я не умею быть собой на публике и не должна. – Умеешь. – Я видел, как она замерла. – Ты делаешь это каждый день с тех пор, как мы здесь. Каждое утро, когда просыпаешься и завариваешь кофе. Каждый вечер, когда снимаешь маску Мэри. Каждый раз, когда злишься на меня за мои «дурацкие комплименты». Это и есть ты, Мачи. Не та, кто убивает. Не та, кто притворяется. А та, кто выбирает каждый день идти дальше, несмотря на то, что было. Она смотрела на меня так, будто видела впервые. – Ты говоришь слишком много для человека, который любит молчать, – сказала она, но в её голосе не было привычной колкости. – Я компенсирую. – Тогда может расскажешь, – она замялась, – о своем прошлом. – Моё прошлое, – повторил я, пробуя слова на вкус. Мачи стояла, прислонившись плечом к косяку, и ждала. В её позе не было требования. Только простое любопытство. Я прошёл к бару и налил себе виски. – Я не помню своего лица до того, как начал носить маски, – сказал я, не глядя на неё. – Звучит как метафора. Но это правда. Я настолько привык быть кем-то другим, что иногда, когда смываю грим, смотрю в зеркало и не узнаю человека, который на меня смотрит. Она не шелохнулась. Только чуть склонила голову, и от этого нежного внимания, я почувствовал, как внутри что-то сдаётся. – В Метеор-сити не было места для лиц, – продолжил я. – Были только роли. Жертва, охотник... После смерти мамы мне пришлось перепробовать их все, прежде чем нашёл ту, которая подходила мне лучше всего. Ту, которую никто не воспринимает всерьёз. Клоуна. Я сделал глоток, позволяя горечи растечься по языку. – Люди смеются и не боятся его. А когда не видят угрозы – они расслабляются. Начинают говорить то, что думают. Делать то, что обычно скрывают. И в этот момент они становятся уязвимыми. А я – сильным. – Поэтому ты выбрал эту маску, – тихо сказала Мачи. – Потому что она невидимая. Я поднял на неё взгляд. – Да. Она медленно подошла, села в кресло напротив, поджав под себя ноги. Жест был почти детским, и от этого контраста – между обычно собранной, напряжённой фигурой и этой внезапной, неуклюжей мягкостью – у меня что-то сжалось в груди. – А кто ты, когда никто не смотрит? – спросила она. – Когда нет миссии, нет роли, нет Мэри и Христиана? Кто ты, Хисока? Я долго молчал, смотря на свои руки, сжимающие бокал, на мелкие шрамы на пальцах. – Я не знаю, – признался я. – Кажется, я забыл, как быть тем, кем не нужно притворяться. – Я тоже, – сказала она. – Иногда мне кажется, что Мачи – это тоже маска. Старая, привычная, но всё равно маска. Та, которая позволяет мне не чувствовать. Не бояться. Не жалеть. – А что под ней? Она посмотрела на меня. – Девочка, которая слишком рано поняла, что мир не справедлив, – прошептала она. – И которая слишком долго пыталась это исправить. А когда поняла, что не сможет, просто перестала чувствовать. Она замолчала, и я видел, как ей тяжело даются эти слова. Как каждое из них стоит ей больше, чем любые раны, которые я когда-либо получал. – Но последние дни, – продолжила она, и её голос дрогнул, – что-то меняется. Я начинаю... чувствовать. И это пугает. Потому что если я снова позволю себе чувствовать, я могу потерять контроль и стать... –Уязвимой, – закончил за неё я. – Да. Вечер прошел в относительной тишине. Мы просмотрели еще несколько файлов, прежде чем Гарольд принес нам ужин, который остался почти нетронутым. Мачи поковырялась в тарелке, и после третьего глотка вина, ушла в спальню. Я несколько минут сидел, собирая по кусочкам события прошедших дней. Мысли перескакивали, путались и когда я совсем отчаялся, встал и подошёл к роялю. Инструмент был в номере, с самого начала, но я к нему ни разу не прикасался. Крышка откинулась с мягким щелчком. Клавиши были прохладными, гладкими. Я провёл по ним пальцами, не нажимая, и вспомнил, как впервые коснулся рояля. Мне было шесть, мама стояла за спиной, её руки легли поверх моих, тёплые, пахнущие фиалками. Она играла что-то простое, детское, а я смотрел на свои пальцы и думал, что они никогда не смогут двигаться так же легко. Пальцы замерли над клавишами. Воспоминание было таким ярким, что я почти почувствовал запах фиалок, смешанный с запахом пыли и старого дерева той квартиры, где мы жили. Я коснулся клавиш, и тишина комнаты дрогнула. Первый аккорд прозвучал глухо, неуверенно. В шесть лет я верил, что музыка может спасти. Что если сыграть достаточно чисто, достаточно громко, она заглушит крики за стеной, запах дешёвого алкоголя и синяки на материнских руках. Я ошибался. Музыка не спасала. Она только учила терпеть. Пальцы ускорились, переходя в нечто более сложное, более тёмное. Бах. Его фуги всегда казались мне лабиринтами – бесконечными, запутанными, где каждая нота была стеной, а каждая пауза – тупиком. Я играл, и перед глазами проходили годы, выстроенные в такой же строгий, неумолимый порядок. Смерть матери. Улицы Метеор-Сити. Первая маска. Первая ложь. Первая кровь. И потом – бесконечная череда лиц, имён, ролей, которые я примерял, как чужие костюмы, с каждым разом всё больше забывая, где заканчивается игра. В какой-то момент я перестал искать разницу. Фуга оборвалась на полуслове. Я убрал руки от клавиш, и тишина, хлынувшая в образовавшуюся пустоту, показалась оглушительной.