Таллий

4 июня Хисока Я выпрямил спину, поправил манжет рубашки. Спокойствие. Уверенность. Легкая досада. Барбара стояла у колонны, нервно теребя кружевную перчатку. Её лицо было бледным, а в глазах стояли непролитые слезы, вызванные тревогой. Рядом с ней, нахмурившись, стоял Бенджамин. Его рука лежала на локте Барбары. Я направился прямо к ним. Толпа расступалась. Я ловил обрывки фраз: «…такая молодая…», «…это ужасно…», «…говорят, шампанское было отравлено…». Последнее произнесла какая-то дама в изумрудном, и я зафиксировал её лицо в памяти. – Христиан! – Барбара высвободила руку и сделала шаг навстречу. Её голос дрожал. – Как она? Я коснулся её плеча, слегка сжал, передавая ложное спокойствие. – Всё в порядке, Барбара. Врачи уже у неё. Говорят, сильное пищевое отравление. – Я старался говорить как можно громче, для правдоподобия поморщился, изображая раздражение, – Чёртовски некстати, конечно. Она так ждала этот вечер. Барбара выдохнула, прижав руку к груди. Любопытные слушатели начали расступаться, не заметив ничего необычного в этой истории. Но Бенджамин смотрел на меня совсем иначе. Его взгляд скользнул по моему лицу. Он не поверил. И не должен был. Я и не рассчитывал обмануть его, только толпу аристократов. – Пищевое отравление, – медленно повторил он, растягивая слова. – Значит, завтра она будет в порядке? Однако в его голосе звучал другой вопрос: «Она выживет?» – Врачи настроены оптимистично, – ответил я, глядя ему прямо в глаза. – Но ей понадобится покой. Несколько дней. Я прослежу, чтобы её ничто не беспокоило. Последняя фраза была сказана мной чуть громче, для тех, кто еще оставался стоять ближе всех и ловил каждое слово. Пусть слышат. Я не сломлен. Бенджамин едва заметно кивнул. Он понял. Барбара, всё ещё бледная, взяла меня за руку. – Если что-то понадобится, Христиан, – любые лекарства, врачи, только скажи. – Вы очень добры, Барбара, – я накрыл её руку своей, чувствуя, как под тонкой кожей бьется частый пульс. – Я ценю это. И Мэри будет тронута, когда я ей расскажу. Я обвел взглядом зал. Многие поспешно отворачивались, делая вид, что поглощены своими разговорами или шампанским. Но несколько пар глаз продолжали сверлить меня с неприкрытым интересом. Уилсона среди них не было. – Пожалуй, я вернусь к жене, – сказал я достаточно громко. – Этот вечер утратил для меня своё очарование. Бенджамин, мы договорим позже. Я коротко кивнул министру, поцеловал руку Барбары и неторопливо направился к выходу. Мои шаги были размеренными, а спина прямой. Ни тени паники, ни намека на ярость, которая пожирала меня изнутри. Я был образцом светского беспокойства, но не более того. Кларисса Грейвз, увидев меня, ринулась навстречу, её лицо было искажено смесью ужаса и нездорового возбуждения. – Христиан! Боже мой, как Мэри?! Это было ужасно! Просто ужасно! Она так внезапно упала… – Всё в порядке, Кларисса, – я взял её дрожащие руки в свои, придав своему голосу оттенок успокаивающей твёрдости. – Просто пищевое отравление. Сильное, но неопасное. Врачи уже с ней. Она скоро поправится. – О, слава богу! – она ахнула, прижимая мои руки к своей груди. – Но как это могло случиться? – Случайность, дорогая Кларисса, – сказал я, ловко высвобождая руки. – Досадная случайность. Не беспокойтесь, все уже позади. Я поклонился, показывая, что на этом разговор окончен. Сейчас мне нужно было найти Уилсона. Он исчез после паники, и его отсутствие было подозрительным. Если он был причастен, то сейчас он должен был метаться между страхом разоблачения и надеждой, что всё обошлось. Я нашёл его в маленьком курительном салоне, примыкающем к главному залу. Его руки дрожали. Увидев меня, он вздрогнул, и пепел с сигары осыпался на безупречный лацкан его смокинга. – Морроу, – его голос звучал хрипло. – Как… как жена? – Жива, – коротко бросил я, закрывая за собой дверь. В салоне, кроме нас, никого не было. – Врачи говорят, повезло. Доза была рассчитана не на смерть, а на… выведение из строя. Интересный подход, не находите? Он побледнел ещё больше. Его взгляд метнулся к двери, будто ища пути к отступлению. – Я… я не знаю, о чём вы… Я не дал ему договорить. В следующую секунду его спина с глухим стуком впечаталась в деревянную панель стены, а моя ладонь сомкнулась на его горле. В его глазах заплескался животный ужас. Сигара выпала из его ослабевших пальцев и покатилась по паркету, оставляя за собой дорожку пепла. – Уилсон, я не полицейский, который будет двадцать лет собирать улики. Я тот, кто приходит, когда улики уже не нужны. Ты знал. Ты предупреждал меня записками, цветами. Ты играл в свою игру, надеясь, что я пойму намеки. Ты выбрал меня своим орудием мести? Я слегка ослабил хватку, позволяя ему сделать судорожный, хриплый вдох. – Ты хотел, убрать Геллерта моими руками? Но ты не учел одного: я не люблю, когда меня используют. А особенно я не люблю, когда мишенью становится она. – Но я правда ничего не знаю…Геллерт лишь приказал следить… – голос Уилсона сорвался на сипение, его глаза, полные ужаса, метались по моему лицу в поисках хоть капли сочувствия. – Но я не знаю, кто это сделал! Клянусь! Я смотрел на него, на этого сломленного старика, в которого превратился некогда принципиальный полицейский, и видел не врага. Я видел отражение собственного страха, который только что пережил сам. Страха потерять близкого человека. – Верю, – сказал я, отпуская его горло. Уилсон закашлялся, хватаясь за стену. Его лицо пошло красными пятнами, дыхание было тяжелым и свистящим. Я отступил на шаг, позволяя ему прийти в себя. – Но ты знаешь больше, чем говоришь. Ты двадцать лет живешь в тени Геллерта. Ты знаешь его привычки, его слабости, его людей. Ты знаешь, кто мог решиться на такой шаг. Удар по моей жене – это не просто случайность. Это послание. Он вытер выступивший на лбу пот тыльной стороной дрожащей ладони. – Послание кому? – прохрипел он. – Тому, кто посмел приблизиться к трону, – ответил я. – Тому, кто забыл своё место. Тому, кто думает, что может играть на этом поле, не зная правил. Но правила изменились, Уилсон. Сегодня они изменились навсегда. Он поднял на меня взгляд, и впервые за всё время нашего знакомства в его глазах мелькнуло что-то кроме страха и угодливости. Тень того человека, которым он был двадцать лет назад. Человека, который смотрел в бездну и был готов сделать шаг. – Я не знаю ни одного человека, который мог бы осмелиться на такое без прямого приказа Геллерта, – тихо произнёс он. – Меня предупреждают обо всем, что будет происходить в отеле… Я смотрел на Уилсона, и в голове складывалась картина. Он сейчас не врал. Слишком много страха в его глазах, чтобы пытаться обмануть. – Ты говоришь, тебя предупреждают обо всем, – медленно повторил я, возвращаясь к его последним словам. – Значит, ты не знал. Это делает тебя бесполезным. Он вздрогнул, словно от пощёчины. – Я... я могу помочь. Я знаю расписание. Знаю, кто приходит, кто уходит. Знаю, где Геллерт проводит время. – Этого недостаточно. – У меня есть доступ к камерам. – Его голос стал тише. – Ко всем. Даже к тем, о которых не знает его служба безопасности. Я установил их сам. Годы назад. На случай, если... – Если что? – Если однажды я решу, что терять больше нечего. Вот оно. Наконец-то. Я прислонился к стене, скрестив руки на груди. Мои пальцы всё ещё помнили напряжение, с которым я сжимал его горло. – Сколько? – Шесть скрытых камер в зале, где будет проходить благотворительный вечер. Три – в коридорах. Две – в игровой комнате. И одна... – он сглотнул, – одна в личном кабинете Геллерта в отеле. Я поднял бровь. – И ты ни разу не использовал это против него. – Я трус, – выдохнул Уилсон, и в этом признании не было ни капли стыда, только горькая правда. – Я смотрел, как он убивает. Смотрел, как он ломает людей. Смотрел, как моя дочь... – он не смог договорить. Ком подступил к его горлу, и он замолчал, уставившись в пол. – А теперь решил, что время пришло? Он медленно поднял на меня взгляд. Влажный, покрасневший, но в нём мелькнула решимость. – Теперь я вижу, что есть кто-то, кто не боится. Кто смотрит на него без трепета. Кто готов... – он запнулся, – кто готов закончить это. Я молчал, позволяя ему договорить. – Я передам вам доступ к камерам. Все записи. Прямые трансляции. Вы увидите всё, что происходило и происходит. – И чего ты хочешь взамен? Он выпрямился. – Чтобы он умер. И чтобы вы убрались из моего отеля. Навсегда. Я не хочу знать, кто вы. Не хочу видеть вас после того, как всё закончится. Я просто хочу... чтобы это закончилось. Я кивнул. Честная сделка. – Пароль и логин передашь Гарольду. До завтрашнего вечера. Если попытаешься обмануть... – Я ждал этого двадцать лет, – перебил он, и в его голосе впервые прозвучала твёрдость. Я развернулся и направился к выходу из курительного салона, но на пороге остановился. – Уилсон. Твоя дочь. Как её зовут? – Эмма, – наконец прошептал он. – Она не заслужила того, что с ней случилось, – сказал я тихо. – И ты не заслужил. *** Когда я вернулся в номер, Иллуми вышел из спальни, его лицо было бледным от напряжения, но поза по-прежнему безупречно прямой. – Её состояние стабильно, – сказал он без предисловий. – Организм принял лечение. Сейчас идёт глубокая регенерация на клеточном уровне. Она будет спать до завтрашнего вечера как минимум. Пробуждение будет тяжёлым: слабость, тошнота, возможно, временные проблемы со зрением из-за воздействия на нервную систему. Физический контакт должен быть минимальным. Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Благодарность была здесь неуместна. Это была сделка. Он выполнял свою часть. – Ты выходил? Говорил с кем-то? – С Уилсоном. – И? – Он даст доступ к скрытым камерам. На его лице не отразилось ни одной эмоции, но в глазах мелькнуло одобрение. Затем он развернулся и плюхнулся на диван, параллельно включая телевизор. Да уж, видеть его таким ещё не приходилось. Он переключал канал за каналом в поисках чего-то интересного, пока не остановился на старом голливудском фильме. Эта ситуация выглядела так нелепо, что хотелось потереть глаза, но нет, передо мной и правда сидел Золдик, который увлечённо смотрел романтическую комедию. Мир точно сошёл с ума! *** Фильм на экране казался бесконечным. Иллуми сидел, поджав под себя ноги и рассеянно следил за перипетиями героев, которые пытались понять, любят ли они друг друга на самом деле. Смешно. Человек, способный управлять эмоциями, смотрит романтическую комедию. Возможно, он просто ждал. Ждал, когда я сорвусь, когда моя выдержка даст трещину, и я сделаю что-нибудь глупое. Но я не собирался доставлять ему такого удовольствия. Я прошёл в ванную, закрыл дверь и прислонился спиной к прохладному кафелю. В кране зашумела вода, заглушая посторонние звуки, но не мои мысли. Может, это был сигнал? Может, они хотели убить её, но просчитались с дозой? Слишком много переменных. Слишком много неизвестных. Я посмотрел на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, тени под глазами, волосы, которые я давно не приводил в порядок. Христиан Морроу выглядел уставшим, но держался. А под маской Христиана скрывался Хисока, который рвался наружу, жаждал действия, крови. Но я загнал его глубже, в тот самый тёмный угол, куда отправлял всё, что могло мне помешать. Я умылся холодной водой, провёл мокрыми пальцами по волосам, приглаживая их, и вышел. Иллуми даже не повернул головы. – Она пошевелилась, – сказал он, не отрываясь от экрана. – Минут десять назад. Глаза не открывала, но реагировала на свет. – Это хороший знак? – Нейтральный. Её тело восстанавливается. Мозг тоже. Но я не знаю, что она видит. Что помнит. Организм каждого нэн-пользователя реагирует на интоксикацию по-своему. Я подошёл к двери спальни и замер, прислушиваясь. – Ты можешь войти, – сказал Иллуми, и в его голосе я смог расслышать сочувствие. Я осторожно приоткрыл дверь. В спальне царил полумрак. Тяжёлые шторы были задернуты, и только тонкая полоска света из гостиной падала на край кровати. Мачи лежала на спине, её лицо было бледным, почти призрачным в этом тусклом освещении. Жемчуг на шее тускло блестел, и я вдруг подумал, что украшения стоило бы снять. Я сел на край кровати, стараясь её не потревожить. Затем осторожно расстегнул застёжку. Кулон скользнул в мою ладонь. Её дыхание не изменилось. Она спала тем глубоким, неестественным сном, который был похож на кому. Я положил украшение на прикроватную тумбочку и снова посмотрел на неё. Серьги, браслет. Пальцы дрожали, когда я их снимал. Я ненавидел эту дрожь. Ненавидел то, что она была вызвана страхом, который я не испытывал годами. – Ты должна выжить, – прошептал я, едва касаясь упавшей на лоб пряди. Привязываться к ней было ошибкой – я знал это с самого начала. Знал, когда дал ей роль Мэри Морроу. Знал, когда танцевал с ней и когда поцеловал на глазах у всего высшего света. И всё равно позволил себе эту слабость. Из гостиной донеслось лёгкое покашливание. Иллуми напоминал о себе. Я вернулся в гостиную, закрыв за собой дверь. – Иди спать, Морроу, – сказал он, не поворачивая головы. – Ты ей не поможешь, если свалишься от истощения. – Я не устал. – Ты врёшь. И себе, и мне. Но мне плевать. Я просто констатирую факт: твои показатели жизнедеятельности упали на двадцать процентов за последние четыре часа. Если так продолжится, к утру ты будешь бесполезен. Я хотел возразить, но слова застряли в горле. Он снова был прав. Я чувствовал, как тело гудит от усталости, как мышцы ноют от напряжения, как голова раскалывается от бесконечных вопросов, на которые у меня пока не было ответов. – Через час введу следующую дозу антидота, – продолжил Иллуми, и его голос стал чуть мягче, насколько это вообще было возможно для него. Я кивнул, не оборачиваясь. Он замолчал. На экране мелькали кадры: героиня в белом платье бежала по мосту, а герой догонял её. Всё это было таким наигранным, таким фальшивым, что вызывало тошноту. Но Иллуми смотрел внимательно, почти заворожённо. – Мне нужно еще кое с кем встретиться… – Это не может подождать до завтра? – Не может, – ответил я, уже натягивая пиджак. Иллуми даже не повернул головы. Его взгляд был прикован к экрану, где героиня наконец упала в объятия героя, и этот дешёвый хэппи-энд казался издевательством над всем, что происходило за соседней стеной. – Если ты умрёшь, я не стану её лечить. Контракт будет расторгнут. – Я не умру. – Самонадеянность – плохой советчик. Но это твоё дело, – философски заметил он, переключая канал. – У нее светлые волосы? Я замер у двери. – Что? – Девушка, к которой ты идешь. У нее светлые волосы. – Перестань лезть ко мне в голову, Золдик. За это я тебе не плачу!