Женька

Зайдя в приёмный покой, мы не увидели никого, кроме медсестры, и врач скорой начал передавать ей информацию: — Срочно! Двенадцатилетняя девушка, беременность 30 недель. Предполагаемая отслойка плаценты, геморрагический шок. АД 60/40, пульс 120, сознание спутанное, кровотечение. Начата инфузия 0,9 % NaCl, кислород через маску 8 л/мин. Медсестра вздохнула и с неприемлемой для такой ситуации медлительностью позвонила в ординаторскую. «Ожидайте», — сказала она. Я видела, что состояние пациентки ухудшается. Прошло минут пять, никто так и не пришёл, давление было уже 40/20. — Вы что, совсем охренели? Человек в тяжёлом состоянии! Где врачи? Операционная готова? Реаниматолог? — спокойно, но жёстко спросила я медсестру, направляясь с пациенткой и врачом скорой в сторону противошоковой, где можно было бы стабилизировать состояние беременной. Медсестра, увидев, куда мы направляемся, встрепенулась и пошла в ординаторскую. Пока она ходила, нам удалось поднять АД до 60/40, но ситуация оставалась критической — требовалось срочное родоразрешение. — Так, нужно сделать УЗИ и взять кровь на анализы, — говорила я, глядя на монитор. — Также допплерография и постоянное КТГ. Нужно контролировать состояние плода. — Я посмотрела на врача скорой: — УЗИ делать умеешь? Он кивнул и приступил, пока я брала кровь и выполняла другие необходимые процедуры. После окончания манипуляций в палату наконец вошла врач. Увидев нас, она, мягко говоря, удивилась. — Вы в курсе, что посторонним здесь нельзя? — достаточно грубо сказала врач. Я выдавила подобие улыбки и чуть громче, чем следовало, ответила: — А вы в курсе, что за те пять минут, пока тяжелейшая пациентка ждала в коридоре, могло произойти всё что угодно? В конце концов, она могла умереть. И до сих пор рискует, если её срочно не доставить в операционную. — Вы что себе позволяете? Вы медсестра? Или, может, врач? Сейчас я осмотрю пациентку и решу, что делать, — врач спокойно, без малейшей спешки подошла к больной, будто нарочно тяну время. Мы с врачом скорой нервничали — впервые сталкивались с таким безответственным подходом. — Вы точно издеваетесь! — крикнула я и жестом показала коллеге на каталку и выход из противошоковой. Мы выкатили каталку буквально из-под рук врача и направились к операционному блоку. Возле него я встретила знакомую медсестру. — Анна Владимировна! — крикнула я, подъезжая к ней. — У нас тяжёлая, показатели нестабильны, нужна операционная и адекватный врач! Анна Владимировна на секунду застыла в шоке, но быстро сориентировалась: — Ладно, вопросы потом. Первая операционная свободна, анестезиолог там. Виталия Александровича я предупрежу, думаю, он будет ассистировать. Приёмному покою скажу, чтобы охрану не вызывали. — Она ободряюще улыбнулась, положив руку мне на плечо. — Спасибо, Анечка Владимировна, я снова у вас в долгу, — ответила я и, сказав врачу скорой, что ему дальше нельзя, поспешила в операционную. К началу операции подошёл Виталий Александрович. Всё прошло успешно. Состояние девушки теперь оценивалось как средней тяжести. — Ты молодец, Евгения, — с тёплой улыбкой сказал главврач, но, увидев в дверях предоперационной врача из приёмного покоя, продолжил строже: — Но это не значит, что ты можешь вот так врываться в больницу и оперировать! — Виталий Александрович, надо вызывать охрану и полицию! Эта девушка чуть не подвела нас всех под монастырь, — с презрением произнесла врач. Заведующий вздохнул, потирая переносицу: — Значит так. Сейчас обе — ко мне в кабинет. Я взглянула на врача, разглядев на бейдже имя и должность: «Елена Дмитриевна, и.о. заведующего отделением гинекологии». Первой в кабинет зашла Елена Дмитриевна. Я не слышала, о чём они говорили, но вышла она оттуда с очень мрачным лицом. На мою усмешку она ответила нечитаемым взглядом и удалилась. Я зашла к главному. — Жень, спустись вниз — там муж той беременной. Потом вернёшься, и мы поговорим, — сказал он, садясь в кресло. Я вздохнула и пошла. Найдя взглядом нужного человека, подошла и села рядом. — Ребёнок в неонатологии, пока в боксе. Мальчик крепкий, хоть и недоношенный. А Настя… Её состояние средней тяжести, но матку пришлось удалить, — я замолчала, ожидая его реакции. Он резко встал: — Я тебя ненавижу! Настя никогда тебя не простит! Сначала ты убила вашу мать — зарезала на операционном столе! А теперь лишила нас возможности иметь детей! — Он ударил кулаком в стену. Я тоже вскочила и дала ему пощёчину. — Ты, — толкнула его к стене, — не имеешь права судить меня! Тебя не было в тот день! Насти тоже не было! Мы сделали всё, что было в наших силах! — Ткнула пальцем ему в грудь, повысив голос: — Да, я могла оставить ей эту чёртову матку, но тогда бы она истекла кровью у меня на руках! И не было бы у тебя ни сына, ни жены! Развернулась и ушла. В кабинете Виталия Александровича закрыла дверь, села на диван и прикрыла глаза. — Жень… Хватит ерундой страдать. Возвращайся в отделение — тебя тут не хватает. Елена не справляется, ты же сама видишь, — спокойно сказал главврач, потягивая виски. — Виталь Саныч, ты же знаешь, что после того случая я не могу. Смотри… — Я вытянула вперёд руки — они дрожали. — Но тем не менее сестру ты прооперировала ювелирно, и тремора не было, — он сел рядом, обняв за плечи. — Ты врач, у тебя за плечами много спасённых жизней, и не только в этой больнице. Место заведующего гинекологией свободно. — Дай мне время подумать, — с усталой улыбкой сказала я, поднимаясь. — Ладно. До встречи, Васильева, — он улыбнулся.