Между строк

В квартире пахло бумагой и малиновым чаем. Свет в гостиной был сосредоточен только в одном месте — над широким столом Бена. Он работал над чертежами нового проекта, и этот порядок — прямые углы, выверенные линии, аккуратно разложенные рапидографы — всегда был его спасением. Когда дверь открылась, Бен не обернулся сразу. Он закончил выводить линию, отложил карандаш и только тогда посмотрел на Уилла. — Ты поздно, — негромко сказал он. Его голос был спокойным, но в нем читалась нотка грусти. — Я уже думал, ты решишь дождаться рассвета в студии. Уилл замер у порога. Он стер с себя краску в студии, но небрежно — на скуле осталась темная полоса, а руки всё еще сохранили розоватый оттенок от киновари. Он чувствовал себя грязным не снаружи, а изнутри. В голове всё еще пульсировал ритм движений Майка, а кожа горела там, где тот её касался. — Работа шла тяжело, — ответил Уилл, не глядя на Бена. Он начал снимать куртку, стараясь делать это медленно. — Извини, что не предупредил. Бен поднялся и подошел ближе. Он просто смотрел на Уилла — своего Уилла, который теперь казался ему незнакомцем. В кармане его брюк лежала пластиковая карта отеля. Он нашел её на полу в прихожей и теперь постоянно касался её краев пальцами. Он не верил в измену — это не укладывалось в его архитектурную логику, где Уилл был фундаментом. Но вопрос уже возник, и он висел в воздухе. — Ты выглядишь так, будто сражался с этим холстом, — Бен мягко улыбнулся и коснулся плеча Уилла. — Иди в душ. Я оставлю чай на столе. — Спасибо, Бен. Ты… ты ложись, я скоро, — выдохнул Уилл, проходя мимо. Бен остался стоять в тишине. Он вернулся к своим чертежам, но линии больше не казались ровными. Он просто смотрел на ватман, сжимая в кармане ключ-карту. Он хотел верить. Он любил Уилла и верил, что это просто сложный период. Но его мир уже начал давать трещину, которую невозможно было заделать шпаклевкой.

Интервью

Студия раздражала Майка своей стерильностью и запахом кожаных кресел. Яркий свет софитов бил в глаза, заставляя кожу под слоем грима неприятно зудеть, но он сидел в кресле с тем безупречным спокойствием, которое нарабатывается годами публичности. Он привык быть объектом внимания, привык к глупым вопросам и чрезмерному интересу. Он уже несколько недель был в туре, Бостон должен был стать лишь очередной короткой остановкой перед возвращением в Нью-Йорк, но он задержался. И он знал, почему. Журналистка, чье имя он забыл через секунду после знакомства, задавала те самые банальные вопросы, которые задают любому успешному писателю: о планах, о вдохновении, о том, как ему город. — Майкл, ваши читатели в Нью-Йорке уже заждались вашего возвращения, но вы задержались в Бостоне. Неужели этот город подарил вам что-то особенное? — она профессионально улыбнулась. Майк едва заметно приподнял уголок губ. Его голос лился ровно. — В Бостоне хороший ритм для работы, — ответил он, глядя прямо в камеру. — Я действительно задержался здесь, потому что начал новый роман. Он называется «Лабиринт тьмы». — О, это звучит интригующе! — журналистка оживилась. — Это будет триллер? — Это будет история о человеке, который добровольно уходит в глубину своих самых мрачных желаний, понимая, что там нет света. Но эта тьма для него становится роднее любого солнца. Это о моменте, когда ты осознаешь, что выхода из собственного лабиринта нет, и ты просто гасишь свечу. Он говорил красиво и хитро, жонглируя словами так, чтобы пресса видела в этом лишь литературную концепцию. Но пока он отвечал на её вопросы о сюжете, его сознание заполняли совсем другие образы. Он вспоминал, как Уилл дрожал под его руками в студии, как краска смешивалась с потом, пачкая его собственные ладони. Эти мысли были пошлыми, жадными и совершенно неуместными здесь, под прицелом телекамер. Майк осознавал, что попал в капкан. Он приехал в Бостон как хозяин положения, планируя просто провести время и поехать дальше по маршруту тура. Но теперь он чувствовал, что застрял в этом «лабиринте» гораздо глубже, чем планировал. Ему хотелось закончить этот фарс, сорвать пиджак и вернуться в ту грязную студию, потому что всё здесь — грим, свет, эта женщина — казалось ему картонным по сравнению с тем, что он чувствовал, когда Уилл смотрел на него с той смесью ненависти и обожания. — Вы говорите о полной потере контроля над героем? — спросила она. — Я говорю о том, что контроль — это самая сладкая иллюзия, — Майк бросил короткий, тяжелый взгляд в объектив. — На самом деле, мы все просто ждем того, кто заставит нас этот контроль потерять. Майк транслировал свою одержимость через экран, сохраняя маску светского льва, в то время как внутри него всё скручивалось от желания снова коснуться той самой «тьмы», которую он нашел в Уилле.