Призрачная чешуя

Низкие облака цеплялись за верхушки деревьев. Рэйна разбудило чужое дыхание на собственном лице. На корточках у ложа сидел Сора, уперев локти в колени и подперев подбородок кулаками. — Я ещё не сдох. Не надейся, — отозвалась тушка из-под одеяла. — По виду и запаху со дня на день откинешься. Вожак заходил, хочет поговорить с тобой. — Хитрый ящер, хочет застать врасплох и вытянуть лишнее из полуживого. — Всего лишь хочет отругать того, кто всех переполошил и спит под его крышей уже пятую ночь. — Сора пожал плечами. — Можешь не ходить, скажем, что плохо себя чувствуешь. — Когда смотрины? — Как будешь готов. «Не важно, на ногах приползет или на руках, но говорить будем». — Щедро. — Объяснял, что ты не опасны… — Не прокатило. — Не очень. Рэйн удобно подмял край одеяла под себя. Над ним прокопчённый потолок, с балками завешанными пучками сушёных трав. Вонь впиталась тем же одеялом, подушкой и просочилась в кожу настолько, что он перестал его замечать. — Когда тебя несли, ты охотника Гримма за палец укусил. Тот проверял дыхание, а ты, — Сора изобразил хватку пальцами, резко сомкнув их словно клыки. — будто очнулся ровно настолько, чтобы цапнуть, и снова вырубился. — Сам засунул руку мне в рот. — Он теперь лук удержать не может. Палец распух и скоро отвалиться. — Подумаешь. Левой рукой научится. Сора продолжил набирать обороты: — Другой до сих пор прихрамывает. Ты вырвал ему шмат чешуи с бедра и нос разбил. — Я вообще-то без сознания был. —Не оправдание. — Ты сам готов заржать. Скосившись на Сору, Рэйн убедился в своей правоте. Этот подавлял хохот, но спохватившись, вывалил на лежанку нечто безрадостное из некрашеной шерсти. —Голышом не свети. — пояснил Сора, ожидая забавного. — В деревне всё такое унылое? — взяв накидку двумя пальцами и брезгливо встряхнул, Рэйн поднос ее к носу, тут же отстраняя грубо связанное пончо, воняющее животиной, с которой содрали шерсть. — Или это специально, чтобы гости не задерживались? Обувь у них, небось, есть? — Не кривись. Клановая деревня, здесь своя мода. Хочешь, принесу обувь? — Не надо. Я лучше босиком. Фыркнув, Рэйн накинул вещь на плечи через голову. Ткань неприятно заскребла по голой коже, но он заставил себя не дёргаться. Покрутился, нашёл по бокам внутренние шнурки и стянул завязки. Одетый, но недовольный, Рэйн сел на край кровати, согнул ногу в колене и положил ступню на бедро — по-звериному гибко. Ноги сейчас человеческие, непривычно голые без чешуи, но те же длинные, поджарые, с тонкими щиколотками и цепкими пальцами. Сухожилия, как в звериной форме, упругие, готовые в любой миг сорваться в стремительный бесшумный бег. Он шевельнул пальцами ног, натягивая жилы и выпуская когти. Пальцы прошлись по тугому подъёму к щиколотке, с нажимом массируя узлы после долгой неподвижности. Большим пальцем давил по дуге свода, маленькими кругами разгоняя остаточную скованность, затем мягче проводил по кости сустава. Простой массаж, но внутри отозвалось теплотой. Ноги ни разу его не подвели. — Всю жизнь в чешуйной шкуре бегал и бед не знал, — пробормотал он себе под нос, поправляя пончо, которое сидит как-то не так. — Теперь настал мой черед учиться заматываться в тряпки. Полог в глубине комнаты колыхнулся, и оттуда, как старая тряпка из погреба, вынырнул старикан. Шаман, лекарь — какая разница, если лечит. — На ногах стоишь, — констатировал он глуховатым, безэмоциональным голосом. — Да еще и одет. Хорошо, койку освобождай. — Я ещё не до конца… — начал было Рэйн. — Споришь — значит, вали отсюда. У меня оборотни с перелом и лихорадкой. Тебе здесь делать нечего. — старикан направился к лежанке, шаркая войлочными подошвами по глиняному полу. Одеяло улетело в угол раскрывая больного. — Погоди ты, — начал Рэйн, но следом улетела скомканная простыня. Шаман выдернул пропитанную потом тряпки из-под него с лёгкостью, будто не было веса. Коротко и резко мазнул лаптей по воздуху перед лицом больного, сбивая невидимую паутину. Рэйн дёрнул головой назад, старик его не коснулся— только раздвинул воздух, и тот полыхнул чем-то жжёным от чего Рэйн закашлялся. — Не дёргайся, куревом тебе ниче не сделать. Сердце у тебя сдвинуто, и печень дышит иначе. Ты вообще когда-нибудь был оборотнем или так, в обход родился? Впрочем, в остальном ты здоров, можешь идти, и чтобы вещи забрал. Уборку без вас сделаю. — У нас нет вещей, — буркнул Рэйн. — Тем проще. Сора, забирай своего бродягу и исчезните. Он развернулся и, не дожидаясь ответа, ушёл обратно за полог, бормоча себе под нос что-то про «гостей на свою голову» и «лечи их потом». Сора переглянулся с Рэйном. — Ну, как бы …— сказал он, почёсывая затылок. — Выгоняют средь бела дня. — Пойдем. Свежий воздух с прелым привкусом прочищал голову лучше любого отвара. Выйдя из хижины, Рэйн сразу сощурившись от солнца и скис лицом от пейзажа. Лес у подножья каньона оказался редким, из одних хвойных, казалось кто-то высыпал семена назло ветрам. Парадокс: сами сосны крепкие, некоторые в три обхвата не обнять. Мощные стволы тянулись вверх, перекрывая небо зеленоватыми макушками. А вот земля утоптана рыжими иглами, так что нормальная зелёная трава сквозь эту броню не пробивалась. Только кое-где чахлые пучки какой-то жесткой, невкусной растительности. Коричнево-рыжий цвет царил повсюду: прелая хвоя, гнилушки, сухая земля без сока, дома. Даже воздух казался рыжим, пропитанным запахом гнильки вперемешку с сухой коры. Каньоны красивые своей безжизненностью. Опасные, пустые, но веют чем-то величественным. А это место... будто лес собрался умирать, застряв на полпути. Ни живёт, ни высыхает до конца. Рэйн покосился в просвет между. Вдалеке угадывались зубцы каньона. При этом деревня. Морщась, Рэйн глазел по сторонам и вынужден был признать: основательная. Плотные избы из толстых брёвен, рубленые на совесть. Наличники без резьбы или узоров на крепких покатых крышах. У каждого дома труба, из которой вьётся дымок. Не шалаши, не кочевые юрты, а настоящие дома. Стоят здесь давно и переезжать не собираются. Лязг металла об металл долбил по ушам с ровными промежутками. Раз-раз, раз-раз. Рэйн покосился на строение в стороне — навес, горн, дым и искры. — Кузня, — сказал Сора, перехватив его взгляд. — На разогрев металла уходит прорва дерева. А у вас лесок то жухлый. Огненные камни? — Ага. Кладут в горн, и жар стоит такой, что плавится всё подряд. Дрова только для поддержки. Рэйн, втянул ноздрями воздух, поняв, чем ещё пахло кроме горелой древесины. Чем-то острым, шипучим, будто сама земля под кузней искрила. — Где достали? Сора пожал непонимающими плечами. — Спроси у кузнеца, если хочешь. Но соваться к нему без дела не советую. Гримм его племянник. — Хех. Рэй скользнул взглядом на Сору. Тот шёл чуть впереди, уверенно, привычно. На нём тоже пончо до середины бедра, из грубой тёмно-серой шерсти. На груди и плечах вышиты узоры не яркими нитями. Пончо сидело ладно, но Сора щеголял без штанов. Только длинный, подвижный хвост, который Сора то расслабленно волочил по земле, то приподнимал, обходя лужи. Ноги голые, босые, как и у Рэйна. Рэйн заметил: одежда у местных разнообразная, но цвета приглушённые, земляные от красок из коры и корней. Рубахи до колена, по длине или покороче, с разрезами по бокам, — для тех, кто оставался в деревне и перекидываться зверем не собирался. А вот охотники в кротких накидках, накинутых на голое тело и подпоясанные ремнями. У одного тёмно-зелёное, у другого — бурое, в крапинку, под цвет коры. В таком легко обернуться зверем в чащу. Альфы тащили на плечах силки к съестному переулку, где на верёвках сушилась рыба и висели вязанки хвороста. Под навесами сидели оборотни чинил сети, строгал древки для копий и трудились. По одну сторону в бочках солили рыбу и мясо, а с другой стояли коптилки, с которых капает жир. — А ты чего без штанов, не налезли? — спросил Рэйн, не скрывая усмешки. Сора бросил на него короткий взгляд через плечо — Рэйн готов поклясться, что тот покраснел. — Хвост толстый, — буркнул он, отводя взгляд. — тряпок не хватило. Для наглядности он дёрнул мощным хвостом вверх, показывая у основания толщину с бедро, и неохотное сужение к кончику. — А где ты вообще штаны носишь? — продолжал Рэйн, невинно хлопая глазами. — Или надеваешь только когда Инарр приходит? Произвести впечатление? Так надо же наоборот ходить. — Рэйн. — Что? Тут вон все одомашненные, в рубахах рассекают. А ты бегаешь полуголый, как я или как мелкий, который ещё не научился штаны застёгивать. — Я не как ты, — огрызнулся Сора без злости. — Не вижу смысла. Всё равно в зверя оборачиваться. — Так и говорю, о-до-ма-шни-лся, а старые повадки остались. Не до конца тебя Инарр приручила. — Сюда. Фыркая, Сора ускорил шаг свернув с главной улочки в проулок к ограде из жердей, на тропинку, а дальше добротный рубленый дом с покатой крышей, покрытой мхом на северном скате. Они обогнули дом сбоку, направляясь к пристройке, которая лепилась вплотную к основной стене. Сделана добротно, видно, что её возвели позже. Крыша внахлест, одно небольшое окно и дверь с кольцом ручкой. На пороге груда инструментов. Два ведра — одно с водой, другое пустое, опрокинутое. Охапки саженцев с десятка два молодых сосёнок с корнями, обёрнутыми в мокрую мешковину привалены к стене. Иглы у них живые ярко изумрудные. Ну и лопата с черенков в ветвях. — Заходи уже, — позвал Сора от порога. — Не с улицы же рассматривать. Паршивец с ехидной мордой пригласительном открыл дверь. Внутри теснее, чем снаружи, зато толщина стены в две ладошки. Свет разбивался на мутные зеленоватые пятна через окно. На вбитых колышках висело всё, что Сора успел нажить за время жизни в клане: запасная накидка, потрёпанная сумка из грубой кожи, затянутая ремешком, связка сушёных грибов. На полу, у самой лежанки, стоит глиняная миска с остатками каши, покрытая сухой корочкой. — Крыша не течёт, тепло и сухо. Уже накопал те подстилку. Солома этого года, без жуков и не воняет. — Справляешься один? — Да. Инарр! Мы вернулись! Сора потянул за собой Рэйна в основной дом. Раздалась возня, приглушённый голос, шлёпанье босых ног и на пороге показалась принаряженная Инарр. — Вы... — начала она запнувшись. — Думала вам еще быть в лечебной. — Шаман его выставил. — Садитесь. Я... чай поставлю. то-нибудь перекусить найдётся. Девушка старательно засуетилась у очага. выбирая сколько и какую заварку класть. Сора плюхнулся на лавку, подвинулся, освобождая место рядом. Инарр тем временем поставила на стол глиняный чайник. Из носика тянуло горячим пряным паром. Кружки цокнули и на стол опустились донышки. Девушка присела напротив, но не нашла куда смотреть и взяла под прицел чашку в руках. Потом на мгновение глянула на Рэйна не задерживаясь дольше секунды. Рэйн же был спокоен, даже ленив, но от этого взгляда у неё по позвоночнику побежали мурашки. — Спасибо за чай. —Рэйн, отхлебнув первый глоток, не слишком горячо, поэтому он выпил чай залпом. Инарр кивнула, и кивнула снова, будто не расслышала. Руки её лежали на столе, сцепленные в замок. Она их разжала, сцепила снова. — Там ещё лепёшки. — Клади больше, хочу перебить вкус отвара во рту. — Рэйн отодвинул пустую кружку и постучал пальцем по столу — мол, наливайте новую. Будто только этого и ждала, Инарр метнулась к полке у печи, сняла деревянное блюдо с горкой прикрытых лепёшек, поставила на стол. Сора потянулся к лепёшке первым, макая в мед. Ему показалось этого мало, и он наливал мед сверху на лепешку с медовницы. — На скалах, где каньон сужается шмели вьют гнезда в расщелинах. Их мёд темнее смолы, такой густой, что ложка стоит. Однажды попробуешь и век будешь вспоминать. — Похоже на правду, — Рэйн взял лепёшку, обмакнул в краешек миски и отправил в рот откинувшись на лавке к бревенчатой стене. — Кто лез за ним? Или у вас для таких дел смельчаки находятся? — Я сама не промах, но шмели с характером. А Сора, например, чуть не улетел с обрыва, когда они на него налетели. Весь день потом ходил опухшим бочонком. — Ну зачем сразу про меня, — протянул Сора без обиды, только уши у него чуть порозовели. — Для тебя старался, просила помочь, а теперь вон как. — Я рассказываю, как было. — Инарр перевела взгляд на Рэйна, потом снова на Сору, и в уголках её губ обозначилась виноватая улыбка. — Просто строишь из себя героя, а сам визжал так, что в каньоне эхо три дня гуляло. Потом тебя держали пока опухшее лицо лечили. — Не визжал я, — обиженно сказал Сора и даже хвост поджал. — Это ты с перепугу заверещала. — Так тебя сдувало вниз, а ты за край хлипкий схватился. Руками за пустоту махал, думала — всё, сейчас полетишь. Сердце тогда в пятки ушло и все, потому что ты влез без шубы, — парировала Инарр, уперев руки в бока, и кончик хвоста его нервно дёрнулся из стороны в сторону. — Сказала же: плотное надевай, шерстью наружу. Шмели в шерсти путаются, жала тупят. А ты голым полез, как новорождённый ящер. Ну и получил по заслугам. — А ты! — Сора ткнул в неё пальце — Ты хоть раз пробовала лазать в шубе, когда вокруг скала и ветер такой, от которого не устоять? Шуба путается под коленями, за выступы цепляется. В тот раз чуть не сорвался не из-за шмелей, а потому что подол за камень застрял. — Ой, не надо, — отмахнулась Инарр. — Ты сорвался, потому что руками не туда схватился. Я снизу кричала: «Левей бери, левей!», а ты тянулся к тому выступу, который ещё твоя бабка обходить завещала. И до гнезда не долез, — напомнила Инарр ледяным тоном. — Зато тебя страховал, пока ты там со палкой колупалась, — не сдавался Сора. — Без меня бы ты эту ветку не отогнула, она же толщиной с мою руку была. — С твою-то руку? — Инарр сделала круглые глаза, изобразив притворное восхищение. — О да, это аргумент. Сора, твоя рука тоненькая, как прутик, который курн перекусить забыл. Сора вскочил с лавки, и хвост его взметнулся вверх, превратившись в тёмную, напряжённую дугу. — Знаешь что, Инарр… Рэйн молча жуя и запивая наблюдая, как они наскакивают друг на друга. Втянул воздух и не удержался от внутреннего смеха. Наклонив голову, Рэйн разглядывал их обоих— как непохожие зверьки почему-то умудрились ужиться в одной норе и кажется, получали от этого удовольствие. Рэйн хохотнул, от чего оба на него обернулись. Он убрал руку, но улыбку спрятать не успел — так и сидел, кривовато усмехаясь. — Так кто из вас мёд-то в итоге достал? — спросил он лениво, когда они на секунду замолчали, чтобы перевести дыхание. — Я. — Я. Оба одновременно прикрикнули и уставились на Рэйна, затем переглянулись. — Вы всегда так? — Бывает. Поругаемся, разойдёмся, а потом он мне сушёной рыбы притащит. Или я ему лепёшек и всё как-то забывается. — Не забывается, — беззлобно возразил Сора, скорее по привычке. — Просто ты вкусно готовишь. Трудно долго дуться, когда кормят. — Ну, вы только притираетесь, но если будете грызца и через много лет, то подумайте над этим и когда надо язык за зубами держите. Прекрасно, когда все прекрасно, но когда все слишком прекрасно, то где-то затаился подвох. Вы как старые супруги, которые уже десять лет делают вид, что не живут вместе, но глазами на дверь косите. Думаете, что делать с гостем чтоб одним остаться? Инарр покраснела до ушей. Сора замер с открытым ртом, потом закрыл его и уставился в лепёшку. — Никуда мы не косим, — пробормотала Инарр, теребя край стола. — Ты первый …такой странный. Не из соседнего клана, с которым то воюем, то миримся. Не охотник из северных выселок. Ты откуда-то… оттуда — он махнул рукой куда-то в лес, каньон и неизвестность. — Где мы не бывали и не знаем, что там. — И тебя это пугает? — глядя на нее спокойно, даже без тени насмешки спросил Рэйн. — Настораживает. Вы для меня появились из ниоткуда. —Невелика потеря, верно? А теперь к будущим проблемам. Старейшина тоже мёд ест или он больше по сыроежкам? — Ты что, оголодавший бродяга, собрался старейшину сыроежками кормить? — влез Сора, пережёвывая лепёшку с видом, будто это его личное оскорбление. — Он уважаемый человек, ему подносят лучшее. Вчера зайца, запечённого с брусникой, отнесли. — Подумаешь, заяц, — Рэйн отщипнул от лепёшки кусок и принялся скатывать из него плотный шарик, ловко, одними пальцами. — Я одного старейшину знал, тот вообще только сырых пескарей жрал. Говорил, что огонь убивает душу рыбы, на том и выезжал. Что ему мешало есть что-то кроме пескарей я не знаю, но такой факт. — Рэйн подкинул лепёшечный шарик и поймал ртом. — На твоём месте я бы проверил, не водится ли тут поблизости старикашек с пескарёвой диетой. Глядишь, заяц твой завалящий окажется, и половина уважения срежет. А тут — рыба. Сразу тебе и почёт, и хвост погладят. Инарр вскинула бровь, осмысливая услышанное, а затем из её горла вырвался короткий, приглушённый смешок. Она прижала ладонь к губам, но глаза уже смеялись и замахала свободной рукой: «Нет, погоди…» но договорить не смогла, давясь беззвучным смехом. — Не слушай его Инарр, он всех старейшин на одну гребёнку чешет. — А зачем их различать? Все одинаковые: сидят на шкурах, брови насупленные, и ждут, чтоб кто-то пришёл и сказал что-нибудь такое, отчего они смогут покачать головой и изречь мудрость. А ваши какие? Убивать меня будут или сначала пытать? Пока Рэйн говорил, он снова отщипнули кусок лепёшки и ловко скатал новый плотный шарик. Сора открыл рот ответить и тут же словил брошенный в него кругляш, едва не поперхнувшись. —Предупреждай, и не переводи еду, лепёшек немного осталось. — Перевёл? — Рэйн свернул следующий шарик, но кидать не стал, положив рядом с собой. — Это инвестиция в твою реакцию. Когда у тебя будут свои щенки, будешь их так кормить, чтобы не приставали с вопросами. Долго еще меня будут томить в неведении? — спросил Рэйн, уже скатывая следующий шарик, но явно для себя. — Наверное завтра. Не раньше, а то, ты как ходячая немощь. Ну а так как шаман скажет и вожак выделит время. — Ко… — Инарр подняла взгляд, всё ещё улыбаясь, но уже осторожнее. — Карх не старейшина по крови. К делу он переходит. Если не нравишься — сразу скажет, если нравишься — тоже не промолчит. Был лучшим охотником, потом его выбрали, когда прошлый вожак умер от гнилой раны после стычки с южным кланом. — Как выбирали? Дрались или по старшинству? — Ставили копья в круг, желающий сменить вожака выходит в круг с когтями. Кхар вышел, а против него никто. До этого он в одиночку притащил из каньона тумура голыми руками. — Тумáр, — поправил Рэйн почесывая коготь о край стола. — Тумáр, тумáр. Приволок тушу на плече в деревню, бросил перед костром и сказал: «Ешьте. Я иду на спать». А зимой охотники для проверки ходили на северную сторону каньона. Там всегда голодно, но в этот раз застряли надолго. Восемь дней метель, есть нечего, одного не досчитались — ушёл в снег и не вернулся. А Кхар стал после мнительным к любому шороху. — Старейшины? — Их трое, в основном слушают Ворка. Ему сто, а может все сто пятьдесят. Слаб на ноги, но глаза... кажется, он видит из чего ты сделан и сгнило внутри. Второй старейшина — бывшая охотница Рохана. У неё вместо левой руки коготь. Говорят, сама себе ампутировала, когда медведь откусил, а она его задушила. Пьёт крепкий настой из поганок и видит то, чего нет или то, что будет. —Прелестно. — подвёл итог Рэйн. — Третий — немой Тиш. Пишет на глиняных табличках углём. Он помнит все законы и имена ушедших. Если нужно решить спор о земле или крови — идут к нему. Никогда не ошибается. — Спасибо, что рассказала, Инарр. — Рэйн, можно спросить? — Прошу. — Что там? Я дальше клана нигде не была. Ну, ещё к Серым Скалам раз ходила с отцом, когда маленькая была. А так – все, жизнь здесь. — выдохнула Инарр. Она подалась вперёд, сама не заметив как. – Про места, зверей рассказать? – Всё! – выпалила Инарр, но тут же смутилась и поправилась: – То есть… что можете рассказать. Рэйн задумался, вылавливая в памяти то, что можно рассказать, не превращаясь ни в сказителя, ни в исповедника. — Ну, — сказал он, облизывая крошки с пальца, — раз вы тут всю жизнь в иглах сидите, как ежики в берлоге, начнём с того, что за краем вашей рыжей пустоши есть реки. А дальше на востоке солнце встаёт из сплошной воды. Там вода, больше любого озера без края. —Море? — выдохнула Инарр с детским восторгом. — Точно. Пить из него не советую. Соленые озера ядренее, но зато рыба в море размером с тебя, дом, то и больше. Ленивая, толстая, плавает прямо у берега ближних рифов. — Рэйн прищурился, видя её прямо сейчас. — Наестся водорослей и лежит, вжавшись брюхом в ил, только жабрами шевелит. Цветастая, что глазам больно. Горит синим, зелёным, жёлтым. С пятнами и полосами будто пламя свечи застыло на боках. Вода лазурная, глаз скользит и тонет. Когда смотришь — не зелёная, не серая, не как в лужах после дождя. На одной волне бирюзовый у берега, потом васильковый, а там, где не достать, — густой синий. В шторм ветер выплескал воду и берег был покрыт белой коркой. Шторм я переждал, бегая по волнам, но остался там на долго. Морская живность в соли раскидалась по берегу, пройдёшь пару шагов и сыт деликатесами. Я вот насытиться не мог и весь берег прочистил. Бродил по пояс в воде и прощупывал ногами камни в водорослях. Ракушка попалась, ногой подел и вытащил, потом створки отковыривал и жевал мякоть. А ночью море светится искрами. Бежишь по мокрому песку, а за каждым шагом вспыхивает след. Дотронешься до воды рукой и пальцы горят холодным живым огнем. Местные говорят: это духи утонувших считают шаги живых. Рэйн не считал себя хорошим рассказчиком, говорил, как придётся. Но для Инарр каждое его слово звучало убедительно. Девушка сидела не горбясь, боясь спугнуть каждое слово. Кончики волос, казалось, перестали шевелиться от сквозняка. Внешнее перестало существовать: ни скрипа половиц, ни света из окна. Плечи опустились, утратив всякое напряжение, — она сама словно исчезла в представленной картинке. Растворилась в том месте, откуда звучал голос. Иногда веки вздрагивали, когда в её воображении что-то менялось: она видела каждую деталь. Зрачки то расширялись, то сужались, словно ловили отблески несуществующего пламени. Когда рассказ умолкал на, она подавалась вперёд, боясь упасть из того мира обратно в этот. —К югу равнина и степи. Летом трава по пояс, а местами по грудь, не видно, куда ставишь лапу. Бежишь: ветер свистит в ушах, стебли хлещут по бокам, кажется, будто стоишь на месте, потому что вокруг одно и то же. Трава, трава, трава. Ночью луна висит огромная, хочется её достать. Поднимаешь голову — и не верится, что до неё нельзя допрыгнуть. Трава серебряная, тень длинная, и тишина… гулкая, слышно, как дышит земля. Ни комаров, ни сверчков — одна тишина и ты один во всём мире. Инарр передёрнула плечами. Такая пустота казалась ей страшнее тёмной воды. —Если свернуть на закат, через два дня упрёшься в глиняные стены. Под степями скрывается глина. Идёшь сверху, а под лапами ток-ток— пустота. Иногда проваливаешься по запястья, но это не больно. Глина мягкая, только липнет и отмываешься дня два. Где глина высохла — трещины. Сдери верхний слой. Траву, корни, перегной откинь, а под ним… набирай грязи сколько хочешь. Лепёшками клади на солнце и через день у тебя посуда. Миски, чаши, кувшины с узким горлом. Обожжёшь в костре, посуда не хуже каменной. Живущие у подножия делают из этой глины дома, очаги и даже свистульки для детей. Формуют прямо руками, продавливают узоры пальцами и готово. — Вот шел по течению реки, обычная река. Шел, и шел пока речка в вспять не потекла вверх. Говорят, если напиться из неё, то забудешь, кто ты. Или вспомнишь то, чего не было. Я стоял и смотрел, как вода течёт не туда. Странное чувство: мир делает не так, как ты привык. Поднялся в гору и на городе. Каменные дома, улицы, мощённые плитняком, и рынок, на котором торгуют всем, что можно украсть, вырастить или убить. По вашей деревне пройдёшь из конца в конец за двести шагов. А там – и за две тысячи не управишься. Я тащил с собой шкуры. Красивые были, но, пока тащил они уже мне надоели, а там за хорошую шкуру дают хорошую цену. Долгой истории нет, потрогал настоящий монеты и потратил на вкусности. В том же городе впервые увидел стеклодувов. Мастера, делающие из песка и огня прозрачные сосуды, берут горсть песка, дуют в трубку, и песок рождается прозрачным звонким, как лёд на ветке, бокалом. Ребята в кожаных фартуках, двигались плавно, чистое колдовство. Мастер поднёс трубку к губам, и расплавленная тягучая капля на конце трубки начала надуваться, и в ней проступили бледные радуги. Мастер дул в трубку, а помощник ловко вращал деревянными инструментами, и стекло слушалось, как живое. За минуту бесформенный сгусток превратился в изящный цветочный кувшин с волнистым краем. Кувшин получился малиновым, но стоило мастеру убрать трубку, как он стал холоднеть и темнеть, но остался прозрачным и вечным. … Инарр вскочила так резко, что лавка под ней взвизгнула по дощатому полу. Она метнулась к печи, схватила с пола большое потрепанное ведро, полное очистков, жесткой ботвы и каких-то серых комков. Сунула ноги в башмаки, но влезла не в те, переобулась на ходу и не притворив её за собой выскочила за дверь приговаривая: — Прости пожалуйста, не хотела прерывать. Это было так интересно, но я с забыла покормить скот. А уже полдень. Рэйн замолчал, не договорив. Сора поперхнулся чаем. — …вкуснятина, — закончил Рэйн в пустоту. — Пойдём, а то будет неловко. — Мне никогда не бывает неловко, — сказал Рэйн, но поднялся. Загон за домом, на пригорке, откуда открывался вид на каньон и на полоску выгоревшего леса. На тропинке, ведущей к загону, уже маячила спина Инарр — она шла быстро, почти бежала, ведро подпрыгивало в её руке, выплёвывая по пути хвостик от репы. Перевалив через изгородь, Инарр высыпала ведро в длинное корыто. Накидала сена и выпустила куурнов. Твари с длинными, чуть изогнутыми шеями и высокими ногами с раздвоенными копытцами. Густой мягкий пух, лежал ровными прядями, не сбиваясь в колтуны. На загривке пух был длиннее, почти грива, и топорщился, когда куурны волновались. Куурны забавно вытягивали губы, обнюхивая воздух. Вертикальные зрачки вбирали мир из-под прикрытых век. Высоко поднимали ноги и ставя копытца почти бесшумно, но пух на боках колыхался в такт шагам. Крупный, золотисто-рыжий, с рожками потемнее вышел первым, выгнув шею и поглядывая по сторонам. Остальные за ним, гуськом, впрочем, манеры кончились и те галопом опустошали кормушку. Рэйн наклонился к самой изгороди. Ближе всех к нему стояла молодая тёмноглазая самка с длинными ресницами. Их взгляды встретились, и животина перестала жевать. — Ты ей понравился, вон как губки вытягивает. В меня сразу плюнула, зазевался и прилетел поцелуй с десяти шагов в ухо. — Полез к ней без спроса, — напомнила Инарр. — Они не любят, когда их трогают чужие, а обидчиков запоминают. — Романтики ноль. Инарр почесала за рожками ягненка. — Молоко дают густое, сладковатое. Пускаем на сыры, творог, масло и шерстку. —Инарр отряхнула руки о фартук, поправила выбившуюся прядь. — Нужно ещё воды принести на вечер. — Тогда я силки проверю. Минут не прошло как Сора вернулся в пристройку, выйдя с холщовым сумками через плечо. Кивнул Рэйну: — А ты? — спросил он у Рэйна. — Останешься? — Прогуляюсь. — Только не отставай и в силки не влезь. Не для тебя ставил, если, конечно, тебя раньше не съедят местные комары. В лесу Сора будто перетекал между стволами. Петли висели на звериных тропах, в развилках веток, над ручьями, где зверьки пить ходят. Сора снимал пустые петли, порванные заменял на ходу. Заводил деревянный ловушки, добычу, если попадалась, цеплял на верёвочный пояс лапой в петлю. — Раньше ловилось больше, но ‘не подходящих’, то есть хорошеньких отпускал. Зверки, не веря счастью, сидел доли секунды, затем срывались в чащу. Однако дикого зверья стало подозрительно мало. Сейчас отлавливаем, проверяем здоровье, затем в вольер. Пора возвращаться. Когда лес начал сереть, тени между стволами расползаться они вышли к последнему силку. Пусто. На поясе Соры болталось три тушки и пару живых болтались в мешковине. Рэйн не отсвечивал, шел следом по лесу. По возращению Сора отправился в деревню сдать улов а Рэйн умостился на самой макушке стога сена у куурнов. Сверху видно почти всё. Теперь заметно что домик семьи Инарр стоит поодаль от деревни. Не в тесноте улиц, а на отшибе, где полно место для дела. Отдельные загоны для птицы, загон для куурнят поменьше, а вокруг, мешки с ростками, прикопанные саженцы, молодые деревца. Саженцы у пристройки, которые там были утром, бесследно исчезли. Рэйн сидел неподвижно, опершись спиной о торчащий кол оглядывая деревню. Деревня копошилась, но спокойное лежание разрушили дети. Стайка детей вынырнула из-за крайней избы — пять или шесть, все в одинаковых рубахах, босые, с хвостами, которые болтались сзади, как у щенков. К дому Инарр не приближались, держались на расстоянии, но и не убегали. Замерли у поваленного бревна, перешёптываясь и тыкая пальцами в его сторону. Самый маленький, с чешуёй, ещё не до конца сменившей детскую мягкость на взрослую жёсткость, высунулся из-за спины старшего. Дети глазенками моргали и переглядывались, толкая друг друга. Старший собрался с духом, вышел на два шага вперед. Хвост у него висел прямо, напряжённый как у взрослых. Рэйн чуть наклонил голову, разглядывая смельчака. мог бы лежать дальше, но стало скучно. Он резко вскочил раскинув руки припугнул малышню. Стайка взорвалась приглушёнными воплями, и вся орава скрылась за углом дома, только пятки сверкнули. Мелкий мальчишка, споткнувшись взвизгнув, кубарем укатился в сторону, на бегу перекинулся в зверька, выпростав хвост из рубахи. Мелкий помчался к остальным детям что носились по улочкам, как стайка потревоженных ящериц. Забавно как они едва научились перекидываться, уносились на четырёх лапах, тут же вскакивали на две, спотыкались, кувыркались, снова вставали и мчались дальше, не контролируя ни хвосты, ни лапы, ни собственный визг. Рубахи на них висели мешком, но большинство бегало вообще без ничего — одежда только мешала, цеплялась за ветки, сбивалась, путалась в лапах. — Сколько потом будут искать, куда этот наряд задевался? — пробормотал Рэйн, глядя им вслед. — До вечера. — Голос Соры раздался откуда-то снизу. — Потом найдёт в огороде, на заборе или в кормушке у скотины. У них всегда так. Рэйн покосился вниз. Сора стоял, опершись локтями на изгородь, и смотрел с укоризной, хотя в уголках губ уже дрожала усмешка. — Ты чего их пугаешь? — Детей всегда интересно пугать. Они честно боятся, не то, что взрослые. — Здесь никто не думает тебя убить, — вздохнул Сора. — Это я еще ничего сделать не успел. — Может сыграем в шашки или нарды да ужина? Правила стандартные. Сора достал шкатулку, высыпав из той выточенную гальку светлого и темного цвета. Доска криво легла между ними, но никому это не мешало. Сора вёл осторожно, примеривался, Рэйн подставлял фигуры, а потом за три хода сжирал половину армии Соры. Галька стучала по доске. Хвост Соры лежал на земле, изредка вздрагивая, когда он проигрывал очередную партию. — Слышишь? — спросил Сора, приподнимая голову и принюхиваясь. Медный отсвет печного огня упал на нашитые узоры пончо, когда Сора подался вперёд. — Инарр котел сняла. — Сдаюсь, запах еды перебивает запах твоей неуклюжести. Играть больше неинтересно. Рэйн повёл носом и отодвинул доску в сторону оставив последнюю партию неоконченной, хотя доска была наполовину завалена его галькой. Сора поднялся, отряхнул колени, бережно собрав гальку в шкатулке. Рэйн поднялся следом, но на пороге задержался, обернулся через плечо. Деревня за спиной уже тонула в сумерках. Кое-где зажигались огни в окнах, тянулись дымки из труб. Из дома выглянула Инарр, приоткрыв дверь. Щёки у неё раскраснелись от жара, на фартуке мучные разводы. За её спиной угадывались фигуры: женщина постарше, вытирающая руки о передник, и мужчина с широкими плечами и короткой шеей. — Входите, ужин собран. Сора вошёл один. —Родители хотят познакомиться. Отец достал свой лучший настой...А где… — Сейчас, — перебил Сора Он выскочил обратно, хлопнув дверью. Инарр осталась стоять с открытым ртом. На улице Сора метался между пристройкой и забором, заглядывал за угол дома, поднимал голову к крыше. Хвост его нервно хлестал по голым лодыжкам. Он остался у задней стены, принюхался, потом выпрямился, провёл рукой по лицу. — Не пойду. — Рэйн... — Здесь слишком много оборотней. Я не привык и вообще не привыкну к тому, что надо с кем-то здороваться. А тут ещё знакомство с родителями? Я сдохну за этим столом от вежливости. —Это не про тебя Инарр и не про твоих родителей. Они, наверное, прекрасные оборотни, раз вырастили такую... — он кивнул на Сору, — ...заботливую пиявку вроде тебя. Придумайте что- ни будь, скажи им, что у меня болит живот или что я сплю. Что угодно. Только не заставляй меня сидеть за столом и делать вид, что мне не хочется сбежать через окно. Я пока тут посижу, воздухом подышу. — Ты безнадёжен. Инарр едва успела выйти к ним, но развернулась и ушла в дом. Сора помялся, почесал затылок. — Обиделась, наверное. Когда они вылупятся, — сказал Сора тихо, — за стол садиться всё равно придётся. Учить их, как держать ложку, например. В доме зазвенела посуда, раздались приглушённые голоса. Инарр, видимо, уже объясняла родителям выдумку. Сора постоял ещё немного, надеясь, что отец передумает и не дождался. Поправил на плече лямку пустой сумки и двинулся к двери дома. — Я быстро. — Не торопись, — ответил Рэйн равнодушно. Дверь за Сорой закрылась без хлопка, её придержали изнутри. Рэйн остался один, откинул голову на бревенчатую стену. Зажигались первые звёзды покрывая небо россыпью пыли. Холодные, чужие, но успокаивающие. Рэйн успел несколько раз пожать плечами, сменить позу, почесать хвост и вернуться во временное жилище. На шагу, ещё не дойдя до лежанки, он поменялся. Чешуя поломала человеческие очертания мягким хрустом. Хвост ударил разок по косяку, нащупывая пространство. Рэйн потрепал подстилку на четырёх лапах, взбивая, разгребая в удобное тёплое углубление. Улёгся клубком, чтобы хвост прикрывал нос, а накидку натянул на себя сверху, как одеяло.