любой дурак в доспехах - рыцарь.

Фрагмент VII

"пятно"

      Бывают такие ночи, которые, кажется, начались ещё задолго до захода солнца и не заканчиваются с рассветом. Когда «темно» — не про время суток. Когда вроде закрыл глаза, но так и не уснул.       Тюль дрожит — тревожно, почти пугливо — от сквозняка, прокрадывающегося через приоткрытую створку. С улицы доносится приглушённый детский смех — лёгкий, беззаботный, и потому почти невыносимый.       Оди не просыпается — она просто открывает глаза. Взгляд упирается в стену, и она, будто оттолкнувшись от неё, медленно переворачивается на другой бок.       Под пальцами скопились катышки бумаги, краски, карандашной пыли. Листок она так и не выпустила из рук — всё время, почти ритуально, проводя кончиком пальца по последнему предложению.       Что-то шептала себе под нос. Потом мотала головой. Морщилась, резко вскидывала руки, упираясь ладонями в лоб. Вставала, садилась за стол, долго писала, зачёркивала, сминала, начинала снова.       Стены словно нависали над ней — заглядывали в листок, шептали, подсказывали. Будто брали за руку и вели по бумаге, выводя чужие, незнакомые буквы.       Оди глубоко втягивает воздух.       Она знала наизусть все слова на обрывке. И каждое болело. Ныло расстроенной скрипкой где-то глубоко в груди.       О себе она давно перестала думать. Обида на Майка исчезла вместе со звуком закрывшейся двери — там, где в последний раз мелькнула его спина.       Каждую секунду этой ночи она думала об Уилле.       Какой бы сильной ни была её боль — рядом с его она казалась лишь мгновением в чужой вечности.       Оди осторожно приподнимается, опираясь на матрас, и садится. Голова гудит, комната плывёт, размазывая очертания предметов. Она встаёт, цепляясь за спинку стула, медленно перебирает ногами, подходит к столу.       Садится.       И наконец выпускает из рук кусочек рисунка.       Лист остаётся лежать перед ней — чуть изогнутый, словно всё ещё помнит тепло её пальцев.       Оди долго смотрит на него, не мигая. Затем тянется к чистому листу.       Рука зависает в воздухе.       Она не знает, с каких слов начать.       Но если ещё хоть на секунду задержать это внутри — на этом маленьком клочке холста — всё навсегда останется лишь эхом. Чьей-то несмелой попыткой что-то изменить.       Пальцы сжимаются сильнее. Карандаш тихо скрипит по бумаге.       И только когда появляется первая неровная строка, Оди наконец выдыхает.

«с одной чаши весов груз почти исчезает,

на другую кладут неподъёмное всё»

Фрагмент VIII

"меч"

      Двери — кажется, самая загадочная часть любого дома. Непреодолимая.       Стоишь перед ней — и страшно постучать. Войти. Иногда тяжело просто взяться за ручку и открыть. Выйти. Дверями хлопают в порыве злости и закрывают их почти неслышно, чтобы никого не разбудить. Плотно вдавливают в проём, чтобы свет не пробрался, и оставляют приоткрытыми — чтобы не остаться в полной темноте.       С любой дверью нужно быть начеку.       Особенно когда за ней хранится что-то очень хрупкое.       Джонатан переминался с ноги на ногу, растирая влажные ладони о джинсы. Он уже несколько раз поднимал руку — и каждый раз опускал.       В комнате было тихо. Тишина — такая, какая бывает не от покоя, а от усталости.       Он всё-таки стучит. Едва слышно.       — Уилл?..       Пауза.       Джонатан медленно поворачивает ручку и приоткрывает дверь.       — Проснулся?       Уилл лежит на спине, почти полностью накрывшись одеялом. Поворачивает голову к брату и едва заметно кивает.       Джонатан коротко, сдержанно улыбается.       — Можно? - он приподнимает брови, указывая на пол.       Младший поджимает губы, прячет подбородок в одеяле и снова кивает — крупнее, увереннее.       Джонатан прикрывает дверь и садится у изголовья кровати, опираясь на него плечом. Запрокидывает голову, медленно обводит комнату взглядом. Молчит.       Уилл тоже молчит. Всё ещё не двигается.       — Слушай, мне сегодня такой сон приснился… просто сумасшедший, - Джонатан тихо усмехается, чуть разворачиваясь к брату. — Я бежал по какому-то полю, а за мной — летающая тарелка. Огромная. Знаешь, всю Ленору бы накрыла… да что там Ленору — целую Калифорнию.       Уилл переворачивается на бок, подпирает голову рукой и внимательно смотрит на него. Джонатан уже размахивает руками, увлечённо рассказывая о зелёных человечках и странных опытах.       Уилл улыбается.       Тепло. По-детски.       Вскидывает брови, кивает, будто верит каждому слову — и на несколько минут совсем забывает, что уже вырос.       Вырос из наивной веры в чудеса.       Из шаткого деревянного замка Байерсов, который давно развалился где-то возле старого дома.       Из маминых поцелуев перед сном.       Вырос.       В росте.       Во времени.       Но как же хорошо, что сейчас он об этом не думает.       Он будто снова рисует радужный космический корабль и мечтает улететь на нём далеко-далеко — туда, где всё проще, светлее и совсем не больно.       Он громко смеётся, когда Джонатан изображает столкновение тарелки с метеоритом, пихает его в плечо и валится на матрас, утыкаясь носом в подушку.       — Вот такие дела, - наигранно серьёзно заключает Джонатан и тут же смеётся. — Ладно. Пойду принесу тебе завтрак.       Уилл вдруг закусывает губу и делает глубокий вдох. Смотрит в узкую щель приоткрытой двери, затем опускает взгляд куда-то в пол, будто заглядывает внутрь себя.       — Нет, - выпаливает он, прежде чем дверь успевает закрыться.       Джонатан замирает.       — Сегодня… хочу позавтракать со всеми.       Лицо старшего чуть светлеет, и он коротко кивает.       — Ждём тебя на кухне.       Он закрывает дверь.       Уилл остаётся лежать ещё несколько секунд. Потом медленно садится.       Комната встречает его непривычной неподвижностью. Слишком ровной. Слишком аккуратной.       Он опускает ноги на пол. Доски холодные — сквозняк гуляет между щелей, пробираясь под кожу, как тонкая игла. Уилл невольно вздрагивает.       Сглатывает и выходит из комнаты.       В доме тихо.       Он ступает осторожно, почти на носочках. Длинный ковёр волнами тянется по коридору — шершавый, тёплый. Сверху ложатся мягкие лучи солнца — ещё холодные, просто освещающие узкий проход.       Уилл машинально царапает пальцы ногтями и прячет их в рукавах. Плечи напряжены, шея вжата — будто он пытается стать меньше, незаметнее.       Он идёт неуверенно, почти стыдливо — словно впереди не кухня, а встреча с кем-то очень важным.       Джонатан стоит у стола, перебирая пальцами край скатерти. Он поднимает глаза сразу, как только Уилл входит.       И слишком быстро отводит их.       Уилл садится напротив. Смотрит на кружку, на крошки хлеба, на руки брата. На диван.       И вдруг понимает.       Это не просто тишина дома.       Это тишина после кого-то.       Он поднимает взгляд.       — Где Майк?       Спрашивает — и надеется, что просто не пересеклись. Что всё ещё можно объяснить случайностью.       Он слышал, как в доме хлопают двери, как скрипят ступени, как кто-то проходит по коридору. Каждый раз сердце на секунду замирало. Но шаги всегда уходили дальше.       Майка нет.       Джонатан медлит. Словно ищет слова не в голове — а в воздухе между ними.       Пальцы сильнее сжимают край стола.       — Он… - голос срывается на шёпот. — Уехал.       Уилл не двигается.       — Когда?       — Позавчера.       Слова падают мягко.       Но внутри — как будто что-то беззвучно обрывается.       Уилл просто сидит.       И не дышит.       Спрашивать «почему?» — бессмысленно. Причина не имеет значения.       Важен только факт.       Он уехал.       Уехал — не попрощавшись.       Уехал — не сказав ни слова.       Уилл опускает взгляд на стол. На тонкую царапину. На крошку хлеба. На свет, застрявший в трещине лака.       Пальцы сами находят край рукава и медленно сжимают ткань. Сначала едва заметно. Потом сильнее. Ещё сильнее — пока ногти не начинают впиваться в ладонь сквозь тонкую ткань.       И вдруг приходит мысль.       Тихая.       Почти спокойная.       Значит, всё уже было решено без него.       Пальцы постепенно разжимаются.       Разум можно убедить забыть всё что угодно. Выкинуть за ненадобностью.       Он поджимает губы и несколько раз коротко кивает.       Договорится. Попросить. Вымолить.       Все его слова, мысли, взгляды, рисунки в один миг становятся бессмысленными. Бесполезными.       Всё, что для него ощущалось подвигом, для Майка было лишь чем-то тихим, случайным, почти незаметным.       Как будто один всё это время складывал тонкие стеклянные фигурки — осторожно, затаив дыхание, — а для другого это была просто пыль.       Тут же приходит другая мысль.       Ровная и глухая: можно больше не стараться.       Не искать слов.       Не ловить взглядов.       Не выравнивать голос перед тем, как сказать что-то важное.       Можно оставить всё как есть.       Комнату, из которой не нужно выходить. Рисунки, которые можно не заканчивать. Мысли, которые можно не договаривать даже самому себе.       Внутри становится тихо.       Не спокойно — пусто.       Пальцы разжимаются окончательно — ткань рукава выскальзывает из ладони.       И вместе с ней — что-то ещё.       То, за что он держался всё это время, сам того не называя.       Уилл поднимает глаза.       Улыбается.       Слишком спокойно.       — Ясно.       Он выбирает не чувствовать. Попытаться обмануть самого себя.       И одного этого решения, кажется, достаточно, чтобы руки перестали дрожать, а тяжесть в груди чуть ослабла.       Джонатан хмурится. Младший ещё раз улыбается, смотря прямо ему в глаза — увереннее и куда убедительней.        Старший еще на секунду задерживает на нем взгляд и отворачивается за тарелками.        «Ясно».       Слишком лёгкое. Слишком простое. Джонатан не верит ему. Но продолжает молчать, изредка поднимая на брата всё более беспокойный взгляд.       Уилл выдавливает на вафли сироп.       Слишком много.       Густая янтарная струя медленно заполняет углубления, переливается через края, собирается тяжёлыми лужицами на тарелке.       Он смотрит, как сироп тянется тонкими нитями — цепляется за бутылку, за край вафли, за воздух между ними.       Джонатан ставит рядом чашку. Задерживает взгляд.       Очень много сиропа.       Пальцы Уилла липнут, когда он случайно касается края тарелки. Он машинально облизывает их — и вытирает о шорты.       Но липкость остаётся.       — Слишком сладко будет, - тихо говорит Джонатан, осторожно наклоняя бутылку, чтобы перестало капать.       — Нормально.       Тонкая нить сиропа всё ещё тянется вниз — упрямая, вязкая, не желающая обрываться.       Джонатан мягко касается его плеча.       — Уилл…       Тот быстро моргает, с щелчком закрывает крышку.       Берёт вилку.       Крутит её между пальцами.       Отламывает маленький кусочек.       Долго держит на весу.       Потом кладёт в рот.       Жуёт медленно.       Лицо остаётся спокойным.       Только пальцы под столом едва заметно сжимаются — липкие, холодные.       В кухне становится тихо.       Вязко.       Как будто воздух тоже стал густым — и в этой густоте всё застывает чуть дольше, чем должно: взгляд Джонатана, движение руки, его собственное дыхание.       Уилл проглатывает.       И только тогда тихо говорит:       — Очень сладко.       Слова звучат ровно. Почти без интонации.       Джонатан опускает взгляд на свои пустые вафли — и сиропа не добавляет совсем.       Уилл ест дальше, кусок за куском, пока этот приторный вкус не становится единственным, что он чувствует.       И даже его — со временем становится всё меньше.

«избыток вкуса размывает грани:

что сладко — что уже горчит»

Фрагмент IX

"шлем"

      Солнце высоко. Ровно на двенадцать часов.       Оно висит над крышами неподвижно, будто время на мгновение остановилось. Свет падает прямо, без угла, без тени.       Он не ласкает.       Давит.       Майк сидит на раскладном стуле у отцовской машины и, прикрыв глаза, отбивает пальцами по подлокотнику ритм. Ровный. Упрямый.       Он не помнит, откуда его знает.       Пальцы двигаются сами.       В доме шумно. Скрипят ступени, хлопает холодильник, миссис Уилер что-то кричит с кухни. Звуки знакомые, привычные, но доходят до него приглушённо, будто между ним и домом повисла тонкая стеклянная перегородка.       Он на секунду прислушивается.       Ритм сбивается.       Пальцы замирают в воздухе.       Майк открывает глаза, хмурится, пытается поймать его снова.       Не выходит.       Он трёт ладони о джинсы, будто хочет стереть с них что-то липкое.       Откидывается назад, отворачивается к машине. В чёрном стекле ловит своё отражение.       Взгляд кажется чужим.       Слишком спокойным.       Слишком внимательным.       Будто смотрит кто-то, кто уже всё понял.       Майк резко отворачивается, запрокидывает голову, вытягивается всем телом и протяжно мычит.       Думает о всяком.       О тёплом мартовском дне. О траве, которая только начинает зеленеть. О партии, которая ещё не доиграна. О Дастине и Лукасе, с которыми нужно бы встретиться.       Мысли цепляются одна за другую, но не держатся.       Он резко распахивает глаза, наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени. Зажмуривается, вздрагивает всем телом, будто надеется стряхнуть что-то невидимое.       Не выходит.       Тишина вокруг становится слишком плотной. Оставаться в ней наедине с собой вдруг оказывается опасно.       В следующую секунду он решает занять руки. И голову.

Фрагмент X

      Уилл долго держит кисть под струёй воды. Краска расплывается медленно, превращаясь в мутную серую взвесь.       Он скребёт ногтем засохшее пятно на деревянной ручке. Краска подламывается, забивается под ноготь — тёмной тонкой полоской.       Он морщится, тянет палец ко рту, зубами счищает её.       Сплёвывает.       Смотрит, как вода уносит мутные вихри в слив. На стенках раковины остаются два густых мазка — яркие, упрямые.       Он проводит по ним ладонью.       Марается.       Моет руки снова.       Вытирает насухо — слишком тщательно, пока кожа не начинает покалывать.

Фрагмент X

"наплечник"

      Майк, пробираясь сквозь утреннюю суету, поднимается в комнату — найти себе хоть какое-то занятие.       И находит.       Стоит только открыть дверь.       Беспорядок клубится плотным, тяжёлым воздухом. Вещи лежат на полу, на кровати, на столе — как если бы их уронили и забыли поднять.       Комиксы, записи, рисунки — всё одновременно важное и совершенно ненужное.       На подоконнике тонкий слой пыли. Майк проводит по нему пальцем.       Остаётся ровная дорожка.       Он смотрит на неё — и проводит рядом вторую.       Наклоняется, собирает фантики, оторванную обложку тетради. Не сминает — разглаживает, кладёт на стол.       Со стороны уборка выглядела лишь как жалкая попытка. Комната не становилась чище — пыль просто меняла форму, вещи — положение, а внутри оставалось то же ощущение тесноты, будто воздуха всё ещё не хватало.       Майк переставляет коробки с места на место. Останавливается посреди комнаты, забыв, что делал.       Долго смотрит в пол, пока внутри не появляется знакомое ощущение — будто что-то маленькое и острое начинает царапать изнутри.       Он моргает, жмурится — и с ещё большим усердием возвращается к уборке.       Начинает выравнивать вещи на полке — слишком тщательно, слишком ровно, пока линии не становятся почти невыносимо прямыми.

Фрагмент XI

      Уилл берёт несколько рисунков и складывает их в стопку. Края выбиваются, торчат острыми углами, и он, не пытаясь их выровнять, просто засовывает листы в ящик.       Уже закрывая, вдруг цепляется взглядом за несколько чётких линий — острый подбородок, знакомый поворот шеи. Мазки свои, узнаваемые до боли.       Краска кажется ещё влажной — будто липнет к пальцам, тянется тонкой плёнкой, оставляя красно-чёрные следы на коже.       Он сглатывает.       Сжимает ручку ящика сильнее, чем нужно.       И резко захлопывает.

Фрагмент XI

"латные перчатки"

      Руки Майка бесконтрольно перебирают одежду — он находит её наощупь и складывает. Рукав к рукаву. Штанина к штанине.       Свитера, футболки, шорты, которые он никогда не носил. Что-то из этого, возможно, даже не его.       Методично.       Шов к шву.       Но в следующую секунду он берёт аккуратную стопку — и запихивает её в шкаф разноцветным, бесформенным комом мятой ткани, словно устал держать порядок дольше нескольких секунд.       Идёт за тряпкой.       Мочит её в раковине.       Вода холодная — сводит пальцы. Он стискивает ткань сильнее, пока вода не стекает по запястью тонкой струёй.       Возвращается.       Начинает протирать стол.       Смотрит куда-то в угол комнаты.       Ведёт тряпкой медленно, по одному и тому же месту. Снова. И снова.       Голова изнутри давит — глухо, тяжело, как если бы в ней стало слишком тесно. Он закусывает губу, сильно, до острой, ясной боли.       Трёт.       И вдруг рука замирает на секунду.       Что-то мелькнуло.       Слишком быстро.       Слишком близко.       Тёплый цвет. Линия плеча. Наклон головы, знакомый до странного ощущения в груди.       Он резко проводит тряпкой ещё раз, сильнее, почти с нажимом, словно пытается стереть не пыль — а саму возможность увидеть это снова.       Но картинки возвращаются — короткими вспышками, как солнечные зайчики в глазах после яркого света.       Он замирает.       Стоит, согнувшись над столом, и просто водит тряпкой по одному месту, пока ткань не начинает скрипеть по сухому дереву.       Дышит неровно.       Почти неслышно.       Трёт.

Фрагмент XII

      Уилл кончиками пальцев открывает окно шире, впуская воздух. На секунду прикрывает глаза и делает глубокий вдох. С улицы тянет прохладой — солнце уже соскользнуло за горизонт, позволив вечеру медленно заполнить город.       Он выдыхает.       Оставляет окно открытым и, задёрнув шторы, возвращается в комнату. Стены будто расступаются перед ним, освобождая пространство. Тихое. Почти непривычное.       Он ступает аккуратно, обходя щели в деревянных досках. Пол идеально чистый — вымыт до сухого скрипа. Уилл тёр его долго, стоя на коленях, пока ладони не стали горячими. Со стола и с пола исчезла вся бумага, помеченная грифелем. Рисунки спрятаны в тёмном ящике. Сидят там и не высовываются. Некоторые он выбросил. Не потому что перестал помнить. Просто устал натыкаться на них взглядом.       Тишина теперь другая. Не гулкая. Не давящая. Она не спрашивает, почему его вдруг стало недостаточно. Не подбрасывает диалоги, которые никогда не случатся. Не возвращает к чужому профилю.       Он замирает посреди комнаты — будто проверяет, правда ли стало легче.       Ничего.       Только ровное дыхание.       Уилл садится на край кровати. Выключает свет. В темноте окно превращается в прямоугольник мягкой синевы. Он ложится на спину. Подушка прохладная, чистая. Укрывается, медленно вытягивает ноги — словно осторожно примеряет к себе эту новую тишину.       Дыхание постепенно выравнивается.       Почти.       Он не спорит с памятью. Не доказывает себе, что ему всё равно. Не убеждает, что всё к лучшему.       Он просто лежит.       И долго смотрит в темноту — прежде чем позволяет мыслям наконец рассыпаться.

Фрагмент XII

"кольчуга"

      Секундная стрелка двигалась быстро, рвано. Бежала по циферблату, наматывая круг за кругом, будто нарочно.       Насмехалась.       Напоминала, как незаметно может течь время. Мимо него. Не задев даже плечом.       Майк сидел посреди комнаты, поджав к себе колени, и неотрывно следил за ней.       Раз. Два. Три.       Переключал голову на что-то точное. Простое. Не требующее объяснений.       Четыре. Пять. Шесть.       Произносил он одними губами, воображая течение времени как тонкую, прозрачную нить, натянутую где-то в воздухе — почти невидимую, но звенящую, если к ней прикоснуться.       Она не шла вперёд.       Она тянулась сквозь него.       Каждое число — узелок на этой нити: маленький, тугой, неразвязный. Он будто скользил пальцами по ним вслепую, нащупывая порядок.       Семь. Восемь. Девять.       Нить не ослабевала.       Не отпускала.       И чем дальше он считал, тем яснее становилось: это не время течёт — это его медленно, неумолимо протягивают сквозь него самого, оставляя внутри тихое, горячее трение, как если бы воздух вдруг стал слишком плотным, слишком тяжёлым для вдоха.       Десять.       Слово вырывается глухо.       И на мгновение кажется, что если он остановится — нить порвётся.       Он сжимает пальцы, впиваясь ногтями в колени.       Повторяет.       Десять.       Сбивается.       Двенадцать.       Находит нужное число.       Майк раскачивается из стороны в сторону. Он теперь тоже часть часов. Маятник. Тяжёлый, металлический. Его тянет к земле, стучит в висках.       Тринадцать. Четырнадцать.       Язык не слушается — сам заплетается в узелок, становится частью нити и Уилер, принимая его за час, ощупывает кончиками пальцев.       Пятнадцать.       В комнате душно. Он вдыхает — и вместо воздуха в лёгкие засыпается пыль. Кашляет. Ещё раз. Но не останавливается.       Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать.       Он трёт лицо ладонями — сильно, до жжения. Всё кажется дурным сном.       Комната по-прежнему в беспорядке.       Вещи лежат тушками раненых птиц.       Но он же их складывал…       Майк царапает взглядом комиксы, записи, рисунки — всё ненужное. И почему-то важное.       Важное цветом. Линиями. Чужой подписью на обороте.       Девятнадцать.       Он опускает руки, прижимает ладони к полу. Холод пробирается в кожу. Рядом что-то твёрдое — он нащупывает игральные кости.       Грани впиваются в пальцы.       И он впервые отводит взгляд от часов.       Чёрт.       Снова поднимает глаза — стрелка уже ушла вперёд.       Сбился.       Майк сжимает кубик сильнее, выпускает воздух сквозь зубы. Кулак дрожит. Он разжимает пальцы — кость выскальзывает, с тихим стуком катится по полу.       Замирает.       Он привстаёт, наклоняется, чтобы разглядеть число.       Двадцать.       Критический успех.       Он почти усмехается.       Даже кости издеваются над ним.       И вдруг через секунду — стук.       Короткий. Настоящий. Не в висках.       Майк вздрагивает так, будто нить внутри всё-таки лопнула.       Стук повторяется.       Он не отвечает.       Слышит шаги в коридоре. Скрип половиц — знакомый, домашний, слишком обычный для того, что вдруг начинает происходить под рёбрами.       Дверь приоткрывается.       Полоска света ложится на пол, пересекает разбросанные вещи, кости, его босые ступни.       — Тебе, - голос из-за двери. Спокойный. Ничего не значащий.       Просто конверт. Белый. Немного помятый.       Майк медленно поднимается.       Колени затекли. В висках всё ещё стучит маятник.       Подходит ближе.       Берёт.       Бумага сухая. Тёплая от чужих рук.       Он не переворачивает сразу. Пальцы сами находят край. Проводят по нему. Ощупывают. И только потом взгляд скользит к почерку. На знакомый наклон. На одну букву, в которой всегда чуть больше нажима.       Маятник внутри замирает.       Воздух густеет.       Майк проводит пальцем по имени, будто проверяет, не сотрётся ли.       Не стирается.       Он стоит посреди комнаты — в пыли, среди раненых птиц и брошенных костей.       Двадцать.       Критический успех.       И стрелка часов снова срывается с места.

«я слабый мальчишка с мечом — не герой.

доспехи лохмотьями — не щитом.

трусливый смельчак, мягкотелое нечто,

рыцарь без воли, с ржавым клинком»