любой дурак в доспехах - рыцарь.

«к рваному краю ровный не подойдёт —

хоть крути, хоть верти,

хоть сажай на жидкие гвозди.

трещину видно: она там живёт,

болеет, смеётся, её что-то гложет»

Фрагмент I

"лес"

      Всё цельное когда-то состояло из частей. Большое — из меньшего. Громкое — из тихого, наложенного друг на друга.       Фрагменты можно сложить так, что издалека они снова станут чем-то целым. Но если подойти ближе — рваные края никуда не денутся. И трещины тоже.       Вернётся ли прежний облик — не известно. Заметят ли, что теперь всё держится на скотче — тоже.       Джонатан отлепляет кусочек липкой ленты от запястья и примеряется. Скотч ложится неровно, собирается складками, блестит на бумаге. Теперь картина выглядела совсем по-другому — дешёвая подделка, купленная наспех и собранная кое-как.       Он трёт глаза и быстро моргает. Исход этой затеи всё ещё неясен.       Нужно ли это Уиллу? Или собранная заново картина станет тем самым пятном, которое напоминает о том, что он так старательно пытался забыть?       Ведь важные вещи не рвут на куски.       Если только они не начинают болеть.       Джонатан выгибается, разминая спину, и хрипло втягивает воздух. Все эти мысли плохо тянут на «за». Чёрт его дёрнул собрать обрывки, валявшиеся на полу, и решить, что их вообще можно вернуть на место.       Он отбрасывает скотч в сторону и, неразборчиво выругавшись, тяжело опускается на стул.       — Ты чего? - подаёт голос Оди, всё это время стоявшая в проёме.       Джонатан резко поднимает голову и выпрямляется.       — А. Это ты.       Он снова расслабляется.       Оди медленно проходит на кухню, мелкими шагами. Наклоняется, заглядывает на стол.       — Пазлами решил увлечься?       Джонатан слабо улыбается и кивает.       — Ну, типо того… - он чешет затылок, озадаченно кривя лицо. — Мозги уже кипят от… всего этого.       Оди поджимает губы, опускает глаза. Молча соглашается.       С момента отъезда Майка она почти всё время пролежала, глядя в потолок. Что-то было не так. Пазлы не складывались — ни на столе, ни у неё в голове.       — Как ты? - спрашивает Джонатан, не поднимая глаз.       Оди пожимает плечами.       — Нормально.       — Ну… - он подбирает слова. — Так бывает.       Брови сами сходятся к переносице.       — В смысле? Бывает что?       — Ну, что вы, девчонки, умнее нас, - Байерс неловко смотрит исподлобья и слегка улыбается. — А мы… бываем идиотами. Невыносимыми.       Оди смеётся и несколько раз мелко кивает.       Это точно.       — Я вон даже картину не могу собрать, - он прижимает указательный палец к виску и пару раз стучит. — Извилин не хватает.       Оди смеётся уже громче.       — Да ладно тебе.       Джонатан встаёт и выходит в коридор. Проходя мимо, коротко кладёт ладонь ей на плечо.       Этот день кажется невыносимо долгим. И ужасно странным.

Фрагмент II

"щит"

      Оди остаётся одна.       Кухня уже готовится встречать вечер — малиново-жёлтые лучи ложатся на стол, захватывая светом её плечо. Она садится на стул, поджимая под себя ногу, и взгляд сам цепляется за россыпь цветных фрагментов.       Кончиком пальца она сдвигает пару штук — те легко находят друг друга, складываясь в серебряный щит с ярко-красным сердцем посередине.       Оди на секунду замирает.       Уголки губ непроизвольно ползут вверх. Она чуть приподнимается со стула, тянется за следующим кусочком.       Простая головоломка.       Рубашка нависает над столом, и когда Оди возвращается на место, она задевает край — несколько фрагментов с тихим шорохом падают на пол.       — Чёрт, - шепчет она и наклоняется.       Кусочки маленькие — легко умещаются в ладонь. Она собирает их на ощупь, почти не глядя. Один за другим возвращает на стол, переворачивая цветной стороной вверх.       Кроме одного.       Она задерживает его между пальцами.       Белая изнанка. И — строчки. Неровные, выведенные под углом, будто писали в спешке. Карандашом.       Оди выпрямляется.       Слегка наклоняет кусочек к свету.       Почерк знакомый.       Конечно. Кто ещё, кроме Уилла, стал бы подписывать собственную картину.       Она пробегает глазами по буквам — быстро, автоматически. И тут же останавливается.       Слова обрываются.       Фраза не закончена. Последняя буква словно упирается в край — дальше пустота.       Оди медленно выдыхает.       Она оглядывает стол.       Теперь уже смотрит иначе.       Не на картину — на разлом. На линии, которые не сходятся. На кусочки, лежащие слишком аккуратно. Слишком правильно.       Её пальцы начинают двигаться быстрее. Не суетливо — целенаправленно. Она ищет. Складывает. Примеряет. Отодвигает.       Щит снова собирается.       Сердце — на месте.       И рядом — недостающий фрагмент.       Оди подхватывает его. Даже не смотрит на лицевую сторону — сразу переворачивает.       Текст продолжается.       Она читает — и в комнате становится слишком тихо.       Не потому что ничего не происходит. А потому что всё наконец сходится.       Картина.       Отъезд Майка.       Паузы.       Недосказанности.       Оди опускается обратно на стул — медленно, будто ноги вдруг перестали быть надёжными.       В груди что-то щёлкает.       Не ломается — складывается.       Пазл собирается слишком легко, словно последнюю деталь вставили в самую середину.        И оказывается, что пазл на столе и в её голове — один и тот же.       От этого осознания становится не легче.       Становится ясно.       Оди поджимает губы. Решение приходит само, как единственно верное. Она берёт скотч, зубами отрывает кусочек и склеивает послание вместе.       Теперь видит его целиком.        Теперь всё встаёт на свои места.        Она отводит от него взгляд и в памяти проносится всё, что так было важно.        Не для неё.        Для Уилла.       То, что она не замечала.       Или не хотела замечать.       — Вот как… - выдыхает Оди, почти беззвучно.       Нервно усмехается.       Делает вдох. Выдох.       Снова смотрит на склеенные фрагменты — и мысли исчезают.       Кроме одной. Колючей. Неправильной.       Она медленно оглядывается: коридор, гостиная, снова стол. Берёт исписанный кусок и прячет в карман рубашки.       Ноги хотят бежать.       Голова всё ещё сомневается.       Через несколько секунд она уже в своей комнате. Оди закрывает дверь, вжимая её в проём, надеясь, что так никто не сможет войти, и торопливо садится на кровать, поджимая к себе колени.       Думает о письмах.       О тех, что пишут и не отправляют.       О тех, что доходят не туда.       О тех, которые просто «от Майка».

«столько писем и все без ответа.

марки выстроились в четкий ряд.

подписалась чужим именем?

или в ответных другой адресат?»

Фрагмент III

"земля"

      Джонатан, опираясь локтями на оконную раму, долго смотрит на тлеющую меж пальцев самокрутку. Руки немного холодные, он время от времени сжимает их в кулаки, пытаясь согреться.        На улице пусто. Дома уже дремлют, укрываясь крышами. Где-то у соседей слабо слышатся знакомые «The Clash» и Джонатан старается не вслушиваться.        Мысли путаются, плавятся как сливочное масло и липнут к черепу.

Фрагмент IV

"дракон"

      Тишина в комнате Уилла окутывает его плотным слоем.       Он с трудом разлепляет глаза. После такого долгого сна кажется, что он пропустил целое столетие. А может и больше.       Вокруг темно. Лишь узкая багровая полоса, растёкшаяся по полу, напоминает: день ещё не закончился.       Уилл приподнимается, опираясь на локти, и хмурится. Медленно обводит комнату взглядом — всё на своих местах. Так, как было до того, как он заснул.       Почти.       Теперь находиться здесь стало спокойнее. Совсем не так, как этим утром.       Он вспоминает Джонатана. Его крепкие объятия. Почти чувствует их на плечах.       Но тяжесть в груди тут же возвращает его туда — к двери, к холодному полу, к моменту, когда он окончательно опустил руки. Перестал бороться.       Уилл падает спиной на матрас и закрывает лицо ладонями.       Глупо.       Перестань, Уилл.       Эти мысли выматывают.       Если бы существовал прибор, стирающий память, он бы, наверное, удалил его имя первым.       Наверное.       Только, кажется, оно давно уже не в голове. Оно глубже. Под кожей. Проскользнуло через рёбра и осело в самом уязвимом месте.       Уилл закусывает губу.       Воспоминания подступают сразу — мурашками, жаром, дрожью. Тело само тянет его вперёд, и он резко садится.       Дыхание на секунду сбивается. Он сжимает ворот футболки, пытаясь удержать это внутри.       Где-то в доме хлопает дверь.       Шаги.       Голоса.       Уилл замирает.       Разум можно убедить забыть всё что угодно. Выкинуть за ненадобностью. Но тело слишком внимательное. Оно реагирует быстрее. И чувствует точнее.       — Пожалуйста… хватит… - почти беззвучно протягивает он.        Уилл устал.       Очень.       Каждый день похож на предыдущий, неделя за неделей и всё замыкается в плотное кольцо.        Разум можно убедить — сердце не обманешь. Но его можно заставить не чувствовать. Хотя бы попробовать.       Договорится. Попросить. Вымолить.         Байерс цепляется за эту мысль. Абсолютно бредовую. Нелепую. И всё же — единственно возможную.       Он ложится на бок, отворачиваясь к стене.       Если признание осталось внутри картины — значит, оно всё ещё в безопасности.       Уилл закрывает глаза, не зная, что его слова уже держат чужие руки.

«для краски муза не нужна,

для чародея меч —

бессмысленная тяжесть»

Фрагмент V

"белый конь"

      Майк толкает бедром дверь и затаскивает через порог чемодан.       Непривычно спокойно.        Он скидывает рюкзак и оставляет его у входа вместе с остальными вещами. Проходя дальше по коридору, слышит тихо работающий телевизор и видит, как папа, развалившись в своём любимом кресле, спит.       — Дом, милый дом…       Комната встречает тем же беспорядком, что и перед отъездом. Он звучно выдыхает и устало валится на кровать.       Матрас глухо скрипит.       Майк лежит, раскинув руки, и смотрит в потолок — знакомые трещинки, едва заметное пятно у лампы, всё на месте. Ничего не изменилось.       Только внутри почему-то пусто.       Слишком.       Он закрывает глаза, надеясь, что усталость просто утянет его в сон, как всегда после дороги.       Но вместо темноты приходит другое.       Лицо.       Снова.       С прикрытыми веками, над которыми едва заметно подрагивают брови. Расслабленные губы. Тихое, ровное дыхание.       Майк резко открывает глаза.       — Чёрт…       Он переворачивается на бок, подтягивает колени к груди.       Словно если свернуться — станет легче.       Не становится.       Он уже пытался.       В груди неприятно тянет — не больно, но достаточно, чтобы не дать вдохнуть полной грудью.       Он морщится.       Проводит ладонью по лицу — и вдруг замирает.       Смотрит на свою руку.       Медленно сжимает пальцы.       Непонятное тепло растекается до самых кончиков — будто чья-то ладонь снова переплетается с его.       Он не отдёргивает руку.       Наоборот — задерживается в этом ощущении.       Пробует вспомнить точнее.       Как пальцы были холодными. Как сначала дрогнули — если бы Уилл хотел убрать руку, но не смог. Как его дыхание на секунду сбилось.       Майк втягивает воздух.       И впервые не отталкивает эту мысль.       Позволяет ей остаться.       Всего на пару секунд дольше, чем обычно.       Не замечает, как улыбается. Нежно, по-детски. В голове рисуются яркие картинки, он рассматривает их как в фотоальбоме, старается запомнить каждую из них.       Вот Майк бережно держит его за руку, их пальцы переплетаются и пульс волнами бьёт в подушечки.       А вот ладонь Уилла скользит в его тёмные кудри и задерживается там, лениво и ласково играя с прядями.       Уилер прикрывает глаза. Дыхание становится томным, глубоким, таким, если бы каждый вдох касался чего-то внутри, о чём он раньше даже не подозревал.       Он едва заметно вдавливает голову в подушку — почти инстинктивно, словно подставляясь под это воображаемое прикосновение.       И от этого внутри становится ещё теплее.       Сердце бьётся чуть быстрее.       Не тревожно — скорее так, как бьётся, когда рядом кто-то слишком близко, и ты вдруг начинаешь чувствовать каждое движение, каждый вдох, каждое едва заметное касание.       Он сглатывает.       Ему хочется удержать это чувство. Не дать ему рассеяться.       От этого внутри становится ещё страннее — не легче. Как-то сладко тревожно.       И это пугает сильнее всего.       Он открывает глаза и резко сжимает кулак.       Словно хочет раздавить это чувство.       Стереть.       — Я просто устал… — шепчет он хрипло. — Просто устал.       Он повторяет это ещё раз — тише, почти беззвучно.       Но теперь слова звучат не как объяснение.       А как попытка убедить самого себя.       Он ложится на спину и больше не шевелится.       Будто если замереть достаточно надолго — мысли перестанут его находить.       Но тепло в ладони остаётся.

«кавалерии сложно в бою без коней,

у рыцаря щит без магии хрупок»

Фрагмент VI

"сердце"

      Иногда выбор — это не «правильно» и не «неправильно».       Просто в какой-то момент внутри появляется едва заметный перекос. Будто на чашу весов положили ещё одну, совсем маленькую вещь — и этого оказалось достаточно.       Они смещаются медленно. Сначала почти незаметно. Потом — необратимо. И в какой-то момент становится ясно: равновесие уже не вернуть.       Оди смотрит на тонкий лист бумаги в своей руке.       Он весит почти ничего.       Но перевешивает всё.       Она едва касается языком уже искусанной щеки и шумно выдыхает.       Глупо.       Очень глупо.       Зачем стащила кусок картины — не знает. Что делать с ним дальше — тоже.       Пальцы нервно постукивают по коленке. Взгляд бегает по комнате — по стулу, по одежде на полу, по письменному столу, надеясь, что ответ можно найти там.       Она осторожно проводит большим пальцем по линии скотча.       Липкий край цепляется за кожу.       Оди машинально поддевает его ногтем — проверяет, можно ли снова разделить.       Можно.       Если потянуть сильнее.       Если очень захотеть.       Она резко отдёргивает руку.       Кусочек остаётся лежать на коленях.       Весы внутри начинают раскачиваться.       Оди снова берёт бумагу. Крутит её в пальцах.       Вспоминает слова.       Отдельные буквы.       Точку в конце.       Резко втягивает воздух, запрокидывая голову. Слёзы текут сразу — отчаянно, без остановки. В них — все невысказанные обиды, вся ноющая боль, что так долго таилась внутри.       Оди мотает головой. Не верит, что это всё происходит. Что это всё по настоящему.        Пальцы непроизвольно сжимаются.       Смять.       Выбросить.       Сделать вид, что ничего не видела. Что не поняла.       Чаши почти выравниваются.       Почти.       Но вдруг становится ясно: она не сможет.       Не потому что хочет рассказать. А потому что он не должен остаться неуслышанным.       Это может стать чьим-то «долго и счастливо». Чьим-то «с любовью, Майк».       В голове цветной каруселью вспыхивают взгляды, прикосновения, поцелуи, цветы.       Всё — без единого «люблю».       Весы снова резко уходят вниз.       Оди выпрямляется.       Аккуратно разглаживает бумагу.       И впервые смотрит на неё не как на тайну.       А как на письмо.       Которое должно дойти.       Она складывает послание пополам — осторожно, точно так же, как складывала фрагменты картины.       Только теперь это уже не обрывок.       Последняя деталь.       Та, без которой весь пазл никогда бы не сложился.

«нет правых и нет виноватых,

две чаши находят баланс: 

на одной — чьё-то сердце не смелое,

на другой — чей-то храбрый шаг»