любой дурак в доспехах - рыцарь.

Фрагмент XIII

"последний"

      «Оди.»       Просто — «Оди».       Когда всегда было — «с любовью, Оди!»       Майк снова пробегает глазами по письму, спотыкаясь о каждое слово — чужое, нелепое, совершенно бредовое.       — Нет… нет-нет-нет, - тихо тараторит он, мотая головой.       Буквы расплываются.       Он щурится, проводит ладонью по лицу и снова заглядывает в письмо.       Смотрю мимо?       Появляется пространство?       В груди начинает что-то копошиться. Мерзкое. Склизкое. Майк цепляется пальцами за ворот футболки, оттягивает ткань, будто в комнате вдруг стало душно. Делает глубокий вдох.       «Ты очень стараешься быть правильным»       Вот именно.       Всегда.       Абсолютно всегда.       Майк перечитывает строчку ещё раз.       И ещё.       Медленно опускает лист на колени.       Несколько секунд просто смотрит на него.       Потом резко вскакивает.       Бумага соскальзывает и падает на пол.       «Я не хочу быть тем, кто держит тебя за руку, пока ты думаешь о ком-то другом»       О ком?       Майк делает шаг по комнате.       Ещё один.       О ком я думаю?       Ответ вспыхивает в голове слишком быстро — и Майк тут же отталкивает его. Сильнее прежнего. Словно лишь одна мысль об этом делает его каким-то неправильным. Сломанным.       Он вновь резко проводит ладонью по лицу, будто пытается стереть эту мысль, как грязное пятно.       Нет.       Чушь.       Просто усталость. Просто всё навалилось. Просто Оди решила придумать то, чего нет.       Майк мотает головой, как будто от этого слова внутри тоже разлетятся и перестанут складываться в опасную форму.       Он знает, как это звучит.       Знает, как это называют.       И от одного только намёка внутри поднимается тяжёлое, вязкое сопротивление — будто что-то чужое пытается пролезть под кожу, а он изо всех сил выдавливает его обратно.       Нет.       Это не про него.       Просто кто-то ошибся.       Просто кто-то увидел не то.       И чем настойчивее возвращается эта мысль — тихая, упрямая, — тем сильнее Майк сжимает зубы, словно можно удержать её внутри и не дать произнести вслух даже самому себе.       «Мне кажется, ты и сам знаешь, о ком я говорю»       — Твою мать! - вырывается хлёстко.       Он с размаху пинает стоящую у стены коробку. Картон жалобно трещит, и её содержимое вываливается на пол.       Уилер грузно садится на кровать и снова берёт конверт в руки.       Что это?       Внутри что-то твёрдое, ещё не освобождённое из бумажного свёртка. Оно перекатывается под пальцами, будто маленький чужой секрет, случайно попавший к нему в руки.       Майк осторожно ощупывает находку и замирает.       Чем ещё его порадует этот неожиданный привет из Калифорнии?       Пальцы заметно дрожат, когда он аккуратно отклеивает ещё липкий край. Бумага поддаётся не сразу. Майк сглатывает и, задержав дыхание, выуживает кончиками пальцев кусок картона, покрытый зелёной рябью.       Он хмурится, сводя брови к переносице, и переворачивает фрагмент.       Текст клубится серыми вензелями грифеля, заполняя почти весь чуть пожелтевший кусок холста. Майк подносит его ближе к лицу, щурится, пытаясь поймать расплывающиеся строчки, и, наконец разобрав знакомые буквы, читает.       «Майку.       Моему рыцарю. Моему сердцу.       С любовью, Уилл.»       Майк резко отрывает глаза от клочка бумаги.       Взгляд врезается в дверь.       Что?       Он снова опускает глаза. Ещё раз. Медленнее, будто теперь между буквами могут проявиться какие-то другие, более понятные.       Он узнаёт слова.       Но их смысл с тяжёлой, тупой силой бьёт под дых.       Майк резко выдыхает и сбивчиво кашляет. Бумага между пальцами начинает дрожать — сначала едва заметно, потом сильнее, так что край холста тихо шуршит.       Он пытается удержать её ровно.       Не выходит.       Пальцы будто перестают слушаться.       Майк смотрит на свои руки, как на чужие.       — Чёрт…       Он собирает ладонь в кулак, пытаясь остановить дрожь.       Но стоит снова опустить взгляд на строчку — «Моему сердцу.»       ...и он сжимает бумагу пальцами сильнее. В следующую секунду отбрасывает её, словно та внезапно нагрелась и теперь прожигает холодную влажную кожу.       Он прячет кисти между коленями, стискивая их до боли — так, будто действительно протянул руки на отсечение.       Как если бы все всё узнали.       И он оказался виновным.       Все всё узнали.       Голова тяжёлая.       Майк вдруг замечает, что дышит слишком часто: воздух входит короткими рывками, но лёгкие всё равно остаются пустыми. Его начинает мелко трясти, будто температура в комнате резко упала.       Это всё не то, чем кажется.       «С любовью, Уилл.»       Ну и что?       Мы же лучшие друзья.       Я тоже…       Мысль вязнет, не добравшись до языка. Слова тонут где-то внутри, в густом сахарном сиропе мыслей, захлёбываются липкой жижей.       Он не знает, что именно собирался подумать. Но почему-то становится не по себе.       Майк резко мотает головой.       — Нет-нет-нет-нет… - быстро, сбивчиво, почти неразборчиво.       Он вскакивает с кровати и широкими шагами направляется в ванную.       Щелчок замка звучит резко, почти как затвор ружья.       Майк упирается ладонями в раковину и поднимает взгляд в зеркало.       Тот, кто смотрит на него оттуда, всё знает.       Понимает слишком ясно.       «Майку.»       Без титулов. Без шутливых прозвищ.       Просто Майк.       Так пишут, когда больше не играют. Когда имя вдруг становится чем-то слишком личным.       Почти интимным.       Уилер протяжно мычит и включает кран. Вода бьёт в раковину шумно, почти агрессивно. Он подставляет ладони под холодную струю и несколько раз проводит ими по лицу, пытаясь сбить жар под кожей.       Пальцы сильнее цепляются за край.       Майк пытается подобрать слова — простое, логичное объяснение для этого странного чувства под рёбрами.       Но мысли не складываются.       И вдруг он вспоминает записку.       Он же просто сбежал.       Почти как с места преступления.       А она осталась там — на подушке.       Как улика.       Ждёт.       Ждёт, когда её снова поднимут и примут за правду.       Майк стискивает пальцы так, что костяшки белеют. Дышит часто, рвано, не отрывая взгляда от собственных глаз, будто пытается уговорить себя, договориться.       Потом разворачивается и возвращается в комнату.       Поднимает письмо.       Другой рукой подбирает кусок холста.       Взгляд мечется между ними.       Мысли — тоже.       «…ты и сам знаешь, о ком я говорю.»       Хватка ослабевает, и листы с тихим шорохом падают на пол.       Он знает.       Майк зажмуривается так сильно, что под веками вспыхивают искры.       Проигрыш.       Критический провал.       И тогда в голове начинают мелькать картинки — те самые, которые он всегда помечал удобным словом «дружба».       Просто взгляд.       Люди ведь смотрят друг на друга, особенно если долго не виделись.       И случайные прикосновения тоже ничего не значат: когда кто-то проходит слишком близко, плечо задевает спину, ладонь на секунду ложится между лопаток, чтобы не столкнуться.       Так делают.       Иногда он ещё тянул его за рукав — совсем слегка, будто боялся, что Майк уйдёт раньше, чем он договорит.       Уилер морщится.       Это просто привычка.       Мысли тоже возвращаются не потому что…       А потому что привычка. Потому что если человек был рядом половину твоей жизни, он остаётся где-то в голове — как мебель в знакомой комнате.       И рисунки — это тоже не странно.       Конечно, они лежат отдельно. Не среди комиксов и тетрадей.       Просто так удобнее.       Так легче найти.       Особенно те, где…       Майк останавливает мысль.       ...где они вместе.       Резко открывает глаза.       — Это ничего не значит.       Голос звучит глухо.       Он боится не того, что Уилл к нему чувствует.       Он боится другого: что одна лишь мысль об этом откликается тянущим узлом где-то внизу живота.       Будто кто-то стоит совсем рядом.       Слишком близко.       Почти касается.       Невесомо.       До дрожи.       Майк резко падает спиной на матрас, захватывает подушку и с силой вдавливает её в лицо. Ткань глушит воздух, запах порошка и пыли бьёт в нос. Он зажмуривается так крепко, будто можно этим усилием выдавить из головы лишние мысли.       Это же тоже ничего не значит..?       Ничего, кроме того, что люди обычно называют дружбой.       …правда?

***

      — Холли, детка, ешь аккуратней.       Карен слюнявит палец и мягко проводит им по уголку губ дочери.       Тонкие шторы пропускают жёлтый свет уличных фонарей. Он ложится на пол длинными полосами, пробирается сквозь ребристое стекло входной двери.       Тэд, только что вернувшийся с работы, скачет у порога на одной ноге, пытаясь стянуть ботинок. Под нос он недовольно бурчит что-то о переработках и о том, что за такое вообще-то должны платить.       Карен тяжело вздыхает и, подойдя к лестнице, задирает голову.       — Ужин!       Традиция собираться за одним столом во время еды многим в семье казалась совершенно бессмысленной. Пятнадцать минут коллективного молчания — развлечение разве что для самых голодных.       Но Карен всё равно улыбалась, словно двое подростков под одной крышей были не временным стихийным бедствием, а чем-то вроде милой семейной особенности, о которой однажды будут вспоминать с теплотой.       Она зовёт ещё раз — громче — и возвращается на кухню.       Через несколько секунд на лестнице появляется Нэнси. Она спускается медленно, шоркая по ковролину, будто всё ещё перебирает в голове какие-то мысли.       Брови сведены в тонкую морщинку, нижняя губа покраснела от зубов.       — А где Майк? — в голосе миссис Уилер уже проскальзывает раздражение.       Нэнси коротко пожимает плечами и садится за стол.       Карен опирается ладонями о столешницу и делает глубокий вдох. Медленно выдыхает, будто пытается успокоиться.       Потом всё-таки сдаётся и идёт наверх.       Дверь в комнату Майка закрыта.       Щель под ней — та самая тонкая полоска света — почти не отличается от темноты.       Карен коротко стучит и берётся за ручку.       В ту же секунду за дверью раздаётся топот, какое-то резкое шуршание — и дверь с силой толкают обратно.       Карен невольно отшатывается.       Это Майк.       Услышав скрип петель, он, запинаясь о коробки, почти бегом пересёк комнату и всем телом навалился на дверь.       — Милый, ужин готов.       — Ага…       Он жмурится, сильнее вдавливая плечо в доски, будто если оставить хоть крошечную щель — письмо выскользнет наружу. Слова потекут из него, как из плохо закрытого крана.       И все всё узнают.       Все.       — У тебя всё хорошо?       — Да… да.       Майк упирается лбом в косяк и пытается удержать равновесие, будто отпусти он сейчас дверь — рухнет вместе с ней.       — Ладно, ждём тебя внизу.       — Хорошо…       Он стоит ещё несколько секунд, пока шаги на лестнице не становятся тише.       Только тогда отпускает.       Разворачивается.       И медленно стекает на пол.       Он сидит так несколько секунд, вслушиваясь в звуки с первого этажа.       Звон тарелок.       Заливистый смех Холли.       Дом живёт.       А Майк вдруг чувствует себя чем-то вроде фона — не шестерёнкой, без которой всё остановится, а затерянной инструкцией из старой коробки. Такой, которую когда-то читали, а теперь давно научились обходиться без неё.       Майк утыкается носом в колени и накрывает голову ладонями.       Вот бы сейчас сделаться маленьким. Сжаться до размера пылинки и провалиться между деревянными половицами.       Он снова слышит обрывки знакомых голосов и вдруг понимает, что должен быть там. Он же всегда был.       Майк поднимается.       Несколько секунд стоит перед дверью.       Потом тянется к ручке — почти касается.       Холод металла ложится на пальцы.       И он замирает.       «С любовью, Уилл.»       Все всё знают.       И тут Майк осознаёт, что не понимает, как теперь смотреть людям в глаза.       Пальцы медленно соскальзывают с ручки.       Дверь остаётся закрытой.        Самые простые действия теперь кажутся трудными.       Майк сам запирает себя в этой коробке из четырёх стен, отгораживается от всех — будто так проще справиться. Но внутри по-прежнему копошится что-то такое, чему он до сих пор не может дать имя.       Нет.       Он знает, как это называется.       Знает, как это называют другие.       Как это называет Уилл.       Но допустить даже мысль об этом — уже слишком.       Произнести вслух — ещё сложнее.       Адресовать кому-то — невозможно.       Уилер начинает медленно покачиваться вперёд-назад, что-то тихо мыча себе под нос.       В комнате становится ещё темнее — так, что он почти не различает собственных ног.       Он съёживается сильнее.       И вдруг чувствует, как тяжёлый ком в груди медленно поднимается к горлу.       Майк быстро сглатывает, но глаза уже начинают намокать.       И почему-то именно это пугает его больше всего.       Он не разрешал себе плакать.       Не разрешал бояться.       Не разрешал этим картинкам всплывать в голове.       И чувствовать короткое имя всем телом — тоже не разрешал.       И…       Уилер резко втягивает воздух.       …это тоже.       Он быстро утирает щёки рукавом — резко, почти нервно, будто боится, что его могут увидеть.       Опирается на стоящую рядом коробку, переворачивает её и тяжело поднимается на ноги.       Сегодня идёшь спать без ужина.       По-детски.       Но как приговор.       Как собственный приговор.       Майк медленно плетётся через разбросанную одежду, стопки книг и останавливается у кровати.       На полу рядом лежат два клочка бумаги. Они расползлись по полу, как тёмные пятна. Как будто кто-то разорвал что-то цельное и оставил здесь.       Майк смотрит на них долго, не моргая.       Потом быстро подбирает и пихает под подушку — как что-то стыдное.       Что-то, что никто не должен увидеть.       Кровать холодная.       Только мятая простыня напоминает, что совсем недавно здесь был живой человек.       Уилер опускается на матрас и чуть вздрагивает, когда горячая кожа касается холодной ткани.       Он ложится на спину и упирается взглядом в потолок. Всё такой же — белый, с несколькими трещинами и пятном в углу.       Ничего не изменилось.       И от этого почему-то почти обидно.       Предатель.       Майк бы, наверное, тоже так хотел.       Не меняться.       Не чувствовать, как внутри что-то медленно сдвигается — как стены в лабиринте, которые перестраиваются, чтобы запутать, загнать в угол.       А может, наоборот — открыть другой путь? Куда он даже не собирался идти.       Майк прикрывает глаза.       Слишком поздно, чтобы передумать. Он уже знает, что последует за этим, но сил сопротивляться больше нет.       Под веками, в тёмной вязкой тишине, будто кто-то снова запускает старую, затёртую кассету, вспыхивает свет.       Солнечный. Яркий, почти осязаемый. Лучи мягко ложатся на лицо — и это лицо слишком знакомое.       Уилл жмурится, улыбается. Складки у губ — такие простые, такие настоящие — вдруг вспоминаются с пугающей чёткостью. Щёки чуть красные: от солнца или от смущения — уже неважно.       Майк пытается вспомнить, о чём он тогда говорил, но звук тонет где-то высоко, растворяется, и остаётся только взгляд.       То, как он смотрел.       Уилер тяжело сглатывает.       Отпустить это сейчас было бы проще всего — но он не отпускает.       Тянется дальше.       Следующее воспоминание появляется не сразу, а медленно, будто проступает сквозь другое: как Уилл всегда становился чуть ближе, когда они смотрели фильм, сначала почти незаметно, плечо рядом с плечом, потом ещё ближе, и смех — тихий, почти в самое ухо, и тепло — сначала едва ощутимое, а потом уже явное, устойчивое.       Майк переворачивается на бок и подтягивает колени к груди, как будто пытается вновь поймать тепло чужого тела.       И впервые не ищет объяснений — просто позволяет себе помнить.       Как колено касается колена. Бедро прижимается к бедру. Ещё чуть-чуть и можно почувствовать друг друга целиком.       Он сглатывает.       Горло стягивает.       Он мог отодвинуться.       Мог.       Места было достаточно.       Но не сделал этого.       Почему-то не сделал.       Тепло, родившееся где-то под рёбрами, медленно сползает ниже, становится тяжёлым, густым, заставляя его сжаться сильнее, будто так можно спрятаться от собственного тела.       Мысль всплывает — неровная, почти без слов: он не хотел, чтобы это заканчивалось.       И это было хуже всего.       Майк замирает.       Пугается не воспоминания.       Себя.       Он сильнее утыкается в подушку.       И только тогда замечает — пальцы сами сжимают край одеяла.       Сильно.       Слишком.       Майк резко разжимает руку.       Словно обжёгся.       — Перестань… - шепчет он глухо.       И это звучит не как приказ.       Как мольба.       Почти отчаянная.

      Майк знает Уилла слишком хорошо.

      И думает о нём слишком много.

***

             Сон отпускает его резко, как будто вытащили из воды.       Несколько секунд он лежит, не двигаясь, уставившись в потолок.       Тот же — белый, с трещинами.       Всё на месте.       И внутри — почти тихо.       Майк моргает, проводит языком по пересохшим губам и прислушивается.       Не к мыслям.       К ощущениям.       Но ничего.       Только странное чувство — будто он немного не в себе. Будто всю ночь пролежал в неудобной позе, но так и не перевернулся.       Он садится. Медленно. Слишком прямо.       Пальцы сами сжимаются — и в это же мгновение что-то возвращается.       Не мысль.       Ощущение.       Он резко разжимает руку.       — Просто сон, - шепчет он.       И сразу встаёт, не давая этому разрастись внутри.       Закрывая за собой дверь, чуть медлит, прежде чем идти дальше.       Дом ещё сопит. Мягко дышит дверными проёмами, окнами. Майку кажется, что с того момента, как его позвали на ужин, прошло всего пару минут. Что его всё ещё ждут за столом. А ночь — просто перевёрнутая страница комикса.       Он идёт по коридору. Устало. Почти на автомате. Мысли тянутся следом — не подгоняют, не давят. Просто напоминают: как прежде уже не будет. И от них не отделаться.       Майк больше и не пытается. Пока они остаются в голове — это ещё можно терпеть.       Пока не спускаются ниже. Под рёбра. Пока не становятся этим странным, тёплым…       Он резко обрывает себя.       Заворачивает за угол — и только тогда поднимает взгляд.       Вздрагивает.       Он не ожидал увидеть кого-то на кухне так рано.       Комната тонет в полумраке. Сквозь приоткрытые шторы протискивается первый луч света — медленно ползёт по дощатому полу, подбирается ближе. Будто ищет.       Миссис Уилер сидит за столом, подпирая рукой голову, и методично помешивает кофе.       Майк вцепляется пальцами в дверной косяк.       Замирает.       Задерживает дыхание.       Не заметит.       Он будто зверёк, затаившийся в траве.       Только бы не шевелиться.       Майк втягивает плечи и делает осторожный шаг назад, пытаясь скрыться за поворотом. И тут же с глухим стуком задевает ногой косяк.       Чёрт.       Зажмуривается.       Карен замечает его первой.       — Майк?… Ты чего так рано встал?       Она чуть хмурится, всматриваясь в его лицо.       Он выдыхает — не от облегчения, от необходимости. Вдох выходит слишком шумным.       — Не знаю… просто проснулся, - еле слышно.              Карен отводит взгляд и поджимает губы.       — Как ты себя чувствуешь? Ты так и не спустился вчера на ужин.       Дыши, Майк.       Он резко опускает голову и трёт шею.       Слишком резко.       Она всё поняла.       Увидела.       Чёрт.       — Да… голова разболелась. Решил лечь пораньше.       Слова звучат чужими. Слишком ровными.       Если бы не руки.       Они дрожат.       Мелко. Предательски.       Карен смотрит внимательнее — не прямо, но достаточно. Словно нащупывает. Как будто он что-то прячет — в карманах, в кулаках, под кожей. И это вот-вот начнёт сыпаться наружу.       От макушки и вниз тело стягивает напряжением. Чистым. Животным.       Так глупо.       Очень глупо, Майк.       Миссис Уилер коротко кивает и делает глоток кофе.       — Завтракать будешь?       Пронесло.       Майк скованно мотает головой.       — Потом…       Голос выходит сиплым.       Он сразу делает шаг назад — и на этот раз ему удаётся. Скрывается за поворотом. Только там позволяет себе прижаться спиной к стене.       Пальцы снова дрожат. Он смотрит на них, будто впервые видит.       — Да вы издеваетесь… - почти беззвучно.       Он сжимает ладони в кулаки и быстрым шагом уходит обратно в комнату.

***

      Дом ощущался будкой. Тесной. Душной. И Майк скулил внутри, как запертый пёс, метался, рвался наружу — туда, где хотя бы есть воздух.       Слишком много всего на четыре стены.       Слишком много всего на одного Майка.       Он натягивает джинсы, меняет футболку, почти не замечая, как двигается, закидывает рюкзак на плечо — и сбегает вниз по лестнице, через ступени, не задерживаясь.       На улицу.       Подальше от нашёптывающих щелей в досках, от слушающих дверей, от стекол, которые будто смотрят в ответ.       Захлопнув дверь, он почти бегом пересекает участок и выходит на тротуар.       И только там позволяет себе вдохнуть.       Но легче не становится.       Сердце бьётся где-то в висках, в затылке, глухо, тяжело, попадая в ритм шагов, будто подгоняет, не даёт остановиться.       Майк озирается по сторонам, не поднимая головы.       Следит за дыханием.       Вдох.       Выдох.       Вдох.       Выдох.       Но чем дальше от дома, тем хуже — как будто пространство не расширяется, а наоборот сжимается вокруг него, и кажется, что все смотрят.       Слишком внимательно.       Слишком долго.       Что-то знают.       «А вы слышали, что он…»       «А вы знали, что его друг…»       «Ходят слухи, что они…»       Голоса накладываются друг на друга, шепчут, скребутся, лезут под кожу.       Майк резко прижимает ладони к ушам, как будто это может их заглушить.       Он хочет, чтобы это прекратилось.       Хочет тишины.       Хоть на секунду.       Ноги сами ведут его по знакомым дорогам, но он не поднимает глаз.       Не может.       Смотрит только вниз — на кроссовки, на то, как они появляются и исчезают в поле зрения.       Считает.       Раз. Два. Три.       Ровно. Как часы.       Он уже так делал.       Раньше это помогало.       Четыре. Пять. Шесть.       Но теперь время — не нить. Кувалда. Судейский молоток, который с размаху бьёт прямо в голову.       Семь. Восемь. Девять.       Асфальт под ногами незаметно сменяется рыхлой землёй, но он не останавливается, только идёт быстрее, будто где-то впереди станет тише.       Спокойнее.       Десять.       Он почти не замечает, как огибает дерево — только плечо больно врезается в ствол.       Одиннадцать.       Число отзывается внутри резче, чем должно.       Сильнее.       Глубже.       Не просто число.       Одиннадцать.       «С любовью, Одиннадцать!»       «С любовью, Оди!»       «Береги себя. Оди.»       Майк судорожно чешет ладонь, до красноты, почти до боли. Прикусывает губу — сильнее, чем нужно.       Любое ощущение лучше. Даже боль. Её можно выдержать.       А это — нет.       Мысли гудят в голове, наперебой, разными интонациями, разными голосами, слишком знакомыми — до судорог в плечах, до той самой густой теплоты под рёбрами, которая теперь только сильнее давит.       До…       «С любовью, Уилл.»       …где-то в рюкзаке.       Слишком близко.       Уилер дёргает лямки, затягивает их туже, как будто так станет легче нести.       Но не становится.       Он сбивается с шага, петляет, цепляется за собственные ноги — и в какой-то момент колени просто не выдерживают.       Подкашиваются.       Он падает, резко, неловко, впечатываясь щекой в сухую, затоптанную тропинку.       И вдруг — тишина.       Резкая.       Пустая.       Как будто внутри что-то щёлкнуло и отключилось.       Он замирает.       Не двигается.       Не дышит.       И только через секунду чувствует боль — резкую, жгучую, она разливается по лицу, отдавая в челюсть.       Майк шипит сквозь зубы, морщится, упирается ладонями в землю и медленно садится.       По сторонам не смотрит — сразу опускает взгляд на вонзившиеся в ладони мелкие камушки. Майк цокает языком, стряхивает их, на секунду задерживаясь на коже, усыпанной мелкими ямками.       Когда он наконец поднимает голову, кое-что становится до смешного простым и понятным.       Мысли искали тишину — и нашли её здесь.       Уилер видит знакомое крыльцо, едва приподнятое над землёй, запылившиеся окна и старую, жухлую лавочку у двери.              Сразу ясно — жизни в этом доме давно нет.       Вся жизнь отсюда в конце лета переехала в Калифорнию.       Но стены, как ему казалось, не стали пустыми — они продолжают дышать смехом, завтраками, песнями «The Clash», ночными кошмарами, горячими шинами, восковыми мелками и…       Майк медленно проводит рукой по волосам.       …и чем-то таким родным. До усталой улыбки после тяжёлого дня. До кома в горле.       Уилер поднимается на ноги и на мгновение снова замирает. Дом как будто знает, что он пришёл. Ждал.       Сквозь приоткрытые губы мягко стелется ровное дыхание. Майк ступает осторожно, шаг за шагом подходя к крыльцу.       Здесь и правда всё осталось прежним.       Кончиками пальцев он касается перил и бережно ведёт по тёмному дереву.       Уголки губ едва заметно подрагивают — Майк улыбается.       Тепло. Совсем по-детски. Как раньше.       Он крепче сжимает брусок и поднимается на крыльцо. Взгляд медленно ползёт по облезлым карнизам, давно увядшим цветам — и останавливается на входной двери.       Замирает.       И вдруг Майк понимает, что ждёт.       Сейчас откроется.       Он почти уверен.       Настолько, что даже не сомневается.       Как будто так уже было. Много раз.       Он почти видит это: как дверь распахивается, как Уилл высовывается, щурится на свет, как говорит что-то — быстро, тихо, как всегда.       Майк делает вдох.       И не двигается.       Ждёт.       Ничего не происходит. Дверь остаётся закрытой.       Он усмехается.       Так глупо.       Уилер подходит ближе и останавливается у самой двери. Лоб чуть касается дерева — холодного, чужого.       Он закрывает глаза.       И в этой темноте вдруг становится ещё тише, чем снаружи.       Никаких голосов. Никаких оправданий. Только пустота.       И в ней — очень простая вещь. Та, от которой он всё это время отворачивался.       Он скучает не по разговорам.       Не по фильмам.       Не по партиям длиною в день.       Это всё можно было бы переждать, пережить, перетерпеть.       Но…       Майк резко втягивает воздух. Пальцы сами сжимаются сильнее, цепляются за край двери.       …ему не хватает его.       Не «вообще». А здесь. Сейчас.       Слишком конкретно.       Слишком сильно.       Он так и не сказал, что скучал.       Не сказал, сколько раз хотел позвонить, но, услышав гудки, бросал трубку.       Не сказал, как не спал пол ночи из-за брошенного через плечо холодного: «Спокойной ночи». Думал, что отгородится — от взгляда, от желания приблизиться.       Не сказал, что помнит.       Слишком много.       Больше, чем нужно.       Больше, чем «просто друг».       Не сказал, что…       Майк зажмуривается.       Он вообще ничего не сказал.       Ни ему.       Ни себе.       И, может быть, смог бы молчать дальше — если бы это было просто «скучал».       Майк мог бы назвать себя слабаком.       Так легко — поверить в это. В эти мысли, в обрывки картинок, в эту судорожную, липкую лихорадку, привязать её к одному имени и на этом остановиться.       Это же просто.       Сбой.       Болезнь.       Это лечится.       Он же не такой.       Внутри что-то сопротивляется.       А какой?       Майк медленно открывает глаза, всё так же упираясь лбом в дверь. Вопрос входит глубже, чем должен — остро, почти физически.       Слишком честно. Слишком прямо.              Это же до смешного глупо.       Он добрый. Весёлый. Быстрый. Смелый.       Он — это он.       Правильный.       Всегда таким был.       …был.       Слово цепляется.       И вдруг этого становится недостаточно.       Потому что «правильный» не объясняет, почему он не отодвинулся.       Почему запомнил.       Почему возвращается.       Снова.       И снова.       Майк морщится, сильнее упираясь в доски.       Это ничего не значит.       Просто привычка.       Просто… Уилл.       Имя возникает слишком легко.       И внутри сразу сжимается.       Если бы это было просто — он бы не думал об этом.       Не возвращался.       Не ждал.       Майк резко выдыхает.       Нет.       Нужно объяснение.       Нормальное. Понятное.       Такое, чтобы больше не думать.       Он медленно отрывает голову от двери — и с силой снова впечатывается лбом в дерево.       Ещё раз.       И ещё.       Будто проще выбить это из себя, чем позволить хоть ещё на секунду остаться наедине с мыслями.       Забыть.       Стереть.       Но на следующем ударе он вдруг замирает.       Дыхание сбивается.       И Майк с запоздалой, почти болезненной ясностью понимает — это не попытка оттолкнуть.       Он не убегает.       Он пытается понять.       Объяснить хотя бы самому себе.       Что это за чувство? И можно ли всё ещё прятать его за удобным словом «дружба»?       Мысль звучит тихо.       Но отзывается слишком глубоко.       Майк резко отталкивается от двери, почти теряя равновесие, спускается со ступенек, не оглядываясь. Сжимает лямку рюкзака и быстрым шагом уходит обратно к дороге.       Дышит тяжело.       Неровно.       Но уже не убегает.       Просто идёт.       Как будто знает, куда дальше.

***

      Иногда самое трудное в разговоре — это просто открыть дверь.       Особенно если по эту сторону — тот, кто слишком плохо врёт, а по другую — тот, кто слишком хорошо видит.       Майк знает: дом уже проснулся. Ждёт своего завтрака.       И его — тоже.       Проскользнуть незамеченным не получится.       Он закрывает за собой дверь, не пытаясь приглушить скрип петель. Снимает рюкзак, собираясь оставить его в коридоре, но вдруг останавливается — и резко прижимает к груди.       Пальцы сжимаются сильнее, чем нужно.       Майк оглядывается, чуть настороженно, будто проверяя, не заметили ли уже. В комнате тихо. На кухне — никого. В гостиной — тоже пусто.       Странно.       Ему казалось, его не было достаточно долго.

***

      Всё-таки самое трудное в разговоре — чтобы тебя правильно поняли.       Майк думает об этом уже наверху, когда ступени заканчиваются, а тишина становится гуще.       Он идёт по коридору, не поднимая головы. Шаги выходят ровными, почти привычными.       Уилер заранее представляет, как это будет: поднимет руку, постучит, начнёт с чего-то отвлечённого — и в итоге, не решившись сказать самое важное, просто сбежит.       Но утро снова подкидывает странность — дверь в комнату Нэнси приоткрыта.       В тишине оттуда доносится тихий шелест страниц и едва слышный скрип матраса.       Майк делает шаг.       Потом ещё один.       И замирает.       Нэнси сидит на кровати, поджав под себя ногу, листает книгу — и почти сразу поднимает взгляд.       Замечает его слишком быстро.       — Ты чего в темноте стоишь?       Обычно он бы отмахнулся. Сказал бы что-нибудь шутливое, простое и ушёл.       Но не сейчас.       Он не отвечает сразу. Только пожимает плечами. Медленно.       Нэнси откладывает книгу. Смотрит внимательнее. Чуть дольше, чем нужно.       — Ты в порядке?       Майк кивает.       Тишина не уходит — тянется.       Он остаётся стоять в дверях, будто это безопасное расстояние. Будто ближе — уже нельзя.       Нэнси не торопит. Не давит. Просто ждёт.       И это — хуже всего.       Майк сглатывает.       Отводит взгляд.       Пальцы сами находят лямку рюкзака, сжимают, перекручивают.       — Майк, - осторожно начинает Нэнси, — ты же понимаешь, что я не мама.       Он хмурится, не сразу улавливая.       — В смысле?       — Я не буду вытаскивать из тебя слова, если ты не хочешь говорить.       Пауза.       Она чуть смягчает голос.       — Но ты выглядишь так, будто сейчас развалишься.       Не упрёк.       Факт.       И от этого — хуже.       Майк усмехается. Криво. Почти болезненно.       — Всё нормально.       — Ага, - тихо отвечает она.       И в этом «ага» слишком много понимания.       Голос у него цепляется где-то на выдохе. Он морщится, будто сам себя поймал на чём-то.       Секунда.       Две.       Он всё ещё может уйти. Но остаётся.       — У тебя… - он запинается, сильнее сжимает пальцы, — у тебя было так?       Нэнси не переспрашивает сразу. Ждёт.       — Как?       Майк слабо качает головой, словно уже жалеет, что начал.       — Ну… - он выдыхает, и этот выдох выходит неровным, — когда ты… не сразу понимаешь.       Слова ложатся криво. Ломаются.       — Когда это просто… есть. И ты сначала не замечаешь. А потом... человек...       Он обрывается.       Резко.       Будто дальше — уже нельзя.       Плечи чуть поднимаются, дыхание сбивается.       Стыдно.       Неловко.       Слишком.       Нэнси смотрит на него внимательно. Не удивлённо, не растерянно — слишком спокойно.       — С Джонатаном?       Майк дёргается.       Почти незаметно.       Кивает.       Нэнси чуть ведёт плечом.       — Было.       Тишина возвращается, но уже совсем другая.       Майк не поднимает глаз. Смотрит в пол — будто так, если что, соврать будет проще.       — И ты… - он сглатывает, — ты сразу поняла?       Нэнси качает головой. Медленно.       — Нет.       Пауза.       Она подбирает слова.       — Я долго делала вид, что это не то.       Майк усмехается. Коротко. Безрадостно.       — Удобно.       — Очень, — мягко соглашается она.       И снова тишина.       Майк мнётся, будто внутри ещё что-то есть, но вытащить это — почти невозможно.       — А потом?       Нэнси не отвечает сразу.       Смотрит на него прямо и чуть дольше, чем раньше. Словно проверяет, готов ли он это услышать.       — Потом стало невозможно делать вид.       Она опускает взгляд, и в уголках губ появляется едва заметная улыбка — тёплая, почти случайная. Воспоминание.       Она возвращается взглядом к Майку.       Теперь — ещё внимательнее. Собраннее.       Она видит всё: как он сжимает лямку, как избегает взгляда, как боится даже слов.       И потому говорит медленно. Осторожно.       — Знаешь…       Пауза.       Она чуть сводит брови, будто ищет точные слова.       — Когда это просто… — она на секунду запинается на слове, но всё же произносит, — друг, тебе не нужно себя убеждать.       Ещё пауза.       Короче.       Точнее.       — А если нужно… значит, ты уже врёшь.       Майк замирает.       Совсем.       Фраза ложится внутрь тяжело.       Знакомо.       Как будто он уже думал об этом — только не решался сказать.       Тишина.       Слова не приходят.       Да они и не нужны.       Потому что где-то внутри уже стало слишком ясно.       Не до конца.       Не полностью.       Но достаточно, чтобы больше не получалось делать вид, что ничего нет.       Он отворачивается первым.       — Я… пойду.       Нэнси не останавливает.       Только тихо:       — Майк.       Он вновь замирает.       Не оборачивается.       — Это не делает тебя кем-то другим.       Пауза.       Она выбирает последнее слово особенно аккуратно.       — Только честнее с самим собой.       Он ничего не отвечает.       Просто уходит.

***

      Иногда это похоже на занозу.       Деревянная щепка входит под кожу острой болью — ты чувствуешь её ясно, знаешь где она находится. Потом думаешь, что разберёшься с ней позже и просто перестаёшь чувствовать. Даже привыкаешь. Учишься обходить, не задевать лишний раз и вовсе забываешь, что где-то когда-то болело.       Но стоит только зацепить — случайно, неосторожно — и внутри отзывается резко, точно. И в этот момент уже невозможно сделать вид, что ничего нет. Ты, конечно, можешь не трогать её дальше, не пытаться вытащить.       Но хуже всего даже не боль. А то, что ты уже знаешь где именно она и отчего.

***

      Майк почти влетает в комнату.       Дверь захлопывается за спиной чуть громче, чем нужно.       Он замирает на секунду.       Как будто проверяет — догнало или нет.       Тишина. Та же. Но теперь она давит сильнее.       Он делает шаг.       Ещё один.       Рюкзак соскальзывает с плеча — он ловит его слишком резко, сжимает лямку, будто от этого что-то удержится на месте.       Не удерживается.       Он проходит по комнате, не глядя, задевает стол, книги с тихим шорохом съезжают в сторону. Рюкзак всё же остаётся лежать где-то позади.       — Чёрт…       Глухо. Сквозь зубы.       Мысли не собираются. Лезут обрывками. Слишком быстро.       Это ничего не значит.       Просто привычка.       Просто Уилл.       Имя цепляет.       Слишком легко.       Слишком…       Он резко мотает головой.       Нет.       Нет, это бред.       Он делает круг по комнате, ещё один — шаги становятся быстрее, неровнее, будто если остановиться, всё это догонит.       И догонит.       Он знает.       Майк останавливается у кровати, упирается руками в матрас, сгибается.       Дышит. Резко. Сбито.       — Да что это…       Слова обрываются.       Потому что в тишине мысль возвращается.       Если это правда…       Он зажмуривается. Сильно.       Пальцы впиваются в ткань.       Если она права…       Грудь стягивает. Сильнее.       Он сглатывает.       — Нет, - тихо.       Он опускается на край кровати, потом сразу поднимается, не выдерживает.       Начинает снова ходить.       Туда.       Обратно.       Туда.       Обратно.       Слишком тесно.       Слишком мало места для всего этого.       Дышит.       Пытается.       Раз. Два. Три.       Как раньше уже не выходит.       Потому что внутри уже сдвинулось.       Уже не слегка. Совсем не немного.       Майк замирает посреди комнаты.       Смотрит в никуда.       И впервые не пытается придумать оправдание.       Майк опускается на пол, подтягивая колени к груди. Дыхание рвётся, сбивается.       Он не двигается.       Слышит каждый вдох. Каждый скрип половиц под ним. Каждый шёпот собственных мыслей — слишком громкий, чтобы его игнорировать.       Он хотел обратного. Искал этому всему опровержение. Думал, что сестра посмеётся, отмахнётся, скажет, что он просто идиот — и так не бывает.       Но почему же она… так легко произнесла это?       Она ведь знала, о чём говорит. Знала, о ком.       Он утыкается лбом в колени, жмурится, старается выровнять дыхание.       Вспоминает, как сжимал этот злосчастный рюкзак — почти до боли, будто тот мог что-то удержать внутри. Переводит на него взгляд. Тянет за лямку. Осторожно, будто там что-то хрупкое.       Открывает.       Достаёт единственное доказательство того, что он всё-таки не сошёл с ума.       Кусочек бумаги. Слишком значимый для чего-то, что когда-то просто оторвали.       Майк вертит его между пальцами. Скотч тихо поскрипывает — и он словно впервые это замечает.       Вглядывается.       Мазки. Разные оттенки зелёного. Знакомые. Слишком знакомые.       Он хмурится, утыкаясь взглядом в стену — и вдруг понимает.       Он уже держал это в руках.       Признание было с ним всё это время. Лежало в ладони, тянулось теплом от самой Калифорнии.       Картина.       Та самая. С рыцарем.       Он шумно выдыхает.       Переворачивает. Читает.       Ещё раз.       И ещё.       Снова.       Не замечает, как его больше не трясёт, как дышать стало легче. Не замечает, как уголки губ медленно ползут вверх.       И вдруг Майк впервые называет это. Тихо. Внутри. Почти осознавая, что боялся лишь самого себя. Кого-то внутри — того, кто не замолкал ни на секунду. Кто царапался изнутри, осуждал, давил, превращал любую мысль в вину.       А думать об этом… не больно.       Не страшно.       Приятно.       Чувствовать это к Уиллу — приятно.       (Он написал то, что я боялся произнести вслух. Я держу это в руках и вдруг всё становится ясным: мой мир раньше кончался там, где начинались его глаза.)       — Чёрт…       Он выдыхает и глупо, по-детски прячет улыбку в ладони. Тихо смеётся — немного нервно, будто сам не верит, что позволяет этому чувству остаться.       Будто это всё — не про него.       Но оно остаётся.       И внезапно начинает расти. Медленно. Неотвратимо. Упирается в рёбра.       Майк резко прижимает ладонь к груди.       Что это?..       Он делает глубокий вдох — но легче не становится.       Наоборот.       Оно распирает. Заполняет каждую пустоту, в которую он так долго старательно не смотрел.       Его слишком много.       Слишком.       Оно просится наружу.       Требует.       Майк никогда такого не чувствовал.       Это пугает.       Но не даёт оторваться.       Он сидит, сгорбившись, слушая, как это чувство двигается внутри него — тяжёлое, тёплое, слишком настоящее. Словно если сейчас встать, сделать резкое движение — оно разольётся, не удержится, выйдет наружу.       И вдруг становится ясно: оно и так не удержится.       Ни в груди. Ни в голове. Ни в этих глупых попытках молчать.       Слишком много.       Слишком долго он это держал.       Сидеть становится невозможно.       Майк подаётся вперёд, утыкается лбом в край кровати, потом резко отстраняется, проводит ладонями по лицу, по волосам — бесполезно, это не помогает собрать себя обратно.       Потому что собирать уже нечего.       Всё расползлось.       Всё вышло наружу — пусть пока только внутри него самого.       И вдруг эта мысль — простая, почти болезненно очевидная — оседает где-то под рёбрами: это не остановится.       Не сегодня. Не завтра.       Ни если он снова сделает вид, что ничего не понял.       Ни если попробует забыть.       Он смотрит на бумагу в руках — потом на стол.       Пауза.       Короткая.       Почти незаметная.       И в ней — решение.       Майк медлит. Секунду. Другую.       Как будто в этой паузе ещё можно отступить.       Но не отступает.       Резко тянется вперёд, почти рывком поднимается с пола, цепляется пальцами за край стола, чтобы не потерять равновесие. Достаёт лист. Ручку.       Садится.       Замирает.       Сердце стучит где-то в горле.       Он смотрит на пустую строку — долго, слишком долго.       И понимает: если он сейчас не напишет — это так и останется внутри. Будет расти. Давить. Рвать изнутри.       Майк не выдержит.       Просто не выдержит.       Рука дрожит, когда он касается бумаги.

«Дорогой Уилл...»

«под латами страх, аккуратно сшитый,

из "можно", "потом" и "не время сейчас" —

я знал, за кого умирать по сюжету,

и всё же ушёл, не дойдя до тебя»