Amor Vincit Omnia / Любовь побеждает всё (редактируется от 11.02.26)

Святочный бал, 4-й курс

Гермиона

— Ну, если тебе это не нравится, ты знаешь, что делать, не так ли? — закричала Гермиона. Её волосы выбились из аккуратной причёски, а лицо исказилось от гнева. — Да неужели? — воскликнул Рон. — И что же я должен делать? — В следующий раз, когда будет бал, пригласи меня сам, а не как запасной вариант, когда других уже нет!       С этими словами Гермиона развернулась на каблуках и вылетела из Большого зала, стараясь не дать предательским слезам упасть на щёки.       Она не будет плакать из-за Рональда Уизли.       А если и придётся — чёрт возьми, он этого не увидит.       Пары, покинувшие бал, всё ещё толпились у выхода, не оставляя тихих уголков для раздумий. Гермиона, не раздумывая, поднялась по лестнице, свернула налево, и смех с разговорами постепенно стихли.       Коридор темнел; завернув за очередной угол и не замечая этого, она оказалась у двери туалета на втором этаже. Туалета Плаксы Миртл.       К счастью, призрака нигде не было видно, и Гермиона сделала глубокий вдох, пытаясь остановить слёзы, всё ещё стекавшие по щекам. Она подошла к раковине, положила на неё обе руки и посмотрела на себя в зеркало.       Ранее этим вечером, разглядывая гладкую, элегантную причёску, которую ей удалось создать — с помощью нескольких чар и немалого количества «Укротителя», — и макияж, нанесённый по инструкциям маггловских журналов, присланных матерью, Гермиона чувствовала гордость. Уверенность.       Это был её шанс показать ученикам Хогвартса, что она — больше, чем курчавый книжный червь, раздражающая их на уроках и проводящая всё время в библиотеке. Она разгладила барвинковое платье и направилась к Большому залу, надеясь, что этот вечер может стать поворотным моментом в её жизни.       И какое-то время всё действительно шло хорошо. Некоторые гости таращились на неё с открытыми ртами, заставляя тревогу приятно щекотать изнутри, но большинство девушек — не слизеринок — отмечали, что она выглядит потрясающе. Виктор заставил её покраснеть, бросив на неё взгляд и тихо сказав: — Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, Гермиона.       Рон и Гарри выглядели ошарашенными.       Это добавило ей уверенности. Немного ослабив защиту, она вела себя свободно — почти как дома, среди своих маггловских друзей. Она была так рада танцевать! Скучала по этому с самого первого года в Хогвартсе. Возможность кружиться по залу, вращаться, слышать музыку и смеяться волновала её неделями с момента объявления о Святочном бале.       Она танцевала. Смеялась. Наслаждалась каждым мгновением — даже когда заметила, что Драко Малфой смотрит на неё с такой яростью, словно пытается наложить на неё безмолвное невербальное проклятие через весь зал.       Но это не имело значения. Это был её вечер, и никто не собирался его испортить.       Виктор оказался приятной компанией: тихий, но настоящий джентльмен, а взгляды старших девушек на него давали Гермионе понять, что он производит впечатление. Она и сама не могла понять, чем он так привлекателен: слишком широкий, слегка неуклюжий — но сегодня это не имело значения.       Она чувствовала себя свободной. По-настоящему счастливой — впервые с того момента, как имя Гарри вылетело из чёртова Кубка.       А потом всё рухнуло.       Благодаря Рону Уизли.       Глядя на своё залитое слезами лицо, смазанный макияж и выбившиеся пряди, она вспомнила строчку Роберта Фроста: Ничто золотое не может длиться вечно.       Гермиона безрадостно усмехнулась. Кого она обманывала, пытаясь изменить то, как её здесь воспринимают? Насколько глупо было надевать это платье, выпрямлять волосы, красить лицо? Она выглядела смехотворно.       В приступе разочарования Гермиона повернула краны раковины, плеснула холодной водой в лицо и начала тереть его руками, отчаянно пытаясь смыть остатки этого вечера. — Какого чёрта ты делаешь, Грейнджер?       В долю секунды Гермиона подпрыгнула почти на фут, резко обернулась и выхватила палочку из потайного кармана платья. Этот тон… он был единственным в Хогвартсе, способным звучать так — ядовито и аристократично одновременно. — Какого чёрта ты делаешь, Малфой? — выпалила она. — Это девичий туалет!       Он скривился. — Ну, Грейнджер, я проходил мимо и услышал отвратительный звук, доносящийся из этой комнаты. Подумал, что сюда пробрался ещё один тролль… Похоже, не так уж и ошибся. Он наклонил голову, разглядывая её с кривой, оценивающей усмешкой.       Не сегодня. Гермиона была на пределе — и вполне справлялась сама. Ей не нужен был Малфой, чтобы вмешиваться.       Она шагнула к нему, палочка наготове, глаза пылали. — Знаешь что, Малфой? — её голос стал тихим, почти смертельным. — Говори обо мне что хочешь. Ты ничего обо мне не знаешь, и твоё мнение стоит меньше, чем ничего. Но я знаю тебя, Драко Малфой. Ты — печальный маленький мальчик, воспитанный в ненависти. Ты относишься к другим, как к мусору. Знаешь что? Мусор — это ты. Одинокий, злой, напуганный, выросший среди фанатиков, настолько одержимых чистотой своей крови, что, смею предположить, у них никогда не нашлось и секунды, чтобы проявить к тебе хоть каплю любви. Мне жаль тебя.       Гермиона заметила, как на мгновение треснула маска его высокомерия, прежде чем он снова натянул её на лицо. — Как ты смеешь со мной говорить…       Она перебила его; голос с каждым словом набирал силу: — Чего ты этим добиваешься? Этим глупым, прозрачным спектаклем, который разыгрываешь день за днём? Чего ты хочешь? Власти? — она коротко, почти истерично усмехнулась. — Ни малейшего шанса. Диктаторы, одержимые контролем, всегда падают в конце. Нет… не власть. Друзей? Уважения? — голос Гермионы дрогнул, но не сломался. — Оглянись вокруг. Ты правда думаешь, что Крэбб и Гойл — твои друзья? Это и есть то уважение, которого ты хочешь? Потому что я скажу тебе прямо: за пределами твоего жалкого фан-клуба тебя не уважает никто. Никто. Если бы ты действительно хотел уважения, ты бы не вёл себя так. Не был бы отвратительным, жестоким, холодным. Не ненавидел бы людей без причины. Почему ты ненавидишь меня, Драко? Что я тебе сделала? Почему это должна быть я? Почему ты не можешь просто… оставить меня в покое?!       Гермиона не знала, в какой момент начала кричать, когда слёзы вновь потекли по щекам и как она оказалась всего в футе от него. Всё, что она осознавала, — она стояла перед Драко, глядя в его безумные серебристые глаза, и видела, как по его лицу скользят страх, ненависть, ярость и… беспокойство? — Ну что?! — безрассудно выкрикнула она. — Я… ты… ты не… это… абсурд… я не обязан тебе ничего объяснять! — он отшатнулся. — Отвали.       И с этими словами он развернулся и вышел из туалета.       Гермиона была далека от завершения.       Она распахнула дверь и бросилась следом. Его спина всё ещё была к ней обращена, когда он быстрым шагом шёл по коридору. В ярости она взмахнула палочкой в сторону, чуть левее его плеча, выпуская россыпь алых искр.       Он резко обернулся. Глаза распахнулись, палочка уже была в руке. — О нет, нет, — процедила Гермиона. — Ты начал это. Теперь закончи, чёрт возьми. Ответь мне, трус!       Их палочки одновременно поднялись.       Сознание Гермионы опустело, оставив лишь чистый, обжигающий инстинкт. Она собиралась дуэлировать с Драко Малфоем посреди коридора второго этажа — и в этот момент её это ничуть не пугало. — Не смей никогда бросать мне вызов снова, ты грязная маленькая…       Она отвела палочку назад; заклинание уже было на кончике языка, когда коридор разрезал громкий, резкий голос: — МИСТЕР МАЛФОЙ! МИСС ГРЕЙНДЖЕР! Немедленно опустите палочки!       Оба вздрогнули.       В конце коридора появился профессор Флитвик — с таким ошеломлённым выражением лица, что он почти бежал, передвигаясь куда быстрее, чем Гермиона считала возможным. — Я… я не могу поверить своим глазам! — возмущённо выпалил он. — Мои два самых ярких ученика дуэлируют в коридорах Хогвартса! Один выкрикивает отвратительные оскорбления, другая готова наложить сглаз! За все мои годы преподавания я бы… — Он начал это! — резко перебил Драко. — Она начала! — выкрикнула Гермиона.       На мгновение они уставились друг на друга, прежде чем снова разразилась крикливая перепалка — каждый пытался перекричать другого, убеждая профессора в своей правоте. — Хватит!       Флитвик взмахнул палочкой, и их голоса мгновенно заглохли. В наступившей тишине двое подростков тяжело дышали — раскрасневшиеся, злые, испепеляя друг друга взглядами. — Этого более чем достаточно, — строго сказал профессор. — Студенты Гриффиндора и Слизерина соперничают уже много лет, но это… — он обвёл их взглядом, — зашло слишком далеко. Вы все ведьмы и волшебники, равные во всех отношениях. Если вы не способны отбросить мелкие разногласия и признать друг друга союзниками, вас ждёт жизнь, полная раздоров и конфликтов. Полагаю, неделя наказаний поможет вам это осознать.       Гермиона, всё ещё не находя слов, широко раскрыла глаза. За всё время в Хогвартсе она получала наказание лишь однажды — на первом курсе. Сердце бешено застучало; страх медленно поднимался внутри, и её взгляд скользнул к Драко. Его лицо отражало то же потрясение. — Вы явитесь в мой класс в три часа дня в понедельник. Я ясно выразился?       Оба неохотно кивнули. — Прекрасно. А теперь покиньте это место и немедленно вернитесь в свои общежития. Если я услышу между вами хоть слово — месяц наказаний, и я лично обращусь к вашим деканам.       Гермиона опустила глаза, ощущая укол раскаяния и уже представляя, что скажет профессор Макгонагалл. Флитвик вернул им голоса и указал на противоположные концы коридора.       Они шли молча, бок о бок, до самого перекрёстка, где им пришлось разойтись в разные стороны. В одно и то же мгновение оба обернулись, бросив последний взгляд.       Гермиона увидела на лице Драко тот же яростный огонь, который пылал в ней самой.       Без слов они отвернулись и ушли прочь.

Драко

      Почему ты ненавидишь меня, Драко?       Эти слова — в сочетании с опустошённым выражением на залитом слёзами лице Гермионы — преследовали его, когда он вернулся в общежитие и переоделся ко сну. Его поразило и другое: это был первый раз, когда она назвала его по имени.       С занавесями, надёжно задернутыми вокруг кровати, он лежал, глядя в темноту, и пытался найти ответ.       Почему он ненавидел Гермиону Грейнджер?       Потому что она грязнокровка.       Голос в его голове звучал пугающе знакомо — почти в точности как голос отца. Голос Люциуса, который поднимал на него руку, когда Драко было шесть, и не раз направлял её на мать. Люциус ненавидел всех, кто не был чистокровным волшебником. Нет — точнее, он ненавидел всех, кто не принадлежал к Священной Двадцать Восьмёрке и не присягнул Тёмному Лорду.       Драко всегда принимал это как непреложный факт. Но сейчас, сидя в темноте наедине с собственными мыслями, он впервые задумался: действительно ли он сам в это верил?       До того момента, как кто-то сообщил ему, что Гермиона Грейнджер — маглорождённая, он и понятия не имел. Вопреки тому, чему учил отец, она никогда не выглядела «иначе»: всегда собранная, аккуратная, безупречная. Она никогда не казалась грязной — и никто, даже Драко, не мог назвать её кем-то меньшим, чем блестящей.       Чем дольше он размышлял об этом, тем труднее становилось оправдывать свою ненависть. Потому что она невыносимая всезнайка.       Да, она обожала первой поднимать руку на уроках. Но если быть честным с самим собой, Драко делал ровно то же самое. Разница была лишь в том, что он не вибрировал от восторга каждый раз, когда знал ответ. И к тому же она не разгуливала по замку, поправляя окружающих; чаще всего он видел её в укромном углу библиотеки — тихую, сосредоточенную, утонувшую в книгах.       Потому что она лучшая подруга Гарри Поттера.       Вот теперь — причина, на которую можно было опереться.       Поттер всё время играл роль героя, едва не убивая себя и других, а потом каким-то образом уходил от наказания под покровительством Дамблдора. Он был заклятым врагом Драко. И Поттер не скрывал взаимной неприязни: исключение из школы не раз маячило на горизонте, а открытое презрение чувствовалось по всему Хогвартсу.       Если Поттер ненавидел Драко, а Драко был уверен, что ненавидит Поттера в ответ, значит, друзья Поттера автоматически становились его врагами. И, следовательно, Драко считал себя вправе ненавидеть их тоже.       Удовлетворённый этой логикой, он наконец перевернулся на бок и закрыл глаза. Но прежде чем сон успел завладеть им, вопрос снова всплыл в сознании — тихий, упрямый, неотвязный:       Что Гермиона Грейнджер когда-либо сделала, чтобы заставить его думать, будто она его ненавидит?       Если не считать того удара после того, как он назвал её грязнокровкой на третьем курсе…       Ответ оказался пугающе простым.       Ничего.       Она не сделала ничего.

***

      Два дня спустя, после окончания рождественских каникул и аккуратно убранной кучи подарков от матери, Драко с явной неохотой направился к кабинету чар на третьем этаже — за несколько минут до трёх. Он прихватил перья и пергамент на случай, если Флитвик решит задать строчки, а также сумку с домашними заданиями, оставшимися после праздников, которые он, возможно, сумеет доделать, если выдастся свободное время.       Завернув за угол, он заметил Гермиону, прислонившуюся к стене. На ней были те самые нелепые маггловские джинсы и свитер семьи Уизли, который сразу выдавал её происхождение, и она нетерпеливо постукивала носком ботинка по каменному полу. Услышав его шаги, Гермиона резко повернула голову, сузила глаза и тут же отвернулась, демонстративно делая вид, будто его вовсе не существует.       Драко закатил глаза и встал у стены в десяти футах от неё, приняв столь же отстранённую позу и ожидая появления Флитвика.       Ровно в три дверь кабинета распахнулась, и наружу вышел крошечный волшебник с неожиданно широкой улыбкой. Драко невольно напрягся. Почему, чёрт возьми, он так доволен? — Мистер Малфой, мисс Грейнджер, пунктуальны как всегда! — радостно воскликнул Флитвик. — Прошу, проходите, проходите. Надеюсь, ваши рождественские каникулы прошли спокойно.       С появлением профессора поведение Гермионы заметно изменилось. В отличие от сцены после Святочного бала, сейчас она явно держала себя в руках, тщательно контролируя эмоции и намеренно сохраняя безупречно вежливый тон. Она быстро вошла в кабинет и направилась к парте в первом ряду. Драко не спеша последовал за ней.       Гермиона тут же начала доставать пергамент и перо, очевидно ожидая привычного наказания, но Флитвик поднял руку, мягко останавливая её. — О нет, мисс Грейнджер, они вам сегодня не понадобятся, — хихикнул он, словно она только что рассказала ему особенно удачную шутку.       Гермиона нахмурилась в замешательстве; Драко поймал себя на том, что повторяет её выражение. Не обращая внимания на их взгляды, профессор хлопнул в ладоши и продолжил: — Ну что ж! Как вы, без сомнения, помните, я говорил, что хочу использовать это наказание как возможность для вас лучше узнать друг друга и попытаться навести мост между вашими факультетами. Уверен, в конечном итоге вы обнаружите, что отличаетесь друг от друга куда меньше, чем вам кажется.       Драко недоверчиво скривился. Заметив это, Флитвик лишь медленно улыбнулся ещё шире — с таким видом, словно давно и с особым удовольствием ожидал именно такой реакции. — Ах, видите, мистер Малфой, именно поэтому я и разработал для вас особый план на эту неделю. Никаких строчек, никакой дополнительной домашней работы. На самом деле… — лёгким взмахом палочки Флитвик отправил школьную сумку Гермионы в шкаф у дальнего конца класса, а прежде чем Драко успел среагировать, его собственная сумка соскользнула с плеча и приземлилась рядом. — Вам не понадобятся ни книги, ни пергамент, пока вы находитесь в этой комнате. Более того, любые попытки принести их сюда будут мгновенно пресечены и отправлены в шкаф, откуда вы сможете забрать вещи только в конце каждого вечера.       Он сделал короткую паузу и продолжил — с лёгкой, почти радостной интонацией: — В течение следующих пяти дней я ожидаю, что вы будете использовать это время, чтобы разговаривать друг с другом, узнавать друг друга и постепенно понимать силу дружбы. Вам разрешены только палочки, и прежде чем у кого-либо появятся особенно «светлые идеи», — Флитвик многозначительно взглянул на Драко, — я наложил защиту на эту комнату: ни наступательных, ни защитных чар. Двери будут автоматически открываться в шесть часов вечера, после чего вы свободны уйти. В конце недели я ожидаю, что вы сможете назвать как минимум пять фактов из жизни друг друга и объяснить, в чём вы похожи. Задание понятно?       Драко остолбенел. Гермионе, в отличие от него, всё же удалось найти голос: — Сэр… вы хотите, чтобы мы просто… разговаривали друг с другом? — неуверенно переспросила она. — И нам… не разрешены никакие книги? — голос прозвучал почти умоляюще. — Совершенно верно, мисс Грейнджер. — Флитвик удовлетворённо кивнул. — А теперь, если вы меня извините, мне пора. Я буду ждать вас здесь ровно в три часа каждый день на протяжении этой недели. Используйте время с пользой.       С этими словами профессор исчез, и защитные чары мягко сомкнулись вокруг комнаты. Несколько мгновений они стояли молча, ошеломлённые случившимся.       Драко решил первым нарушить тишину: — Ну что ж, Грейнджер… — протянул он. — Скажи мне свой любимый цвет или что-то в этом роде. Бордовый, полагаю.       Голова Гермионы резко дёрнулась в его сторону; ярость читалась в каждом сантиметре её лица. Через секунду она почти зарычала от бессилия, затем отвернулась, подошла к окну и с помощью палочки вызвала удобное сиденье. Подтянув колени к груди, она уставилась наружу, полностью игнорируя его присутствие. — Прекрасно, — пробормотал Драко себе под нос. — Это обещает быть очень весело.       Более двух часов они не произнесли ни слова. Драко устроился за партой у передней части класса, а Гермиона так и осталась свернувшейся у окна, отрабатывая движения палочкой и мелкие чары. Он же всё это время наблюдал за ней — против собственной воли.       Когда очередная попытка её заклинания расширения снова не удалась, Драко наконец не выдержал: — У тебя неправильное финальное движение палочкой, — сказал он. — Поверни запястье против часовой стрелки.       Она даже не повернула головы: — Это именно то, что я делаю, Малфой. Перестань пялиться. — Я не пялюсь, Грейнджер. С какой стати мне это делать?       На этот раз она повернулась к нему. На губах появилась едва заметная ухмылка, а медово-карие глаза впились в него, словно сканируя. — Ты пялишься на меня всё время, Малфой.       Старательно сохраняя нейтральное выражение лица, он ответил: — Ты сумасшедшая.       Она улыбнулась ещё шире. — Правда? Тогда, наверное, все на Святочном балу тоже были сумасшедшими. Мы все видели, как ты пялился на меня той ночью. Так что скажи — что же во мне было таким завораживающим?       Драко судорожно попытался придумать оправдание, но её взгляд поймал его с поличным. Внутри что-то щёлкнуло; он понял, что дальше юлить бессмысленно. — Если хочешь знать, Грейнджер… — протянул он, — я пытался понять, как человек вроде тебя выучил столько волшебных танцев. Тебе кто-то давал уроки или ты, как обычно, всё вычитала из книг?       Он старался говорить презрительно, но любопытство слишком явно проступало сквозь тон.       К его удивлению, лицо Гермионы не исказилось ни гневом, ни обидой. Она смотрела на него так, будто он был особенно сложной задачей по арифмантике. Мгновение спустя в её взгляде мелькнуло нечто мягкое — почти жалость. — Ты правда думаешь, что это были волшебные танцы? — тихо спросила она, без обвинения. — Конечно, волшебные, Грейнджер. Каждый чистокровный ребёнок учит их к десяти годам.       Она продолжала смотреть на него внимательно, не отводя взгляда, и Драко неожиданно заметил золотистые вкрапления в её глазах. Затем что-то изменилось в выражении её лица, и она молча кивнула, словно приняв решение.       Гермиона поднялась, подошла к столу Флитвика, взяла деревянную коробку с чернильницами и, пробормотав заклинание, превратила её в проигрыватель. Повернувшись к Драко, она снова пронзила его взглядом: — Встань. Сбитый с толку, он подчинился почти сразу.       Ещё один взмах палочки — и парты плавно разъехались к стенам, освобождая пространство между ними. — Полагаю, Малфой, — произнесла Гермиона ровно, — как хороший чистокровный ребёнок, ты знаешь эти волшебные танцы наизусть?       Он кивнул, всё ещё не до конца понимая, к чему она ведёт.       Она шагнула к нему. Инстинктивно он отступил назад.       Гермиона закатила глаза. — Честно, Драко… ты правда так меня боишься? Думаешь, моя маггловская кровь может тебя «заразить», если мы будем стоять слишком близко? — Что? Я… — он запнулся. — Что ты вообще хочешь, чтобы я сделал?       Теперь он выглядел совершенно растерянным. — Назови волшебный танец. Любой.       Он наклонил голову, внимательно разглядывая её. — Просто назови, Драко.       Не раздумывая ни секунды, он выпалил: — Бельгийский вальс.       Это был первый танец, который пришёл ему в голову, — и один из самых редких. На его освоение у Драко ушло почти полгода: наставница методично колола его деревянной палкой по голеням за каждый неверный шаг.       Искра волнения мелькнула на лице Гермионы, когда она кивнула и вновь шагнула к нему. Обернувшись к проигрывателю, она взмахнула палочкой — и комнату заполнила музыка. — Ну что, ты ведёшь, или предпочитаешь, чтобы это сделала я? — она протянула руки.       Драко подумал, что это сон. Самая странная ситуация в его жизни — и всё же он подчинился. Почти автоматически он шагнул вперёд, взял её левую руку и положил вторую на талию, в то время как Гермиона легко коснулась его плеча.       По позвоночнику пробежала дрожь — словно разряд электричества. Он никогда не испытывал ничего подобного и на мгновение замер. Гермиона тоже широко раскрыла глаза.       Драко резко встряхнул головой, приводя себя в порядок, и, как истинный аристократ, начал сложную последовательность шагов.       Гермиона следовала за ним безупречно.       До первого вращения он даже не осознавал происходящего. Танцор на балу? Нет — этот танец не исполнялся на Святочном балу: слишком сложный, слишком требовательный. И всё же она знала его наизусть и исполняла с такой лёгкостью, что Драко впервые понял: Гермиона может быть грациознее любой чистокровной ведьмы, с которой ему доводилось танцевать.       Её лицо смягчилось, а на его собственном постепенно проступила непрошеная улыбка. После очередного поворота Гермиона заговорила: — Я всю жизнь занималась в маггловской танцевальной студии в Лондоне. Там всех — независимо от специализации — учили бальным танцам с двенадцати лет. Так я и выучила их все. Потому что это не волшебные танцы, Драко. Их создали магглы.       Драко на мгновение сбился с шага. Это не могло быть правдой. Волшебные и маггловские танцы совпадали? Как? И всё же он продолжал двигаться вместе с ней.       Гермиона усмехнулась: — Я вижу, как ты пытаешься это осмыслить. Я не лгу, Драко. Зачем мне это? — её голос был лёгким, почти дразнящим, но стоило ей снова взглянуть ему в глаза, как напряжение в комнате заметно выросло. — Я… я не понимаю… — выдохнул он.       Она улыбнулась печально: — Конечно, не понимаешь. Тебя учили верить, что маглы хуже волшебников. Грязные, необразованные. А если я скажу тебе, что это неправда? Что у магглов есть такая же культура, искусство и изобретательность, как у нас? Что их общество работает по тем же принципам — просто без магии?       Драко не знал, что ответить. Он даже не представлял, с чего начать.       Музыка внезапно оборвалась, и они остановились. Но Гермиона не отвела взгляд, и Драко почувствовал, как сердце начинает биться быстрее.       Защитные чары комнаты погасли — их наказание подошло к концу.       Гермиона мягко убрала руки, отступила к столу, собрала сумку и направилась к выходу. — Подумай об этом, Драко, — сказала она, не оборачиваясь. — Может быть, моя кровь не так уж отличается от твоей.       Она повернула ручку и молча вышла.       Драко остался стоять на месте, пока шум учеников, спешащих на ужин, не вернул его в реальность.       Что, чёрт возьми, только что произошло?

Гермиона

      В ту же секунду, как дверь кабинета Флитвика закрылась за её спиной, Гермиона сорвалась с места и побежала. Она мчалась по коридору в противоположную сторону замка, не оглядываясь, пока не убедилась, что за ней никто не следует. Остановилась она лишь тогда, когда заметила небольшой альков, прикрытый гобеленом, — достаточно укромный, чтобы спрятаться.       Дыхание сбилось, сердце колотилось так, будто готово было вырваться из груди.       И это было вовсе не из-за бега.       Она опустила взгляд на руку — ту самую, которую Малфой держал, когда они танцевали. Кожу словно жгло изнутри. Она всё ещё ощущала его прикосновение: мягкость ладони, длинные пальцы, сомкнувшиеся вокруг её руки, тепло, оставшееся на талии. В голове закружилось, мысли понеслись быстрее, чем она успела отдышаться.       Гермиона не понимала, как это вообще произошло.       Ещё минуту назад она была твёрдо уверена, что не станет разговаривать с Малфоем — ни три часа, ни всю неделю. Она собиралась молчать, считать минуты, придумать какой-нибудь формальный план к пятнице, когда Флитвик будет их проверять. Она точно не ожидала, что Малфой заговорит с ней… и уж тем более — не с насмешкой, не с ядом, а с искренним любопытством.       Он спрашивал о танцах. Говорил спокойно, без злобы. Его интерес был чистым — почти наивным. И это сбивало с толку. Решение показать ему, что она умеет танцевать, было импульсивным, необдуманным, словно кто-то другой на мгновение перехватил контроль над её телом.       Лишь за секунду до того, как его рука коснулась её, она осознала, что это случится. Драко Малфой. Он никогда прежде не прикасался к ней. Единственный раз, когда их руки почти соприкоснулись, был на третьем курсе — в тот самый момент, когда она ударила его. Но это… это было совершенно иным.       Когда их ладони встретились, по телу пробежал разряд — резкий, всеохватывающий.       Она видела его глаза: серебряные, напряжённые, слишком внимательные. Он тоже что-то почувствовал. Что именно — она не могла сказать, но это точно не было отвращением. Когда музыка смолкла и они остались стоять лицом к лицу, внутри неё что-то сдвинулось. Тонко, но необратимо.       И это пугало её.       Она не хотела в этом признаваться. Поэтому и бежала через весь замок, надеясь оставить эти мысли позади. Но теперь, стоя в тени гобелена с изображением монахинь, защищающих реликвии, она больше не могла притворяться.       Истина была слишком ясной, чтобы её игнорировать.       Гермиона Грейнджер испытывала влечение к Драко Малфою.       Гермиона провела следующие двадцать четыре часа, отчаянно пытаясь доказать себе, что сделала ошибочный вывод.       Она снова и снова перебирала все ужасные вещи, которые он когда-либо делал ей: его высокомерные взгляды, насмешки, слово «грязнокровка», брошенное с такой лёгкостью, будто оно ничего не значило. Конечно, она не могла испытывать влечение к человеку, который считал её недостойной даже минимального равенства в этом мире.       Но разве она не понимала, что всё это — следствие воспитания? Разве он не был продуктом того, чему его научили родители? И разве сама она не верила в это?       Да. Верила.       Это не оправдывало его поступков — но и не означало, что он не способен увидеть правду и сделать собственный выбор. Было несправедливо судить человека исключительно по семье, в которой он вырос.       Когда её предательский разум разрушил и этот аргумент, она перешла к следующему. Рон.       Он должен был быть безопасным выбором. Правильным. Она видела это на лицах всей семьи Уизли, читала в выражении Гарри, слышала достаточно от Парвати и Лаванды, чтобы понимать: все ожидали, что рано или поздно они окажутся вместе. Это казалось почти неизбежным.       Но действительно ли это было тем, чего она хотела?       Рон был вспыльчивым, часто неразумным, а временами — откровенно жестоким. Что у них было общего, кроме дружбы и череды травматичных событий последних лет? Он ненавидел школу, ненавидел домашние задания, и Гермиона с трудом могла вспомнить хоть один случай, когда он добровольно открывал книгу, не требовавшуюся для занятий.       А Малфой…       Малфой был другим.       Второй в классе. Всегда рядом. Любознательный, сосредоточенный. Она видела его в библиотеке почти так же часто, как и себя. Более того — она злилась, когда он брал одну из её любимых книг, и могла раздражаться днями, ожидая, когда сможет снова взять её с полки.       Но даже если Рон не вызывал в ней страсти, это не означало, что Малфой был единственной альтернативой.       В тот день она встретилась с Виктором у края Чёрного озера. Они гуляли под уединённым деревом, целовались — по меньшей мере пятнадцать минут. И всё же, как бы она ни старалась сосредоточиться на нём, её мысли снова и снова возвращались к Малфою.       К его рукам.       К его прикосновению.       Кожа Драко была мягче.       Насколько мягкими могли быть его губы?       Каково это — снова чувствовать его пальцы, сомкнувшиеся вокруг её ладони?       Мысли стали слишком навязчивыми.       Гермиона резко отстранилась, прервала поцелуй с Виктором и почти бегом вернулась в замок, чтобы плеснуть холодной водой на лицо.       И вот теперь она снова сидела в кабинете Флитвика — свернувшись в созданном чарами кресле у окна, отчаянно пытаясь либо избегать взгляда Драко, либо найти безопасную тему для разговора, которая уберегла бы их обоих от беды.       Прошло девяносто минут.       Они не произнесли ни слова.       Зато Драко смотрел на неё открыто — не скрывая эмоций, которые мелькали на его лице одна за другой. — Все магглы действительно умеют танцевать бальные танцы? — спросил он таким невинным тоном, что Гермиона едва не рассмеялась.       Снисходительно улыбнувшись, она покачала головой: — Нет. И если Святочный бал был каким-то показателем, то, похоже, не все волшебники умеют танцевать бальные танцы тоже, — она приподняла бровь.       Он тихо рассмеялся: — Поймала, Грейнджер. Но ты сама часто танцуешь? Ты ходишь на маггловские вечеринки, где это требуется? — Раньше ходила. Но нет, сейчас я не провожу много времени, танцуя бальные танцы. Я просто… умею это делать. — Потому что твоя танцевальная труппа требовала, чтобы ты научилась? — Ммм. Это был единственный способ остаться в составе. И я не собиралась тратить одиннадцать лет, занимаясь балетом по четыре часа в день, чтобы потом вылететь из-за нежелания учить вальс.       Его брови удивлённо приподнялись: — У магглов есть балет?       На этот раз она не удержалась и рассмеялась: — Да, Малфой, у магглов есть балет. И не только он — у них множество форм танца. Даже больше, чем у волшебников, если мои исследования верны. — И ты… балерина?       Она кивнула. Фирменная ухмылка Малфоя расползлась по его лицу — на этот раз без тени злобы. — Буду честен, Грейнджер, я никогда бы не подумал, что ты балерина.       Гермиона посерьёзнела и внимательно посмотрела ему в глаза: — Ты не знаешь меня, Драко. Большинство людей здесь не знают, — она обвела взглядом стены замка.       Он не отвёл глаз. — То же самое, Грейнджер. То же самое, — его голос прозвучал почти тоскливо.       Возможно, это был его тон.       А может — эти серебряные глаза, похожие на жидкую ртуть.       Как бы то ни было, в следующий миг Гермиона спрыгнула со своего места, подошла к парте Драко и протянула руку: — Привет. Я Гермиона Грейнджер. Приятно познакомиться.       Он смотрел на неё, словно окаменев, не меньше тридцати секунд. Затем фыркнул, рассмеялся и поднялся, сжав её ладонь.       Разряд прошёл прямо к её сердцу. — Приятно познакомиться, Грейнджер. Я Драко Малфой. — Знаешь, — мягко сказала она, — это не убьёт тебя, если ты начнёшь называть меня Гермионой, Драко.       Он закатил глаза, но в выражении лица сквозил юмор: — Я не так в этом уверен, Гермиона.       Она улыбнулась — по-настоящему. Без путаницы, без тревоги. Просто позволяя себе насладиться моментом. И тем, что он всё ещё держал её руку.       Вскоре они разошлись, и разговор перетёк в более спокойное русло. Драко начал расспрашивать её о жизни до Хогвартса, о том, каково это — расти маглом. Она рассказала, что её родители — дантисты, и с нескрываемым удовольствием наблюдала, как на его лице проступает откровенный ужас, когда объясняла, что иногда им приходилось вырывать пациентам зубы до того, как те засыпали.       Понадобилось несколько минут, прежде чем Драко пришёл в себя. Затем он рассказал, как в семь лет тайком пробрался в сады за Малфой-мэнором, чтобы испытать новую метлу, но через несколько секунд после взлёта рухнул на землю и выбил один из передних зубов. Он шёл домой, прижимая руку к кровоточащему рту, пока мать в панике пыталась наложить заклинание, чтобы отрастить зуб. Тот светился ядовито-оранжевым ещё две недели, прежде чем специалист из Святого Мунго наконец всё исправил.       В тот вечер Гермиона покидала класс с улыбкой, осознавая, что теперь Драко знает о её жизни больше, чем кто-либо в Хогвартсе — даже Рон или Гарри.       На следующий день она наконец решилась задать вопрос, который мучил её годами. Драко сидел напротив, полностью сосредоточенный на ней. Когда ещё выпадет такой шанс?       Прошёл почти час их очередного «наказания», прежде чем она глубоко вдохнула: — Могу я задать тебе вопрос, Драко? Он ухмыльнулся — на этот раз добродушно: — Разве мы не этим сейчас занимаемся, Гермиона? — Ну… просто… — она начала теребить край свитера, опуская взгляд. — Выкладывай, Грейнджер. Где твоя гриффиндорская храбрость?       Она подняла голову — словно иного выбора у неё не осталось — и встретилась с его глазами цвета грозовых туч: — Когда ты говоришь «грязнокровка», — его глаза расширились, в них мелькнули страх и даже стыд, — не только ты, я имею в виду вообще… ты действительно веришь, что моя кровь грязная?       Драко смотрел на неё, не моргая, целую минуту. Затем глубоко вдохнул и закрыл глаза. — Гермиона, я… — Я не пытаюсь загнать тебя в ловушку, — быстро сказала она. — И не обвиняю. Я просто хочу знать. У меня не так много возможностей спросить кого-то, кто способен ответить честно. И… девиз твоей семьи — Sanctimonia Vincit Semper. Я подумала, что если и спрашивать, то чистокровного члена Священной Двадцать Восьмёрки, чей фамильный девиз означает чистота всегда побеждает.       Драко сложил руки на парте и опустил взгляд, нервно сжимая и разжимая пальцы.       Затем провёл рукой по идеально уложенным волосам. Гермиона поймала себя на мысли, что никогда прежде не видела его не собранным — и что слегка растрёпанные волосы делают его пугающе привлекательным. — Да, — произнёс он почти шёпотом, так тихо, что ей пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Мой отец говорил, что у любого за пределами чистокровной линии кровь буквально грязная. Что маглорождённые смешали её с настоящей грязью. Что они украли магию у истинных волшебников… и что внедрение магического ядра превратило их кровь в токсичный яд.       Он едва выговорил последние слова, не поднимая головы.       Правда была шокирующей. Но для Гермионы — неожиданно удобной. С ней можно было спорить. Это было проще, чем бороться с абстрактной верой в то, что само её существование «оскверняет» магический мир.       Она выхватила палочку и повернула левую руку ладонью вверх. Направив на неё палочку, прошептала режущее заклинание.       Драко вздрогнул, услышав слова. В его взгляде вспыхнул ужас — словно она собиралась напасть. Но когда он понял, что палочка направлена на её собственную руку, кровь отлила от его лица.       На ладони Гермионы появился порез, и ярко-красная кровь начала собираться в нём. Она протянула руку к Драко, который застыл, не в силах пошевелиться. — Выглядит так же, как твоя?       Его взгляд метался между её лицом и ладонью. Сначала — шок. Потом — осознание.       Медленно он протянул обе руки и осторожно обхватил её ладонь. Большие пальцы скользнули вдоль краёв пореза.       Гермиона перехватила дыхание, когда он поднял взгляд. Его глаза были переполнены эмоциями, и единственная слеза сорвалась, упав прямо в кровь на её ладони. — Мне жаль, Гермиона… — шептал он. — Мне так, так жаль.       Левой рукой он всё ещё держал её ладонь, а правой провёл по её щеке, стирая слезу, о существовании которой она даже не подозревала.       Он отпустил её руку, взял палочку и, бормоча исцеляющее заклинание, закрыл порез. Несколько мгновений они сидели молча, пока Гермиона не почувствовала, как защита комнаты отключается. Она начала подниматься, но Драко сжал её руку крепче. — Фамильный склеп Малфоев находится на территории мэнора, — сказал он. — Каждый Малфой похоронен там, начиная с двенадцатого века. Девиз Sanctimonia Vincit Semper высечен над дверью. Но один из моих предков добавил под ним ещё одну строку: Amor Vincit Omnia.       Гермиона широко раскрыла глаза. — Любовь побеждает всё? — Да, — кивнул он. — Он вложил столько магии в резьбу, что её невозможно удалить. Она смотрела на него, ошеломлённая. — Вау… — только и смогла выдохнуть она. — Никто за пределами семьи не знает об этом, — продолжил он. — Все слишком горды, чтобы признать, что кто-то из нас пытался что-то изменить. Но я… я хотел, чтобы ты знала: мы не все плохие, Гермиона.       Её сердце будто рассыпалось на тысячи осколков.       Она повернула ладонь в его руке, крепко сжала её и, собрав всю смелость, о существовании которой даже не подозревала, оставила поцелуй прямо в центре его ладони.       Освободив пальцы, она поднялась. — Я не думаю, что ты плохой, Драко.       В ту ночь Гермиона заснула, прижимая пальцы к губам, стараясь запомнить ощущение его кожи.

Драко

      Драко не помнил, как вернулся в подземелья той ночью. В его голове плавало так много мыслей, что даже лёжа в кровати, с закрытыми занавесками и заклинанием тишины, он чувствовал, будто весь замок слышит всё, о чём он думает.       В тот момент, когда Гермиона показала ему кровь, текущую из её руки, каждый кирпич системы верований, которую он строил под влиянием отца, рухнул.       Ничего не осталось. Ни намёка на то, что отец был прав. Драко плыл в море, дрейфуя в реальности, что всё, чему его учили, — ложь. Фундаментальные, якобы обязательные убеждения его семьи оказались ложными.       Дело было не только в крови Гермионы. Дело было в ней самой. В доброте, которую она проявляла к нему даже после всего, что он сделал. В том, как она улыбалась, в её спорах с ним об этике трансфигурации магических существ. Гермиона была больше, чем его равная.       И в безопасности своей кровати Драко наконец признал: он знал это уже некоторое время.       Все те моменты, когда он наблюдал за ней на занятиях, следовал в библиотеку или просто смотрел на неё в Большом зале, — он знал, что в ней нет ничего неполноценного. И голос в глубине его головы, который он усердно игнорировал столько лет, вырвался наружу, крича в каждый уголок его разума: Драко Малфой, наследник состояния Малфоев и отпрыск Священной Двадцать Восьмёрки, влюблён в Гермиону Грейнджер.       Как только эта мысль проникла в сознание, его сердце забилось так громко, что он мог слышать кровь, стучащую в ушах. Поднеся пальцы к лицу, он осознал: он улыбался.       Он чуть не упал в обморок, вспоминая, как Гермиона наклонилась и поцеловала тыльную сторону его руки. Когда её губы коснулись его кожи, он почувствовал, будто мчится на метле с бешеной скоростью, одновременно взволнованный и напуганный. Всепоглощающее желание охватило его — притянуть её к себе, удержать, поцеловать её губы, проверить, будут ли они такими же мягкими, как на его ладони, ощутить вкус мёда и лаванды, аромат которых он улавливал последние три дня.       Он поднёс ладони к лицу и рассмеялся.       Что происходит?       Как он до этого дошёл?       И что, чёрт возьми, теперь делать?       Он не хотел терять Гермиону через два дня, когда их наказание закончится, в этом он был уверен. Но как им быть?       Если отец узнает, что Драко хотя бы подружился с маглорождённой, не говоря уже о влюблённости, его немедленно вытащат из Хогвартса и отправят в Дурмстранг, прежде чем он успеет моргнуть.       А Гермиона. Лучшая подруга Гарри Поттера, добрая, щедрая, прекрасная Гермиона. Что подумают её друзья, что подумает весь волшебный мир, если она станет общаться с Драко после всего, что он сделал? Он содрогнулся. Он не мог вынести мысль, что его ошибки и тёмное наследие семьи могут запятнать что-то такое прекрасное.       А если она даже не хочет его? Он позволял себе верить, что хочет — она казалась затронутой так же сильно, как и он, но как быть уверенным?       Драко перевернулся на живот и закричал в подушку. Он не имел ни малейшего представления, что делать. Чем больше думал, тем запутаннее и разочарованнее становился.       В конце концов он принял решение: перестать думать об этом. Во время завтрашнего наказания он просто позволит сердцу вести его.       Это должно сработать.       Три часа дня наступили в четверг, и грандиозный план Драко — позволить сердцу вести себя — теперь казался худшей идеей в его жизни.       Гермиона стояла у окна, нервно дёргая свитер и кусая губу. Он бросил на неё взгляд, и страх охватил его настолько, что всё, что он мог сделать, — это поспешить к своей парте и уставиться на руки.       Минуты тянулись мучительно медленно.       Четыре часа дня. Он ничего не сказал и не осмелился взглянуть на неё, но чувствовал её взгляд на себе.       Пять часов. Он поклялся, что слышал, как она прочистила горло, собираясь что-то сказать, но как только их глаза встретились, смелость Гермионы будто улетучилась, и она снова повернулась к безопасной тишине у окна.       Пять тридцать. Время подходило к концу. Он должен был что-то сделать. Это казалось нелепым, но неизбежным.       Пять сорок пять. Он ощущал себя так, словно медленно марширует на виселицу.       Пять пятьдесят. Он заметил, как Гермиона становится всё более беспокойной, и наконец она издала тихое ворчание и встала. — Драко, мне нужно сказать тебе... — Подожди, Гермиона, пожалуйста. Позволь мне сказать первым. — Он резко встал и повернулся к ней.       Сейчас или никогда. Когда их глаза встретились, и он увидел золотое сияние в её взгляде, внезапно нахлынуло странное спокойствие. Сердце успокоилось, и наконец он нашёл слова, которые должен был произнести. — Я провёл последние четыре года, будучи ничем иным, как ужасным по отношению к тебе, Гермиона. Более чем ужасным. Я ненавидел тебя. Я не думал, что ты заслуживаешь быть в нашем мире. Я даже… боги… желал, чтобы Наследник Слизерина убил тебя на втором курсе. И почему? Почему?! Потому что твои родители маглы? Потому что ты подруга Гарри Поттера? Потому что так сказал мой отец? Всё это — чушь. Больше чем чушь. Я не могу поверить, что думал так. Это… непростительно, Гермиона. Ты должна добиться моего исключения. Мерлин, ты должна отправить меня в Азкабан! Ты не моя равная, Гермиона. Ты настолько лучше, чем я мог бы когда-либо надеяться быть. Ты великолепна. Я никогда не встречал никого столь же потрясающего, умного, доброго, красивого, как ты. Ты поражаешь меня, Гермиона, и мне так, так жаль всё, что я сделал. Если бы я мог вернуть всё назад, я бы вернул, но я не могу. Я буду жить с этим всю оставшуюся жизнь. Но мне нужно, чтобы ты знала: я вижу тебя, Гермиона. Я вижу тебя и то, насколько ты исключительна. И я пойму, если ты больше никогда не захочешь говорить со мной — Салазар знает, ты не должна, — но я эгоист. Мне нужно, чтобы ты знала, как сильно ты мне нравишься. И не просто как друг, Гермиона. Ты мне нравишься. Я хочу быть с тобой. Я хочу спорить с тобой о правах магических существ, обсуждать экспериментальные зелья и руны, хочу, чтобы ты научила меня маггловскому искусству, автомобилям, телевидению… и, боги, Гермиона, я так отчаянно хочу поцеловать тебя. Мне нужно, чтобы ты это знала, прежде чем будет слишком поздно.       Он глубоко вдохнул, впервые за несколько минут втянув воздух в лёгкие.       Драко был так сосредоточен на её глазах, что не заметил эмоций, охвативших лицо Гермионы. Он не видел слёз, которые текли свободно, и сразу почувствовал себя ужасно за то, что обрушил всё это на неё без предупреждения. Каким же он был глупым, предполагая… — Телевидение.       Он нахмурился. Это определённо было не то, что он ожидал услышать. — Что? — Телевидение. Это называется телевидение.       Осознание снизошло на него, но прежде чем он успел что-либо сказать, Гермиона преодолела расстояние между ними и, с финальным яростным взглядом в его глаза, прижала свои губы к его.       Он не мог поверить. Это было блаженство.       Её аромат — мёд и лаванда — окутал его, губы были мягче, роскошнее, чем он представлял. Внезапно осознав, что он стоит на месте, он шагнул к ней, обвив её талию руками и проводя ладонями по спине, отвечая на поцелуй с голодной страстью человека, которому наконец подали еду. Она прижалась к нему, руки скользнули в его волосы, заставляя его содрогнуться. Это было так хорошо. Она была так хороша. Ничто никогда не было таким хорошим.       Его живот, казалось, покинул тело, совершая петли по классу. Мягкость её тела на его. То, как они идеально подходили друг другу. Маленькие, придыхательные звуки, которые она издавала, когда он медленно погружал язык в её рот. Вот что значит жить, по-настоящему жить. И Драко был уверен, что никогда не хочет, чтобы это остановилось.       Он почувствовал, как защита комнаты отключилась, и Гермиона остановилась, явно почувствовав это тоже. Он не хотел отпускать её, но она всё равно отстранилась. Драко был готов к худшему — что это было одноразовое событие, что она больше никогда не захочет с ним говорить, не говоря уже о поцелуях.       Но она отстранилась всего на несколько дюймов, руки всё ещё в его волосах, дыхание тяжёлое. Её глаза встретились с его, решительные, в то время как его были неуверенными. И она улыбнулась, прислонив лоб к его. — Я тоже хочу этого, Драко. Всё, что ты сказал. Я тоже хочу этого.       Электричество пронеслось через его тело, пальцы сжались вокруг её талии. Это реально? Как это может быть реальным?       Она улыбалась, тайной и ясной. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но тут они услышали стук ног в коридоре — однокурсники направлялись вниз на ужин.       Гермиона бросила взгляд к двери, затем обратно к нему, прежде чем наклонилась и дала финальный сладкий поцелуй. — Увидимся завтра, хорошо? Он кивнул, всё ещё ошеломлённый. — Да. Хорошо.       Улыбка расползлась по её лицу, когда она медленно отстранилась, руки скользнули по его лицу и плечам, прежде чем она окончательно отступила и разорвала контакт. С последним взглядом в его сторону она подмигнула и вышла в коридор.       Драко не покидал комнату до тех пор, пока ужин давно не закончился.

Гермиона

      Гермионе нужно было сосредоточиться.       Ей нужно было стереть с лица эту глупую, предательскую улыбку.       Гарри, Рон и даже Невилл уже успели спросить, всё ли с ней в порядке, а она не имела ни малейшего представления, как объяснить, что улыбается потому, что только что пережила лучший поцелуй в своей жизни — поцелуй, от которого почувствовала себя живой, по-настоящему живой, — с единственным и неповторимым Драко Малфоем.       Поэтому она уставилась в миску с говяжьим рагу и изо всех сил старалась думать о чём угодно, только не о том, что вкус Драко — зелёные яблоки, пряности и мята — всё ещё был у неё на губах, будто пропитал её изнутри, не оставляя ни сантиметра свободного пространства. — …помочь, Гермиона?       Она вздрогнула и подняла взгляд. Гарри смотрел на неё с явной тревогой. — Что, Гарри? — Ты уверена, что безопасно оставаться с Малфоем наедине? — спросил он серьёзно. — Ты знаешь, на что он способен. Мы всегда можем обратиться к Макгонагалл… или даже к Дамблдору.       Гермиона на мгновение замялась, переваривая его слова. — Я… всё в порядке. Он… он не причинит мне вреда.       Рон наклонился к ней через стол, напряжённо сжимая кулаки. — Ты уверена, Миона? Ты знаешь, кто его отец. Кто знает, что он может прятать в подземельях? Кто может сказать, на что он способен, чтобы избавиться от самой умной маглорождённой в Хогвартсе?       Гермиона посмотрела на него, затем перевела взгляд на Гарри — тот медленно кивнул, соглашаясь. — Мы не можем ему доверять, — тихо сказал он, почти шёпотом. — Он опасен, Гермиона. Мы это знаем.       Её сердце сжалось.       Эйфория, оставшаяся после поцелуя с Драко, рассыпалась в пепел, стоило ей увидеть тревожные, искренне обеспокоенные лица своих лучших друзей. Она знала, что они ошибаются. Знала — с той же уверенностью, с какой знала формулы заклинаний и законы магии. То, что произошло сегодня с Драко, было настоящим. Она чувствовала это всем существом.       И всё же, глядя на Гарри и Рона, она поняла: что бы она ни сказала, они никогда не смогут поверить ей. Никогда не поймут. И, возможно, больше никогда не будут с ней говорить, если узнают правду.       Когда той ночью Гермиона забралась под одеяло, слёзы сами наполнили глаза.       Пути вперёд не существовало.       Она не могла найти решения, которое позволило бы сохранить и Драко, и своих друзей.       И у неё не было ни малейшего представления, что делать дальше.

Драко

      Когда Драко вернулся в гостиную Слизерина позже той ночью, он едва сдерживал желание перепрыгнуть через всю комнату и влететь в спальню с улыбкой Чеширского кота на лице. Гордость удерживала его от откровенных прыжков, но широкую, всезнающую улыбку скрыть было невозможно.       Он заметил, как Пэнси посмотрела на него с другого конца гостиной, приподняла бровь, закатила глаза — и снова уткнулась в книгу.       Он увидел, как Тео окинул его любопытным взглядом, прежде чем вернуться к разговору с Блейзом и Миллисент.       Но Драко было всё равно.       Гермиона поцеловала его в ответ. Она тоже этого хотела. Они действительно собирались… это сделать.       И ничто не могло лопнуть пузырь неподдельной радости, в котором он сейчас плыл. Он лёг в постель, всё ещё ощущая в носу её запах, держась за её улыбку в мыслях, готовый принять всё, что будет дальше. Или, по крайней мере, он думал, что готов.              На следующий день он не увидел Гермиону ни за завтраком, ни за обедом в Большом зале — и беспокойство медленно, но неотвратимо начало подбираться к горлу.       С ней что-то случилось?       Она избегает его?       Что происходит?       К трём часам дня желудок уже был стянут в тугой узел. Драко вошёл в кабинет чар и увидел Гермиону — и сердце у него провалилось.       Её глаза были покрасневшими, лицо искажено страхом. Она сидела за партой так, будто ждала удара.       Она поймала его взгляд в ту же секунду, как дверь закрылась и защита вновь активировалась, и прежде чем он успел произнести хоть слово, Гермиона сорвалась с места, подлетела к нему и буквально рухнула в объятия.       Она всхлипывала, вцепившись в него так крепко, словно боялась, что он исчезнет.       Драко обнял её в ответ — разрываясь между паникой от того, что её так ломает, и диким, почти болезненным счастьем снова чувствовать её рядом. — Что мы будем делать, Драко? — голос сорвался, когда она прошептала это ему в шею. — Что ты имеешь в виду, Гермиона?       Она резко отстранилась. В её глазах горел почти маниакальный блеск. — Я имею в виду… как мы это сделаем? — выдохнула она. — Нас.       Она жестом указала то на него, то на себя. Драко всё ещё пытался догнать смысл — и в эту короткую паузу её лицо осунулось. — Ты… ты передумал? Ты больше не хочешь меня? — Что?! — он тут же шагнул вперёд и снова притянул её к себе. — Гермиона, о чём ты говоришь? Конечно, я хочу тебя! — он гладил её по спине, пытаясь успокоить дрожащие плечи. — Что случилось, любимая? Почему ты так расстроена? — Расстроена? — она почти задохнулась. — Почему я расстроена? Драко! Что мы будем делать после того, как выйдем отсюда сегодня вечером? Как мы заставим это работать — что бы это ни было? Ты думаешь, можно просто признаться миру, что целуешься с… — она сглотнула, — с маглорождённой, и ничего не случится? Что твой отец не ворвётся сюда и не остановит нас?       Слово, сорвавшееся с её губ, ударило Драко неожиданно остро. Он отшатнулся внутренне, будто впервые услышал его по-настоящему. — А что насчёт меня? — продолжала Гермиона, голос ломался. — Мои друзья… они ненавидят тебя, Драко. Это неправильно, несправедливо, и я знаю, что они ошибаются. Я знаю, кто ты. Я знаю, что ты способен быть хорошим. Но Гарри и Рон… они не поймут. Эта комната… — она оглянулась, как будто стены могли дать ответ, — эта комната была нашим убежищем. Но студентам же нельзя накладывать на классы защиту приватности! Как мы будем в безопасности? Как мы можем быть уверены, что никто нас не найдёт? Потому что кто-то найдёт. Драко… что будет, когда твой отец заберёт тебя отсюда, а я останусь? Когда я окажусь совсем одна?       Слёзы снова хлынули. Её тело содрогалось от рыданий.       Драко не мог этого вынести. Не мог смотреть на боль на её лице, на страх, звучащий в каждом слове. Он должен был что-то сделать.       Медленно он поднял руки к её лицу и большими пальцами провёл по линии её челюсти. — Тш-ш-ш, — мягко выдохнул он. — Всё хорошо. Всё будет хорошо.       Он сделал паузу, давая ей время перевести дыхание. — Ты права: быть вместе открыто — по крайней мере сейчас — сложно… — Гермиона взглянула на него с недоверием, и он тут же поправился: — Хорошо. Это невозможно. Но мы с тобой — лучшие ученики на курсе. Ты правда думаешь, что мы двое не придумаем выход? Потому что я точно знаю: ты достаточно умна, чтобы его найти.       Он чуть приподнял бровь, вкладывая в выражение привычную слизеринскую насмешливость — осторожно, чтобы не ранить. — И, представь себе, тебе не нужно делать это одной. У тебя есть твой хитрый слизеринец. К твоим услугам.       Он всё ещё держал её, наклонив голову в подобии театрального поклона, отчаянно пытаясь вытянуть её из пропасти.             Гермиона слабо улыбнулась. — Я хочу верить тебе, Драко. Я так отчаянно хочу верить тебе. — Тогда верь, — тихо сказал он. — Говорят, гриффиндорцы умеют быть лояльными… но поверь мне: как только ты свяжешься со слизеринцем, мы не отпускаем. Чего бы это ни стоило.       Он гладил её лицо, глядя ей в глаза, вливая в неё столько уверенности, сколько мог. Её черты постепенно смягчились. Она наклонилась к его прикосновению, подняла руки и снова обняла его. — Хорошо, — прошептала она. Голос дрожал, но этого было достаточно. С этого можно было начать.       Драко наклонился и поймал её губы.       Её аромат — сладкий, опьяняющий — теперь нёс тонкую соль слёз. Он запутал пальцы в её волосах, удерживая ближе, словно мог утешить одним только прикосновением.       И, кажется, это сработало: через мгновение Гермиона растаяла в нём, углубляя поцелуй, обвивая его шею руками. Он улыбнулся, когда в ней снова вспыхнул смелый гриффиндорский дух: кончик её языка осторожно коснулся его губ — вопрос, на который он был готов ответить.       Он приоткрыл рот, впуская её — и тихий стон сорвался у него из груди.       И тут оба вздрогнули.       Защитные чары вокруг комнаты погасли.       Драко резко оторвался и посмотрел на часы: 3:25.       Не зная, кто идёт, они метнулись в разные стороны, к партам на противоположных концах класса, стараясь привести лица в порядок.       И в тот же миг дверь распахнулась.       Профессор Флитвик вошёл с привычной доброй улыбкой и направился к своему столу. Его взгляд скользнул по ним — коротко, цепко, но без явного подозрения. — Ну, здравствуйте снова, мисс Грейнджер! Мистер Малфой! — радостно произнёс он. — Надеюсь, неделя была… познавательной?       Гермиона бросила быстрый взгляд на Драко. Они одновременно повернулись к профессору и кивнули. — Замечательно! — продолжил Флитвик. — Как мы и договаривались, я хочу услышать, что вы узнали за эти последние вечера. Каждый из вас назовёт пять фактов о жизни другого и расскажет, как вы пришли к пониманию того, что вы похожи. После этого вы сможете уйти. Согласны?       Гермиона кивнула. Драко повторил её движение. — Отлично. Мистер Малфой, начнём с вас.       Драко вздрогнул. События последних суток смели все мысли о том, что он скажет профессору. Сердце всё ещё колотилось, но он понял: сейчас придётся действовать. И, возможно, это его шанс — пусть и крошечный. — Да, сэр. Ну… Я узнал, что мисс Грейнджер — опытная балерина и танцует с восемнадцати месяцев. Я узнал, что её родители — успешные маггловские стоматологи. Я узнал, что, пока они работали, она с ранних лет сама ездила по Лондону на… метро…       Краем глаза он увидел, как Гермиона улыбнулась и прикусила губу. — На метро, — повторил он, упрямо. — И ещё я узнал, что её любимая книга — «Хогвартс: история», потому что она любит открывать скрытые чудеса этого замка. И… — он замялся, но всё-таки закончил, — я узнал, что она самый сострадательный и прощающий человек, которого я встречал. Это… действительно редкость.       Он перевёл дыхание и добавил тише: — И я понял, что у нас есть общая страсть к зельям. Что мы готовимся к экзаменам одинаково. И… — голос упал почти до шёпота, — что многое из того, чему меня учили верить, было неправдой, сэр.       Гермиона не отводила от него взгляда. В её глазах блестели слёзы.       Флитвик прочистил горло, мягко возвращая их обоих к реальности. — Ну, мистер Малфой… весьма впечатляюще, — произнёс он тихо. — Я надеялся, что этот опыт откроет вам глаза. И рад видеть, что так и случилось. — Да, сэр, — кивнул Драко. — А вы, мисс Грейнджер? Что вы узнали о мистере Малфое?       Гермиона глубоко вдохнула, дрожащей рукой поправила волосы и повернулась к профессору. — Я узнала, что мистер Малфой научился летать на метле раньше, чем научился ходить как следует. Я узнала, что он любит сладкое — особенно яблочные пирожки. Я узнала, что хотя ему нравятся зелья, его любимый предмет — древние руны, потому что он любит разгадывать тайны перевода.       Она на мгновение встретилась глазами с Драко. — Я узнала, что его мать зачаровала потолок его спальни дома так, чтобы он показывал созвездия — и что он скучает по этому в школе. И я узнала, что он способен меняться. Способен признавать ошибки и выбирать лучше — больше, чем кто-либо из тех, кого я встречала.       По её щеке скатилась слеза; она попыталась стереть её незаметно, но Драко всё равно увидел этот жест — уязвимость и сила в одном движении. — И ещё я поняла, профессор, — добавила она, голос стал увереннее, — что у нас с мистером Малфоем схожие моральные принципы. И что он так же упрям в достижении цели, как и я, и готов сделать всё необходимое, чтобы добиться желаемого.       Она улыбнулась Драко, прежде чем снова повернуться к Флитвику.       Драко заметил, как глаза профессора увлажнились, а улыбка стала почти мечтательной. — Ну что ж… это и правда успех, — сказал Флитвик, глядя на них обоих. — Прекрасно. Надеюсь, вы извлекли ценный урок. И, конечно, я не ожидаю больше увидеть ничего похожего на ту сцену, что случилась в Сочельник. Верно? — Да, сэр, — ответил Драко. — Абсолютно, сэр, — сказала Гермиона.       Флитвик кивнул. — Хорошо. Мисс Грейнджер, вы можете идти. А вы, мистер Малфой… останьтесь, пожалуйста.       Гермиона бросила на Драко встревоженный взгляд, но он едва заметно кивнул ей, призывая уйти. Он надеялся, что она понимает: он найдёт способ, чтобы они снова увиделись.       Когда дверь тихо закрылась, Драко повернулся к профессору. Тот смотрел на него с такой сосредоточенностью, какой Драко прежде у него не видел. — Мистер Малфой… — Флитвик устало провёл руками по лицу. — Я ценю то, что вы сегодня сказали. И надеюсь, вы действительно в это верите. — Верю, сэр. Клянусь.       Флитвик кивнул, оценивая его взглядом. — Хорошо. Тогда я надеюсь, вы вспомните этот день в будущем. Что вы разорвёте старые циклы, которые преследуют детей Слизерина, найдёте иной путь — и поведёте за собой других. Понимаете?       Взгляд профессора словно сверлил его насквозь. — Понимаю, сэр. И я сделаю всё, что смогу. Флитвик наконец улыбнулся — мягко, как обычно. — Хорошо. Вы можете идти, мистер Малфой.       Драко вышел в коридор и огляделся. Гермионы нигде не было.       Он уронил голову в ладони и выдавил из себя тихий стон. Нужно было собраться. Он разберётся. То, что он нашёл рядом с Гермионой, было драгоценным и редким. И всё, что он знал наверняка, — он должен найти способ это защитить.       Он брёл по коридорам, перебирая варианты.       Можно попытаться выяснить, как обойти заклинание, запрещающее студентам накладывать приватные защиты на кабинеты — и превращать любой класс в их собственное убежище, как делал Флитвик. Но Драко сразу покачал головой: даже если у него получится, Дамблдор узнает. И остановит.       Можно сбегать с территории школы. У Поттера, он почти не сомневался, есть мантия-невидимка. Гермиона могла бы… одолжить её, и они смогли бы пересекать территорию незаметно.       Драко фыркнул и даже тихо рассмеялся, представив лицо Гермионы, если бы он предложил регулярно сбегать из Хогвартса ради свиданий.       Прошло несколько часов. Ужин давно закончился, а он всё ходил взад и вперёд по коридорам седьмого этажа. Мозг жадно искал решение. Любое.       Мне нужно место, где мы с Гермионой сможем быть вдвоём.       Мне нужно место, где нас никто не найдёт.       Мерлин, мне нужно место, чтобы целоваться с Гермионой Грейнджер.       Он развернулся, чтобы пройти тем же путём обратно, когда краем глаза уловил движение. Мгновенно сжав палочку, он напрягся.       Кто мог быть здесь так поздно?       Но, повернувшись к стене, он едва не уронил палочку от шока.       Там, где мгновение назад была лишь сплошная каменная кладка, теперь стояла огромная деревянная дверь.

Гермиона

      Гермиона почти не спала. Мысли снова и снова возвращались к их последней встрече с Драко.              К тому, как он улыбался, когда их губы встретились.       К тому, с какой уверенностью он говорил, что они во всём разберутся.       К чувству безопасности, которое окутывало её, стоило оказаться в его объятиях.       Теперь она сидела за столом Гриффиндора в Большом зале, медленно потягивая кофе и пытаясь распутать клубок эмоций, мечущихся в голове.       Волнение и притяжение.       И… что-то более глубокое — то, чему она боялась дать имя, вспоминая, как смотрела на Драко и как он смотрел на неё в ответ.       Замешательство и страх, смешанные с решимостью, когда она думала о том, как им удастся построить нечто настоящее, не рассказав никому.       Гермиона застонала и потерла виски, пытаясь остановить надвигающуюся головную боль.       В этот момент перед ней приземлилась рыжеватая сова, едва не сбив тарелку с яйцами. Гермиона моргнула, удивлённая. Почту она обычно получала только от родителей — и уж точно не ожидала письма сегодня. — Ты… точно по адресу? — пробормотала она.       Сова негодующе ухнула и вытянула лапу с маленьким свитком. Осторожно Гермиона отвязала его, сунула птице кусочек бекона и дождалась, пока та снова взмыла в воздух. Убедившись, что на неё никто не смотрит, она развернула свиток.       Всего одна строчка, написанная наклонным, элегантным почерком:       Встреть меня в восточном коридоре седьмого этажа через двадцать минут. Я говорил тебе, что разберусь.       Д.М.       Волна адреналина прокатилась по телу. Гермиона тут же бросила взгляд на стол Слизерина — Драко там не было.       Сердце забилось быстрее.       Он действительно нашёл решение? Уже?       Чтобы не сорваться раньше времени, ей пришлось повторить фундаментальные законы трансфигурации в алфавитном порядке… пять раз.       Наконец, спустя четырнадцать минут, она поднялась и постаралась выглядеть как можно более непринуждённо. Выйдя из зала, она поднялась по главной лестнице, оглядываясь, — и, убедившись, что рядом никого нет, сорвалась на бег.       В восточный коридор седьмого этажа она влетела на две минуты позже назначенного, стараясь восстановить дыхание.       Драко нигде не было.       Сердце болезненно сжалось. Ловушка?       Но прежде чем мысль успела укорениться, из-за статуи в середине коридора вышел платиноволосый мальчик — и широко ей улыбнулся. — Ты пришла.       Гермиона рассмеялась и подошла к нему, чувствуя, как улыбка сама расползается по лицу. — Конечно, я пришла, Драко. Ну? Что ты выяснил? Он схватил её за плечи, сияя: — Ну-ну, разве я не могу немного насладиться моментом? Я, Драко Малфой, вечно второй после Гермионы Грейнджер, сделал открытие раньше неё! Это исторический день!       Он выглядел таким беззаботным, что Гермиона невольно расслабилась, позволяя себе насладиться этим редким, украденным счастьем.       Она положила ладони ему на грудь и прищурилась: — Ну, если ты так уверен в себе, то не говори мне. Уверена, я разберусь меньше чем за… пять минут.       Он закатил глаза и отступил, подняв руки в притворной капитуляции: — Ладно-ладно, испорти мне весь триумф.       Он встал у неё за спиной, легко коснулся ладонью её поясницы и аккуратно направил к пустому участку стены. — Встань прямо… вот здесь.       Затем прошёл вперёд, остановился у стены и, подмигнув, закрыл глаза, начиная медленно ходить взад и вперёд. — Драко, во имя Мерлина, что ты…? — Тшш! Мне нужно сосредоточиться!       Гермиона приподняла бровь, но послушно замерла. Он прошёл мимо неё один раз. Потом второй. На третьем круге она уже решила, что это шутка — пока стена за его спиной не начала меняться.       У неё перехватило дыхание.       Драко остановился, открыл глаза и повернулся как раз в тот момент, когда из камня начала проступать тяжёлая дубовая дверь.       Он ухмыльнулся и протянул ей руку. Гермиона шагнула вперёд, переплетая пальцы с его. — Хогвартс — действительно особенный, — сказал он тихо. — Что там всегда говорил Дамблдор? Помощь приходит к тем, кто в ней нуждается. — Он сжал латунную ручку. —       Похоже, старик был прав.       Дверь распахнулась, и он повёл её внутрь.       Комната была просторной — почти как гостиная Гриффиндора: высокие сводчатые потолки, витражные окна, тёплые гобелены на стенах. В центре — большой мягкий диван у камина, вокруг — кресла с подушками, а вдоль стен тянулись полки с книгами, от которых у Гермионы защемило сердце. — Это… комната… — Выручай-комната, — прошептала она, почти благоговейно, медленно оглядываясь. — Конечно, ты знаешь, что это, — усмехнулся Драко, разводя руки. — Почему я вообще сомневался? Вот она, Гермиона. Сюда можно попасть только зная, чего именно ты хочешь. Мы в безопасности. Нас никто не найдёт.       У неё закружилась голова. Он действительно сделал это. — Это идеально, Драко… — выдохнула она и с радостным вскриком бросилась ему на шею. — Я не могу поверить, что ты её нашёл. Ни в одной книге нет подробностей! Это похоже на… на… — Судьбу, — прошептал он, приближаясь. — Будто сам замок хочет, чтобы мы были вместе. Чтобы мы смогли преодолеть всё.       Гермиона кивнула, чувствуя комок в горле, и наклонилась ближе: — Amor Vincit Omnia, верно?       Его глаза мягко засветились. — Amor Vincit Omnia, Гермиона. Всегда.       Она выдохнула и наклонилась, прижимая губы к его.