Глава 19. Тайные связи
20 января 2026 г., 19:24
Слова Драко вихрем кружились в голове Гарри, пока он шёл к выходу из Святого Мунго:
Откуда ты это знаешь?
Ты видел, как она это делает?
Посмотри на свою собственную жизнь. Свои собственные действия. Своих грёбаных друзей.
Гарри был так увлечён прокручиванием каждого слова разговора, что даже не осознал, как прошёл мимо каминов для перемещения, спустился на три пролёта вниз и вышел за дверь — в тёплую, ветреную лондонскую ночь. Его разум двигался слишком быстро. Каждый кусочек информации был частью головоломки, но он пока не мог увидеть, как они складываются вместе, или понять, какой будет картина, когда всё сложится. Приняв решение, Гарри свернул на тротуар и начал идти. Особняк Гриммо был всего в трёх милях от Святого Мунго — и ему нужно было время подумать. Малфой — Драко Малфой — сказал ему, что он вообще не знает Гермиону. Гермиону, которая была его лучшей подругой с одиннадцати лет.
Чушь. Конечно, он знал Гермиону. Он знал Гермиону лучше всех — он и Рон. Малфой не знал, о чём говорил. Малфой, который определённо не отрицал, что между ним и Гермионой что‑то происходит, когда Гарри поднял эту тему. И, по справедливости, это определённо было не то, что Гарри когда‑либо предположил бы, что Гермиона сделает. Встречаться с Драко Малфоем. Но он слишком много раз видел, как она проскальзывала в его кабинет, или шла с ним на обед, или обменивалась взглядом во время совещания — чтобы это было совпадением. Гарри был почти уверен, что видел, как они вместе зашли в камин в конце дня на прошлой неделе. Встречались.
Или… они вообще встречались? Может, это был просто секс? Гарри вздрогнул при мысли. Если ты ещё раз обвинишь меня в том, что мне на неё наплевать, я тебя убью, блядь. Хорошо, да — определённо встречались. Гермиона начала проводить время с Теодором Ноттом в начале года; он, должно быть, снова познакомил их после того, как Малфой вернулся в Англию. А затем они… начали встречаться?
Это всё ещё не имело смысла. В конце концов, это была Гермиона. Тихая, книжная Гермиона. Строгая, сосредоточенная, одержимая карьерой Гермиона, которая заботилась о своих исследованиях больше, чем о чём‑либо ещё. И она встречалась с Драко Малфоем?
Драко Малфоем, который годами называл её грязнокровкой в Хогвартсе.
Драко Малфоем, который использовал каждую возможность, чтобы насмехаться над Гарри и создавать ему проблемы.
Драко Малфоем, который был чёртовым Пожирателем смерти. Да, видимо, Пожирателем смерти, который сыграл важную роль в их побеге из Поместья Малфоев во время войны — но всё равно Пожирателем смерти. Он пытался убить Дамблдора, ради Мерлина! А теперь она встречалась с ним. Ещё одна причина для Гарри беспокоиться о её психическом здоровье. Что‑то должно было быть не так, если она добровольно согласилась встречаться с Драко Малфоем. И теперь Гарри был почти уверен, что они двое столкнулись друг с другом на рождественских каникулах на пятом курсе. Пятый курс. Что это вообще могло значить? Гарри свернул за угол.
Улицы Лондона были полны людей: пассажиры направлялись домой, а группы друзей его возраста теперь толпились вокруг столиков на открытом воздухе в ресторанах и кафе — разговаривали и смеялись, потягивая бокалы вина. Гарри, Джинни, Рон и Гермиона раньше так делали. Смеялись вместе в пабах Косого переулка, говорили о своих днях. Гарри и Рон делились историями об обучении авроров, Джинни рассказывала о тренировках по квиддичу с «Гарпиями», а Гермиона… Гермиона говорила о…О чём говорила Гермиона?
Гарри вспоминал, как она рассказывала о своём обучении целителя и курсах по мастерству зельеварения в первые месяцы после войны. Но чем больше он искал в своей памяти, тем сильнее понимал: за последние пару лет Гермиона никогда не говорила о своей собственной работе, когда они все были вместе. Она задавала вопросы Гарри и Джинни. Она подбадривала Рона. Но она… она не говорила о себе. Было ли это из‑за её психического состояния? Или… был ли Драко прав? Неужели Гарри никогда не задавал ей никаких вопросов?
Ты никогда на самом деле не нашёл время узнать её, правда? Каким‑то образом ты на самом деле знаешь её ещё меньше, чем я думал». Применить некоторые из тех навыков, которые ты используешь для раскрытия дел, и на самом деле посмотреть на свою собственную жизнь. Голова Гарри начала кружиться. Ему нужно было вернуться к началу, проследить свои шаги и попытаться разобраться в этом. Он должен был доказать, что грёбаный Драко Малфой был неправ. Гарри должен был доказать, что он не упустил что‑то. Что он не совершил огромную ошибку. Начало. Когда было начало? Когда Гарри понял, что всё изменилось? Он грубо провёл руками по волосам, поднимая голову к небу, пока шёл. Был только один ответ.
***
Восемнадцать месяцев назад. Где, чёрт возьми, Рон? Гарри барабанил пальцами по дереву своего стола. Пергаменты с наполовину законченными документами о рейде на старое убежище Пожирателей смерти в Уэльсе были разложены на каждом сантиметре поверхности, которую он видел. Рон должен был быть в его кабинете тридцать минут назад — чтобы помочь ему закончить всё это. Джинни возвращалась после двух недель матчей в Испании сегодня, и Гарри не хотел оставаться в офисе ни секунды дольше, чем это было необходимо. Издав разочарованный стон, он отодвинулся от стола и вышел в общее помещение. Он поклялся: если найдёт Рона, снова спорящего с Шеймусом о Пушках Пэддлс, — он проклятьем лишит его бровей. Достаточно было беглого взгляда по большому пространству, чтобы определить: Рона там не было. Быстро Гарри пересёк комнату и постучал в закрытую дверь кабинета Рона — прежде чем заглянуть внутрь. Пусто. Теперь он начинал злиться. Если Рон улизнул и оставил Гарри со всеми документами — снова, — он собирался к Тонкс и потребует, чтобы Рона заставили брать все ночные задания по наблюдению в течение следующего месяца. Топая, Гарри прошёл через этаж. Не в комнате наблюдения. Ни в одной из переговорных. Не в подсобке рядом с лифтами. Он уже почти сдался, когда дверь в конце коридора привлекла его внимание. Это была старая комната записей, в которой хранились все отчёты ДУМП за последние пять лет — те, что ещё не были перемещены в более крупный архивный отдел тремя этажами ниже. Идея Рона, изучающего старые дела, была смехотворной, но проверить никогда не мешало. Гарри подошёл и положил руку на дверную ручку — но она не повернулась. Это не имело смысла. Комната записей была доступна каждому аврору в департаменте. Не было причины запирать дверь, когда сами файлы были зачарованы так, что только те, у кого было соответствующее разрешение, могли видеть, что в них. И всё же дверь не поддавалась. Кто‑то наложил на неё запирающее заклинание. Временно забыв о Роне, Гарри прищурил глаза. Кто‑то пытался украсть документы? Зачем? Чтобы помочь тёмным волшебникам избежать поимки? Он вытащил палочку из кобуры и направил её на дверь. Их учили серии отпирающих заклинаний на тренировках — и он начал выполнять движения палочкой для каждого. Гарри проверил ручку снова после третьей попытки и обнаружил, что она повернулась. Он поднял палочку, готовый оглушить того, кто был внутри, прежде чем распахнуть дверь. Мгновенно Гарри почувствовал, будто попал в альтернативное измерение. Может, он спал? Или галлюцинировал? Потому что то, что он видел, никак не могло происходить на самом деле. Потому что прямо внутри, прижавшись друг к другу, стояли Рон и… это что, Дафна Гринграсс? Да, это определённо была их бывшая одноклассница, а теперь — помощник ДУМП Дафна Гринграсс, с рукой в расстёгнутых штанах Рона. И это определённо была рука Рона, сжимающая её ягодицу. И это определённо был рот Рона, лижущий её обнажённую грудь. Гарри не двигался. Он не дышал. Ему казалось, что он стоял там целую вечность, прежде чем звук открывающейся двери дошёл до них обоих. Обе их головы резко повернулись в сторону Гарри: лица покраснели, дыхание вырывалось короткими толчками. Время, казалось, снова ускорилось. Гарри открыл рот, чтобы что‑то сказать, но слова не вышли. — Гарри! Приятель, позволь объяснить… — Он слышал голос Рона, но его глаза оставались сосредоточенными на том, что рука Рона всё ещё сжимала Дафну Гринграсс, у которой всё ещё была собственная рука в штанах Рона. Уловив его взгляд, они оба отскочили друг от друга и начали приводить в порядок одежду. Что‑то в этом действии, в этой внезапной скромности, вернуло Гарри к реальности. Он не спал. Он не галлюцинировал. Он только что застал Рона и Дафну, собирающихся заняться сексом в комнате записей ДУМП. Без звука Гарри развернулся и начал быстро идти обратно в свой кабинет. — Гарри! Гарри! Подожди! Он слышал, как Рон спотыкался и пытался догнать его, но Гарри не оборачивался. Он не остановился, пока не вернулся в свой кабинет, не обогнул стол и не упал в кресло. Глаза его были расфокусированы и смотрели вдаль. Рон ворвался секундами позже, закрывая дверь и накладывая заглушающее заклинание. — Гарри, позволь мне объяснить. Мне нужно, чтобы ты позволил мне объяснить, прежде чем ты что‑то сделаешь, прежде чем ты скажешь Герм… ну, кому‑нибудь. Это не то, на что похоже. Это привлекло его внимание — и его голова медленно повернулась, чтобы впервые посмотреть на Рона. Его одежда всё ещё была помята, глаза широко раскрыты, руки подняты почти умоляюще. — Не то, на что похоже? Тогда, пожалуйста, скажи мне, что это, Рон, потому что мне, чёрт возьми, показалось, что ты изменяешь Гермионе с Дафной Гринграсс в нашей грёбаной комнате записей. Руки Гарри поднялись к волосам, резко дёргая: — ТЫ ИЗМЕНЯЕШЬ ГЕРМИОНЕ, РОН?! Рон быстро качал головой взад‑вперёд: — Нет, нет, не в этом дело, Гарри. Нет. Я влюблён в неё! — Он жестом указал в сторону общего помещения. Его слова плюхнулись, как одинокий камешек в пруд, — волна за волной расходясь вокруг. — Ты… ты влюблён в Дафну Гринграсс? Рон глубоко выдохнул: — Да. — Её родители в одиночку финансировали всю операцию Волан-де-Морта, Рон. Глаза Рона стали яростными: — Это нечестно, Гарри, и ты это знаешь! Она не сделала ничего плохого! Она хороший человек, она — лучший человек, которого я когда‑либо встречал! Голос Гарри оставался монотонным: — И всё же она нормально относится к тому, что ты используешь её, чтобы изменять своей девушке? Рон ходил взад‑вперёд: — Нет, Гарри, не в этом дело. Хм… я… видишь ли… Гермиона и я… мы не… Мы не совсем… Трещина беспокойства пронзила Гарри: — Рон, вы с Гермионой расстались? Когда это случилось? Почему ты мне не сказал?! Рон перестал ходить и повернулся к нему с неуверенным выражением лица: — Не совсем. — Что это значит, Рон? Как это — ты не совсем с Гермионой? Или ты не совсем изменяешь ей? — Ничто из этого не имело смысла. Рон провёл руками по лицу и резко опустился в одно из кресел напротив Гарри: — Я ей больше не нужен, Гарри. Гермионе не нужен. Она даже… она даже не прикасалась ко мне с тех пор, как её родители… Боль, беспокойство и смятение боролись в разуме Гарри. Он видел, насколько абсолютно опустошённой была Гермиона после смерти её родителей. Он, и Джинни, и остальные члены семьи — все пытались помочь, но после первых пары месяцев Рон пришёл к ним и сказал, что Гермиона попросила всех просто относиться к ней так, будто ничего не произошло. Что ей не нужна их помощь. Это показалось странным Гарри, но всё было так хаотично тогда, что, если честно, он вообще особо не думал об этом. — Я не осознавал, что всё настолько плохо. Я не знал, что она всё ещё страдает… Рон поморщился: — Я не… хм… я не хотел беспокоить тебя и Джин. Вы только что поженились! Но, Гарри, приятель, всё намного хуже. — Голос Рона стал тихим; его глаза искали взгляд Гарри мгновение, прежде чем он опустил голову в руки. Плечи задрожали — он плакал. Рон плакал. Гарри встал и обошёл свой стол, сел в кресло рядом с Роном и положил руку ему на спину: — Прости, Рон. Мне следовало быть внимательнее. Мне следовало увидеть… — Гарри покачал головой. — Мы разберёмся с этим, хорошо? Ты хочешь сказать Гермионе сам, или я мог бы пойти с тобой? Может, поможет, если я буду рядом? Рон поднял голову из рук: — Нет. Мы не можем ей сказать, Гарри. — Его голос был едва слышен. Гарри отшатнулся: — Что ты имеешь в виду, мы не можем ей сказать? Рон! Ты должен, блядь, ей сказать. Ты изменяешь ей, приятель. Ты изменяешь Гермионе. Нашей лучшей подруге, Гермионе. Рон ничего не сказал, его глаза метались по комнате. — Это был первый раз, когда ты был с Дафной? Рон не смотрел на него, но прошептал: — Нет. Сердце Гарри треснуло. Чёрт. Всё только ухудшалось. — Ты собираешься разорвать с ней? — Нет. — Ну, тогда у тебя нет выбора, не так ли?! Ты не можешь делать это с Гермионой, Рон. Она не сделала ничего, чтобы заслужить это! — Нет, Гарри. Я не могу ей сказать. — Голос Рона звучал почти безжизненно. Гарри вскочил на ноги: — К чёрту это, Рон. Если ты ей не скажешь, тогда скажу я. Прямо сейчас. Он направился к двери. — Ты не можешь, Гарри! Она покончит с собой, если ты это сделаешь! — Голос Рона был отчаянным, когда он выпалил это. Гарри медленно обернулся: — О чём ты, чёрт возьми, говоришь? Это Гермиона. Она не собирается покончить… — Она уже пыталась! Она… она уже пыталась. Дважды! — Рон тоже теперь стоял, и Гарри не мог понять выражение на его лице. Оно не было грустным — скорее, почти безумным. Желудок Гарри провалился сквозь пол от этих слов. — Что? — было всё, что он смог выдавить в ответ. Рон медленно кивнул, снова начиная ходить взад‑вперёд. — Я… я не хотел беспокоить тебя и Джин. И… и Гермиона заставила меня поклясться, что я никому не скажу. Угрожала сделать это снова, если я скажу. Да, да, угрожала сделать это снова. Гарри чувствовал, как реальность тает вокруг него. Это не имело смысла. — Как? Когда? Рон отвернулся от него: — Через несколько месяцев после смерти её родителей. Она, хм, она смешала вместе некоторые зелья, с которыми возилась в своей лаборатории. Я спас её безоаром! Знаешь, прямо как на шестом курсе? Я умолял её обратиться за помощью после этого, но она отказалась, сказала, что я — вся помощь, которая ей нужна. Три месяца назад я застал её, когда она собиралась выпить ещё одну бутылку этой гадости. Удалось… удалось выбить её из рук. Рон наконец повернулся. Его глаза были широко раскрыты, когда они искали взгляд Гарри. Почти выглядело так, будто Рон ждал, поверит ли ему Гарри. Но нет, не могло быть в этом дело. Гарри просто был в шоке. — Я… я не… Рон, мы должны, мы должны найти ей помощь. Положить её в Святой Мунго. Что‑нибудь! Рон снова покачал головой: — Она не пойдёт. Я уже пробовал. Вот… вот почему мы на самом деле не расстались, понимаешь? Я просто пытаюсь сделать её лучше. Пытаюсь сделать её достаточно лучше, чтобы она захотела получить помощь. Вот почему я не могу уйти пока — потому что, потому что она мне доверяет. Я единственный, кто знает. И я не могу просто оставить её причинять себе вред, Гарри! Правда? Это имело смысл. Конечно, он не ушёл бы вот так. — Я люблю её, конечно. Всегда буду. Просто мы не влюблены, понимаешь? И я готов остаться столько, сколько потребуется, сколько бы ни потребовалось, чтобы она получила… получила помощь. Но, Гарри, я не могу просто жить с ней как монах — не вечно же! И кто знает, как долго продлится этот путь! Мы даже больше не вместе по‑настоящему. Вот почему это не совсем измена с Дафной! Она моя родственная душа, Гарри! Понимаешь? Я не могу просто отвернуться от этого! Но я… я не оставлю Гермиону одну заботиться о себе. Это было бы жестоко, правда? Гарри снова упал в кресло, руки поднялись, чтобы схватиться за кончики волос. Это было так запутанно. Ничего подобного никогда с ним не случалось раньше. Но это был Рон, с которым он разговаривал. Рон всегда пытался поступать правильно, не так ли? И — Гарри вздрогнул при мысли — что бы ни потребовалось, чтобы помочь Гермионе, спасти её, вот что они должны были делать. — Я… думаю, ты прав? Да, да, хорошо. Это… это имеет смысл. — Гарри кивал, пытаясь действительно убедить себя. Рон глубоко выдохнул: — Спасибо, Гарри, да. Имеет, обещаю. О, Мерлин, я так рад, что ты знаешь! Я так долго хотел тебе рассказать… Гарри продолжал рассеянно кивать: — Теперь, когда я знаю, я могу помочь. Я тоже могу с ней поговорить, я и Джин. Мы можем попытаться убедить её получить помощь. Глаза Рона широко раскрылись: — Нет! Нет, Гарри, ты не можешь. Она… она сказала мне, что если я кому‑нибудь расскажу, она сделает это снова, что она убедится, что на этот раз сработает. Она не должна знать, что ты знаешь. Обещай мне? Обещай, что ничего не скажешь, Гарри? Рон звучал так испуганно, так безумно, что это сразило Гарри. Теперь он тоже был напуган и быстро кивнул, чтобы успокоить его: — Хорошо, хорошо, да. Ладно. Рон вскочил и обогнул стол, поднял Гарри за плечи и обнял его в сокрушительных объятиях: — Я справлюсь с этим, Гарри. Обещаю. Всё будет хорошо. Гарри стоял безвольно. Что‑то грызло внутри, в глубине его желудка, — что‑то говорило ему, что ничего никогда больше не будет хорошо. Гарри прошёл через камин той ночью, чтобы увидеть Джинни, одетую только в крошечный клочок кружева, готовую наброситься на него — пока она не увидела выражение его лица. Гарри рассказал ей всё. Джинни была в ужасе и смятении. Они плакали вместе об этом. А затем они оба решили, что не могут рисковать. Они не станут рисковать, говоря что‑то Гермионе, что могло бы её спровоцировать. Не когда она была такой хрупкой, как сказал Рон. Они просто попытаются помочь за кулисами. Прошёл месяц, и Гарри с Джинни встретились с Роном, чтобы выпить, надеясь, что он скажет им, что Гермиона становится сильнее. Вместо этого он опустил голову в руки, плечи задрожали, когда он сказал, что она просыпается с криками каждую ночь. Два месяца, потом три. Гарри видел Гермиону на работе, и она выглядела нормально. Лучше, на самом деле, — больше похожей на ту, кем была до смерти родителей. Они вчетвером ходили на ужин и выпивали, и Гермиона улыбалась и шутила. Они спросили Рона снова, и он просто покачал головой: Это всё игра, — сказал он. — Она просто притворяется. Шесть месяцев. Рон попросил Гарри и Джинни пойти на ужин с ним и Дафной. Гарри хотел отказаться — это было слишком странно, пока Гермиона всё ещё так больна, — но Джинни убедила его пойти. Две ведьмы, казалось, поладили. Девять месяцев. Первый хороший знак: Рон сказал, что, кажется, Гермиона может скоро принять помощь. Наконец, сразу после годовой отметки, Рон ворвался через камин однажды вечером и заявил, что Гермиона согласилась получить помощь. Что она будет посещать целителя разума ежедневно, будет находиться под магическим контролем — чтобы убедиться, что она не предпринимает попыток лишить себя жизни, — и что она согласилась: настало подходящее время для Рона съехать, чтобы он мог начать свою собственную жизнь. Они обнялись и праздновали — такие благодарные, что весь этот опыт, казалось, закончился. А два месяца спустя, когда Гермиона ушла с рождественского ужина после объявления Рона, он пытался заверить их, что нет, им не нужно беспокоиться, что она причинит себе вред. Он уже рассказал ей правду, и она попросила никогда больше не говорить об этом. — Конечно, это было просто эхо её болезни, — убеждал он. — Она смущена, и она просто ушла, чтобы увидеть своего целителя разума. С ней всё будет в порядке. И они поверили ему. Гарри поверил ему. Гарри шёл уже больше часа, снова и снова прокручивая в голове ту первую конфронтацию с Роном — и всё, что последовало за ней. Гарри даже не допускал мысли, что Рон мог солгать. О чём‑либо из этого. Зачем бы ему это делать? Правда? Потому что у него не было личного интереса заполучить твоё сочувствие? Удержать тебя на своей стороне? Слова Драко звенели в его голове, как колокол. С каждым шагом в истории, которую он выстроил в своём разуме, чтобы оправдать действия Рона — и свои собственные, — словно появлялась трещина. В тот день в своём кабинете, сразу после того как застал Рона, Гарри думал: неуклюжесть его рассказа объяснялась тем, насколько эмоционально Рон переживал из‑за проблем Гермионы. Но, прокручивая события сейчас, глядя на них со стороны, Гарри видел иной вариант. Рон мог всё выдумать. Мог просто сплести сказку — такую, которая, как он полагал, остановит Гарри от того, чтобы рассказать Гермионе о его поступке. А Гарри просто купился на это. Согласился. Какая‑то часть его решила, что Рон прав, — и не было необходимости копать глубже. Ему не нужно было самому искать доказательства: Рон будто бы уже всё доказал. Он был занят — только начинал жизнь с Джинни, у него не хватало времени взять дело в свои руки. Ему нужно было, чтобы Рон сделал это за него. А если Гермиона действительно больна, спрашивать её всё равно не имело смысла… правда? Но… была ли Гермиона действительно больна — как утверждал Рон? Смерть родителей сломила её — в этом Гарри не сомневался. Но это были её родители: конечно, она была опустошена. Она столько сделала, чтобы защитить их — и всё же они погибли в автокатастрофе почти сразу после того, как магические угрозы их жизни исчезли. Ей потребовались месяцы, чтобы начать восстанавливаться. Но когда это произошло… она, казалось, действительно становилась лучше. Она приходила на семейные ужины и помогала Молли готовить. Пекла пироги для Джинни каждый раз, когда «Гарпии» проигрывали. Несколько раз выходила с Гарри до поздней ночи — и напивала его под стол в маггловских пабах, пока они делились историями о жизни до магии. И тут Гарри с холодным ужасом вспомнил: именно Гермиона поощряла всех обратиться к целителям разума после войны. Говорила, что бороться с травмой — не стыдно. Утверждала: важно говорить об этом, иметь возможность делиться тем, через что проходишь. Неужели та самая Гермиона держала бы свои проблемы в такой тайне? Имело ли смысл, что она стыдилась бы? Могло ли всё это быть игрой? Единственный, кто утверждал это, был Рон. Ни Гарри, ни Джинни никогда не видели ничего подобного. В то время верить Рону казалось естественным: он жил с ней, он знал то, чего не знали они. Но это же означало: ему было бы так же легко всё выдумать. Особенно учитывая, что Гарри не мог спросить Гермиону — из страха причинить ей боль. При свете дня… имело ли всё это действительно смысл? Соответствовала ли хоть какая‑то часть этой истории тому, что Гарри знал о Гермионе за десять лет их дружбы? Мог ли Рон всё это выдумать? Зачем он мог бы это сделать? Единственный ответ, который Гарри мог дать на оба вопроса, звучал так: Я не знаю. И это ужасало его. Потому что, если быть по‑настоящему, жестоко честным с самим собой, Гарри понимал: часть его всегда чувствовала — что‑то не так. И всё же… Месяцами он ничего не делал. Месяцами хранил секрет. Несколько раз он обдумывал возможность рассказать Гермионе — даже плакал об этом перед Джинни. Но она убедила его не делать этого, убедила: риск слишком велик. Но было ли это действительно так? Неужели он действительно беспокоился только о Гермионе? Или это решение вообще не было о ней? Потому что с каждым месяцем, что он хранил секрет Рона, внутри него рос голос — и становился всё громче и громче. Голос говорил: он не может рассказать Гермионе сейчас, потому что уже слишком долго хранил секрет. И если она об этом узнает, то будет злиться не только на Рона — но и на него тоже. Не просто злиться — почувствует себя преданной. Он предал её. И был слишком трусом, чтобы встретиться с ней лицом к лицу и сказать правду. Вот он — его внутренний демон, смотрящий ему прямо в лицо. Именно этот страх, эта слабость были причиной, по которой он всё ещё не решался сказать ей правду — даже сейчас. Гарри не знал, во что верить. Он определённо не хотел верить, что Рон способен на такое — сплетать паутину лжи и втягивать в неё Гарри лишь ради того, чтобы защитить себя. Потому что если это правда, большая часть жизни Гарри рухнет. И мог ли он вообще поверить в это? Должен ли? Особенно теперь, когда эту мысль вложил в его голову Драко Малфой? Жеманный маленький Драко Малфой, который в одиннадцать лет был на пути к славе тёмного волшебника? Драко Малфой, опустивший палочку, не решившийся убить Дамблдора на астрономической башне. Драко Малфой, рисковавший собственной жизнью, чтобы помешать Беллатрис Лестрейндж узнать об их охоте на крестражи — возможно, тем самым спасший исход войны. Драко Малфой, ставший аврором и поймавший в одиночку больше Пожирателей смерти, чем весь ДУМП. Драко Малфой, сегодня вбежавший в то здание, не задумываясь о собственной безопасности, и отрубивший руку человеку, пытавшему Гермиону. Драко Малфой, сегодня вечером угрожавший убить Гарри, если тот ещё хоть раз предположит, что ему наплевать на Гермиону. Мог ли он поверить этому Драко Малфою? Неприятно уверенный голос глубоко в его голове отвечал: Да. Да, ты можешь в это поверить. Как его жизнь превратилась в такой бардак? Сколько плохих решений он принял, чтобы оказаться здесь? Или его погубило не количество решений, а их отсутствие? И как, чёрт возьми, он собирается выбраться из этого? Не осознавая этого, Гарри добрался до Гриммо 12. Он поднялся по передним ступенькам, бросил мантию и сумку на пол в прихожей и тяжело опустился в своё любимое кресло в гостиной, опустив голову в руки. — Гарри! Гарри! Боже мой! Что случилось? Я пришла домой, а Рон прислал письмо: Гермиона ранена? Ему не разрешили её увидеть? Джордж не позволил никому из вас её увидеть? Что происходит? С ней всё в порядке? Джинни выкрикивала вопросы скороговоркой, спеша вниз по лестнице. Она остановилась, лишь увидев потрясённое выражение на лице Гарри. Опустилась на колени перед креслом: — О боже, Гарри. Гермиона?.. Гарри покачал головой: — С ней всё в порядке. С ней будет всё в порядке. Джинни выдохнула с дрожью, прижав лоб к коленям Гарри: — О, слава Мерлину. Она снова подняла голову и посмотрела на Гарри. Одна из её мягких, тёплых рук поднялась к его лицу. Он потянулся вверх, накрывая её своей рукой. — Тогда что не так, дорогой? Гарри молчал долгое мгновение, просто глядя в ясные, любящие глаза Джинни. — Джин… — Слово вырвалось сдавленным шёпотом. — Думаю, мы сделали кое‑что плохое. Думаю, я сделал что‑то очень, очень плохое.
Примечания:
От Беты: это глава разрывает мне сердце. Ну мы тут все нелюбители Рона, правда?
