Amor Vincit Omnia / Любовь побеждает всё (редактируется от 11.02.26)

Декабрь 1997 года       Гермиона посмотрела на потолок палатки. Плотный брезент хлопал, как корабельные паруса, под воющим ветром. Даже с защитными чарами и согревающими заклинаниями мало что можно было сделать, чтобы полностью оградить их от стихии. Оставалось лишь надеяться, что этих мер хватит, чтобы палатка выдержала.       Холод она могла вынести. За последние несколько недель он проник в самые кости — Гермиона уже почти уверилась, что её нормальная температура тела никогда не восстановится. Но дело было не только в физическом холоде, кусающем кожу. В её разум и сердце вкрадывалась глубокая, тёмная тревога — и она начинала ломать её.       Гермиона взглянула в противоположный конец палатки, остановив взгляд на Гарри. Они не разговаривали уже два дня. Не то чтобы они злились друг на друга — просто не знали, как двигаться дальше. Рон ушёл три недели назад, и Гермиона уже перестала надеяться, что он вернётся. Да и как он мог их найти, даже если бы захотел?       Часть её кипела от злости на него за то, что он ушёл, снова дав волю своему вспыльчивому характеру. Но ещё она боялась — страшно боялась, что его схватят и убьют… или случится что‑то ещё хуже. И ей было отчаянно грустно. Грустно оттого, что они потеряли ещё одного человека. Оттого, что, казалось, теперь единственное, что с ними происходит, — это потеря близких. Гермиона снова посмотрела на Гарри. Он сидел, сгорбившись в кресле, и смотрел на то, что Гермиона теперь знала как Карту Мародёров. Он следил за Джинни. Он всегда следил за Джинни — чтобы убедиться, что она всё ещё двигается, что она всё ещё жива.       От этой мысли в ней вспыхнула иррациональная злость. Она не могла проверить, как там Драко. Она не знала, в порядке ли он. Она даже не знала, жив ли он. При этой мысли слёзы навернулись на глаза. Образы того, как его пытают и убивают, теперь будили её каждую ночь.       Она начинала думать, что даже если он жив, она никогда больше его не увидит. Что она сама не выберется отсюда живой. Она уже смирилась с этим — всегда знала, что есть шанс, что ей придётся умереть за это дело. И она была готова, если потребуется.       Но мысль о том, что она никогда не сможет с ним попрощаться, ввергала её в отчаяние. Никогда больше не прикоснуться к нему. Никогда не увидеть его глаза. Никогда не сказать ему, как сильно она его любит… Она не осознавала, что начала всхлипывать, пока перед ней не оказался Гарри — он опустился на колени, накрыв своими руками её дрожащие ладони, лежавшие на коленях. — Гермиона? Что случилось? Ты… ты в порядке?       В его голосе было столько тревоги. Она не могла так. Не могла сломаться. Она была всем, что осталось у Гарри, и должна была быть сильной ради него. Гарри должен был пройти через это — он был их единственной надеждой. Отчаянно пытаясь взять слёзы под контроль, она быстро кивнула: — Да. Я… я… я в порядке. Прости. Всё… всё нормально. Я в порядке.       Но слёзы не останавливались. Чем сильнее она старалась, тем неудержимее они становились. Она зажмурила глаза, отчаянно пытаясь скрыть от Гарри боль и страх, таящиеся в них. Гермиона цеплялась за малейшие крохи сил, пытаясь снова загнать эмоции вглубь.       Не открывая глаз, Гермиона не заметила, как Гарри поднялся на колени, пока его руки не обхватили её, крепко прижав к себе. — Я знаю, как всё плохо, Миона. Знаю. Но мы справимся. Мы найдём выход. Я обещаю тебе. Ладно? Я обещаю, мы выберемся отсюда. Мы выберемся и будем жить долгой, счастливой жизнью. С твоим умом и моим полным отсутствием инстинкта самосохранения — как мы можем проиграть? — подбадривал он, слегка встряхивая её.       Сквозь слёзы у Гермионы вырвался смешок. Она обхватила Гарри за талию и положила голову ему на плечо. — Спасибо, Гарри.       Ещё раз крепко обняв её, он отпустил её и встал: — Не благодари меня пока. Возможно, я съел последние консервированные груши…       У Гермионы отвисла челюсть. Она схватила ближайшую книгу и швырнула в него. — Эй! Книги — не оружие, Гермиона! Как ты смеешь… — он поднял книгу с пола и прочитал название: — Войны с гоблинами, 1652–1684. Серьёзно, Гермиона, ты правда думаешь, что знание о том, кто выиграл битву между волшебниками и гоблинами в Норвегии в 1671 году, поможет нам? — с шутливым тоном он приподнял бровь, отскакивая в сторону, пока Гермиона вскочила, чтобы отобрать у него книгу. — Отдай мне мою книгу, Гарри Поттер! Никогда не знаешь, когда знания о гоблинах могут пригодиться! — она рванулась вперёд, но Гарри развернулся и побежал, укрывшись по другую сторону стола, дразня её погоней. — Тогда тебе придётся меня поймать! — и он помчался, лавируя между стульями и койками, а Гермиона бросилась за ним, смеясь на бегу.

***

Март 2003 года       Она не пыталась себя отвлечь. Она преступно пренебрегала пересадкой магических трав в оранжерее. Именно поэтому — и только поэтому — она решила потратить каждую секунду после возвращения из лаборатории на то, чтобы носиться по теплице, вымеряя линейкой расстояние между семенами ровно десять сантиметров! и подрезая редкие и не вполне легальные растения в дальнем углу.       Её внезапный интерес к этой задаче никак, абсолютно никак не был связан с тем, что в любой момент Драко может выйти из камина вместе с Гарри.Разумеется, она не настолько погрузилась в мысли о предстоящей встрече, чтобы трижды подряд ошибиться с дозировкой ингредиентов днём. И уж точно не лежала без сна всю ночь, прокручивая в голове возможные сценарии сегодняшнего разговора, — пока Драко в конце концов не сел в постели и не потребовал рассказать, о чём она думает, потому что, по его словам, напряжение в комнате стало таким густым, что проникло даже в его сны.       С ней всё в порядке. Когда она услышала, как активировался камин, ей понадобилось всего 113 секунд, чтобы собраться, пройти через кухню и остановиться в дверном проёме гостиной. Она увидела, как Драко небрежно прислонился к барной стойке, а Гарри медленно осматривал комнату, нерешительно подойдя к каминной полке и сосредоточив взгляд на одной из фотографий в рамке. Это был снимок, где Гермиона и Драко лежали на пледе посреди садов Малфоев. Голова Гермионы покоилась на груди Драко, они оба смотрели в яркое летнее небо и смеялись, а вокруг переливались цвета цветущих растений. Это была любимая фотография Гермионы из всех, что они когда‑либо делали. — Это снято летом перед пятым курсом, — голос Гермионы оказался твёрже, чем она ожидала; Гарри вздрогнул и обернулся, словно его застали за воровством печенья. — Привет, Гарри.       Гермиона сделала два шага в комнату к Драко, приподнялась на цыпочках и поцеловала его, а он легонько накрутил на палец один из её локонов. — Привет, любимая, — голос Драко звучал легко, но она видела, как он сканирует её лицо, замечая каждую линию напряжения.       Она улыбнулась ему, давая знак, что всё в порядке, положила руку на его предплечье и снова повернулась к Гарри. — Добро пожаловать в наш дом.       Взгляд Гарри всё ещё был растерянным, когда он в последний раз оглядел комнату, но голос звучал твёрдо: — Спасибо, что пригласила, Гермиона. Дом… он напоминает мне тебя. — На его лице появилась задумчивая улыбка. — Это дом твоих родителей, да?       Гермиона вскинула брови — она не ожидала такого. Перевела взгляд на Драко, вопросительно приподняв бровь, но он покачал головой — он ничего не говорил. — Да. Как ты узнал?       Взгляд Гарри стал печальным: — На первом курсе ты рассказывала Ро… — он оборвал себя. — Ты рассказывала нам, как сильно любишь свой дом и что твоя мечта — вырастить семью там.       Гермиону это ошеломило. Да, она говорила это — Гарри и Рону. Это был один из первых разговоров после инцидента с троллем, когда они стали друзьями. Но она не думала, что Гарри это запомнил… — Да, кажется, я действительно это говорила.       Взгляд Гарри казался яснее, чем с тех пор, как она видела его в Малфой‑Мэноре в декабре. Часть потерянного выражения исчезла. И когда он заговорил снова, в его словах была чёткая цель: — Спасибо, что согласилась встретиться со мной, Гермиона. Мы можем поговорить?       Желудок Гермионы сжался. Конечно, она на это согласилась, но нервы всё равно зашкаливали. Чувствуя её беспокойство, Драко ободряюще сжал её бедро, притянув чуть ближе. Его тепло, его прочная, постоянная, непоколебимая реальность успокоили её — как всегда. Сделав последний глубокий вдох, она кивнула Гарри и жестом предложила ему сесть в гостиной. Драко наклонился и поцеловал её в висок: — Я начну готовить ужин. Хочу тайскую кухню.       Ещё раз сжав её руку, он вышел из гостиной на кухню. — Он умеет готовить? — настороженно спросил Гарри.       Гермиона усмехнулась и покачала головой: — Я тоже удивилась.       Из кухни раздался голос Драко: — Мне не нравится этот тон, Грейнджер!       Она улыбнулась, покачала головой и прошла в гостиную, села в одно из мягких кожаных кресел, привезённых из старой квартиры Драко, напротив кофейного столика, где сидел Гарри — он наклонился вперёд, плечи напряжены.Но его взгляд был направлен не на неё. Он смотрел в сторону кухни через барную стойку, где Драко спокойно собирал ингредиенты для готовки. — Он собирается сидеть там и слушать всё время, да? Чтобы быть на расстоянии проклятия, если я сделаю что‑то не так? — наконец он снова посмотрел на Гермиону, приподняв бровь.       Её выражение было серьёзным: — Да, собирается. Он очень меня оберегает. Даже когда я вполне способна сама о себе позаботиться. — Последние слова она произнесла громче, чтобы Драко точно услышал. Гарри улыбнулся, немного печально: — Он любит тебя.       Это было простое утверждение факта, но за словами скрывалась тяжёлая ноша. Гермиона поняла подтекст: Драко любит её так, как Рон никогда не любил. Драко заботится о ней и защищает от боли так, как ни Гарри, ни кто‑либо из Уизли никогда не заботились. Он действительно любил её. Она просто смотрела Гарри в глаза, позволяя этому пониманию осесть между ними, а из кухни снова раздался голос Драко: — Да, люблю. А теперь начинай извиняться, Поттер.       Гарри коротко рассмеялся, провёл руками по волосам, затем опустил их, сделал глубокий вдох, снова посмотрел на Гермиону и начал говорить. — Я виноват, Гермиона. Мне так, так стыдно. И я знаю, что этого мало. Совсем мало. Я натворил столько всего — слишком много, — чтобы заслужить твоё прощение или дружбу. Но я хочу, чтобы ты знала: мне правда стыдно.       Гермиона сжала челюсти: — За что именно, Гарри?       Гарри кивнул — он явно ожидал, что ей понадобятся подробности. В конце концов, она же Гермиона Грейнджер. — За всё. Мне нужно извиниться перед тобой за многое, Гермиона. Но начну с того, что мне ужасно стыдно за последние два года. За то, что я помогал Рону лгать тебе.       Гарри на мгновение опустил голову, сжимая кулаки. — Ты была права. То, что ты сказала в Мэноре. Ты была права. Я был трусом. Когда я застал его с Дафной…       Гермиона зажмурилась. Она почти забыла, что Гарри застал их вместе. Гарри заметил её реакцию, слегка отпрянул, но продолжил: — Когда я застал их вместе, первой моей мыслью была ты, Гермиона. Я сказал ему, что он обязан тебе всё рассказать, а если не расскажет — это сделаю я. Но потом… — он снова провёл рукой по волосам. — Потом он рассказал мне свою версию. Сказал, что ты его не любишь, что ты больна, что угрожала убить себя, если он кому‑нибудь об этом расскажет. Он… чёрт, Гермиона… он рыдал, сидя у меня в кабинете.       Гермиона прищурилась, закатив глаза: — Ну конечно, он рыдал. Он отлично умеет включать это, когда ему нужно.       Гарри покорно кивнул: — Да, но это не оправдание. В тот момент я почувствовал, как вся моя жизнь начинает рушиться. Он взял кувалду и ударил по фундаменту нашей жизни, и я испугался, что всё развалится. Я не хотел этого потерять. Я просто… я не мог это потерять.       Гермиона откинулась на спинку кресла. Как типично. — Значит, ты решил солгать мне, чтобы защитить себя? Ты понимаешь, насколько это эгоистично, насколько по‑детски и неприемлемо?       К удивлению Гермионы, Гарри не съёжился от её слов. Не отвернулся. Просто кивнул: — Да. Именно так это и было. Ты была права, Гермиона. Я так и не повзрослел, по‑настоящему. После войны я просто делал всё, чтобы найти хоть какую‑то стабильность, хоть немного нормальности, чтобы создать семью. Я ни о чём другом не думал. И… — он глубоко вздохнул, — я считал, что заслуживаю этого. Считал, что заработал. И поэтому, когда Рон сделал то, что сделал, я думал только о том, как исправить то, что он сломал для меня. Я принял решение ради собственной выгоды. Я позволил тебе страдать, чтобы защитить свою жизнь. Это самое ужасное, что я когда‑либо сделал, Гермиона. Я унесу этот стыд в могилу. Он никогда меня не покинет.       Гермиона видела правду в глазах Гарри. Теперь он ничего не скрывал. Не пытался себя оправдать. Часть её начала оттаивать, но гнев, боль и растерянность всё равно бурлили внутри. — Но, Гарри, как ты мог позволять этому продолжаться так долго? Когда он не останавливался. Когда не рассказывал мне. Ты правда верил в эти лживые истории? Что, если бы я не рассталась с ним? Ты бы просто позволил этому длиться вечно?       Он выглядел загнанным в угол — и, надо отдать ему должное, глубоко пристыженным: — Не знаю, Гермиона, — это был надломленный, отчаянный шёпот. — Хотел бы я знать. Хотел бы сказать, что у меня был план или черта, которую я не позволил бы ему переступить, или… хоть что‑то. Но у меня ничего не было. Я просто позволял событиям идти своим чередом. И да, я сомневался, что он говорит правду. Я видел тебя, ты выглядела нормально, даже счастливой, и это просто не складывалось. Но я тоже был в ужасе, Гермиона. Потому что даже когда у меня были сомнения, часть меня должна была учитывать последствия, если то, что он говорил, окажется правдой. Он сказал, что ты можешь убить себя. Я не мог… я не мог потерять тебя, Гермиона. Не мог рисковать. Ты мой лучший друг!       По щекам Гарри теперь текли слёзы, и теперь уже Гермиона отпрянула. Она чувствовала, как собственные слёзы готовы пролиться от его слов, но на лице у неё застыло выражение недоверия. Она всё ещё не могла совместить поступки Гарри с его признаниями. Гарри явно видел, как она борется с собой, и поднял руки в знак капитуляции, даже не пытаясь сдержать слёзы: — Я знаю, знаю, Гермиона. Я был отвратительным другом. Больше чем отвратительным. Я был худшим другом, которого можно представить. Я понимаю, почему ты думаешь, что я никогда не был твоим другом — у тебя есть полное право так считать. Но я клянусь тебе, Гермиона, ты была… ты есть… мой лучший друг. Я люблю тебя. Ты была моей семьёй с тех пор, как нам исполнилось одиннадцать. Я знаю, как ужасно я всё испортил, как сильно провалился. Уверен, что буду годами работать с ментальным целителем, чтобы до конца понять, почему я сделал то, что сделал. Но сейчас это неважно. Важно то, что мне стыдно. Мне так стыдно.       Гермионе начало казаться, что она летит на непослушной метле, которую швыряет во все стороны — вверх и вниз одновременно. Она никогда не слышала, чтобы Гарри говорил так. Никогда. Он никогда не был таким открытым, никогда не был готов так честно признавать свои ошибки и брать на себя ответственность. Это было странное ощущение — и настолько непохоже на то, как Рон и Уизли вели себя последние несколько месяцев, что она пыталась уложить это в картину своей нынешней жизни. Но одно его высказывание действительно застало её врасплох: — Ты посещаешь ментального целителя?       Гарри издал смешок и кивнул: — Да. Начал в прошлом месяце. Когда я начал осознавать, насколько сильно разрушил свою жизнь, насколько глубоко закопал себя в яму, я понял, что сам из неё не выберусь. Мне нужна помощь.       Гермиона кивнула, немного ошарашенная: — Это… это хорошо, Гарри. Думаю, это правильно.       Гарри грустно улыбнулся: — Она напоминает мне тебя, на самом деле. Она невероятно добра, не пойми неправильно, но она не терпит лжи. Не позволяет мне отделываться полумерами. Мы много говорили о тебе, о том, что ты сказала тогда в Мэноре. Она тоже сказала, что ты была права. И что я должен тебе гораздо больше, чем просто извинения за то, что произошло за последние несколько лет.       Он снова глубоко вздохнул: — Вот почему я хочу извиниться за то, как относился к Драко в школе.       Шум от нарезки овощей на кухне внезапно прекратился. — Что?! — Гермиона была ошеломлена. — Не пойми неправильно, он был настоящим придурком, — из кухни раздался смешок, и Гарри закатил глаза, прежде чем снова стать серьёзным, — но я взял это и превратил во что‑то большее. Во что‑то масштабное. Я должен был уметь отпускать соперничество или хотя бы не доводить до того, чтобы называть его злом. Но я не смог. Я позволил этому разъедать меня и отказывался прислушиваться к доводам разума.       Гермиона сидела в ошеломлённом молчании, пока Гарри продолжал: — Ты пыталась мне объяснить. Много раз. Ещё до того, как вы стали парой. Ты говорила, что он не тёмный волшебник, что он просто ребёнок, что несправедливо считать его таким же, как его отец. Но я тебе не поверил. Я говорил, что ты сошла с ума. Я заставил тебя думать, что тебя… что тебя отвергнут за отношения с ним. Я заставил тебя считать, что ты не можешь рассказать мне правду. И я не могу перестать думать…       Слёзы снова заблестели в его глазах, на лице появилось надломленное выражение, и он прошептал следующие слова: — Я не могу перестать думать, насколько всё могло быть иначе. Если бы вы могли быть вместе — открыто. Это могло что‑то изменить. Чёрт, это могло изменить всё. Но я был настолько ослеплён собственной ненавистью, что заставил тебя поверить, что ты даже не можешь мне рассказать. Я ненавижу себя за это, Гермиона.       Она позволила этим словам осесть в её сознании, цепляясь за стенки мозга. Она, конечно, и раньше об этом думала. Что было бы, если бы Драко Малфой — знаменитый чистокровный сын Пожирателя смерти — открыто встречался с Гермионой Грейнджер, магглорождённой лучшей подругой Гарри Поттера, до начала войны? Могло ли это что‑то изменить? Лучший ответ, который она могла дать: возможно. Она покачала головой: — Гарри, это не единственная причина, по которой мы держали всё в секрете. Ты… — она вздохнула, сдаваясь, — ты не можешь винить себя в этом. Ситуация была сложной… — Мой отец убил бы нас, Гарри, — твёрдо произнёс Драко, входя в гостиную. Он подошёл к креслу Гермионы и положил руку ей на плечо. — Он убил бы нас обоих, а потом придумал бы какую‑нибудь историю о том, что Гермиона убила меня, пытаясь украсть мою магию. И использовал бы это, чтобы получить ещё больше поддержки для своего дела. Поверь мне, я думал об этом — и не вижу способа, при котором мы могли бы открыто быть вместе. Это поставило бы мишени на наши спины.       Драко грустно покачал головой, а Гермиона накрыла его руку своей и ободряюще сжала. Он был прав, конечно, но вспоминать, насколько это было страшно тогда, всегда было неприятно. Гарри не выглядел хоть сколько‑нибудь успокоенным. Глядя на них обоих, он сказал: — Может, и так, но если бы я не был таким ужасным, ты хотя бы могла мне рассказать. Я мог бы… не знаю, я мог бы помочь. Я мог быть рядом с тобой, Гермиона.       В его голосе звучала мольба. Гермиона не смогла удержаться — она мягко улыбнулась ему: — Спасибо, Гарри. Я ценю это.       Драко снова сжал её плечо: — На самом деле ты нам помог.       Гарри удивлённо поднял голову. Гермиона тоже повернулась к Драко с вопросительным взглядом. — Как? — в голосе Гарри звучало недоверие.       Драко ухмыльнулся и развернулся, чтобы вернуться на кухню: — Потому что Грейнджер — очень умелая воровка, Поттер.       На лице Гермионы появилась весёлая улыбка. Она покачала головой и снова повернулась к Гарри: — О чём он говорит?       Лёгкий укол сожаления пронзил её. Она заговорила тоном ребёнка, которого поймали за нарушением правил: — Я… брала взаймы мантию и карту. Когда шла на встречи с ним. Чтобы нас не поймали.       Гарри молчал какое‑то время, а Гермиона ждала. Она полагала, что у Гарри есть полное право разозлиться из‑за этого. Но, к её удивлению, он рассмеялся — по‑настоящему, от души. — Знаешь, думаю, мой отец был бы рад, что их использовали для тайных прогулок по замку ради поцелуев. Наверняка это именно то, что он бы сделал. — Он снова посмотрел на Гермиону с озорной улыбкой.       Улыбка Гермионы стала шире: — Рада, что ты так считаешь.       Гарри задержал на ней взгляд, когда их улыбки угасли: — Могу я спросить тебя об этом? — Об чём? — уточнила Гермиона. — О вашем времени вместе в Хогвартсе.       Ну, пожалуй, теперь действительно не было нужды в тайнах: — Конечно.       Гарри кивнул: — Кто‑нибудь знал?       Гермиона задумчиво промычала: — Похоже, Пэнси, Блейз, Тео и Луна знали — хотя не потому, что мы им сказали, они сами догадались. Возможно, были и другие, кто подозревал, не уверена. Дамблдор знал. Не все подробности, но к пятому курсу он точно знал, что Драко помогает Ордену, и именно так я получала информацию, которую передавала ему. Я почти уверена, что Снейп тоже знал — уж точно к шестому курсу. И если бы могла, я бы вернула его из мёртвых, а потом убила бы сама за то, что позволил использовать Драко таким образом и ничего не сделал с этим. — Тон Гермионы стал жёстким, и глаза Гарри расширились. Она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться: — Ох. И Фред с Джорджем. Они тоже знали.       Гарри выглядел ошеломлённым: — Что? Фред и Джордж?       Гермиона кивнула с лёгкой улыбкой: — Джордж рассказал мне в прошлом году. Фред однажды увидел, как мы выходили из Выручай‑комнаты — где‑то на пятом курсе. Он заставил Джорджа дать клятву о молчании, прежде чем рассказать ему. Он… он сказал, что я заслуживаю немного счастья, поэтому они не собирались никому об этом рассказывать.       Теперь уже Гермиона чуть не расплакалась, думая о той огромной доброте, которую Фред проявил к ней, даже не дав ей об этом знать. Гарри мягко кивнул: — Это похоже на него.       После паузы Гарри вернулся к вопросам: — Как вы встречались, чтобы никто не узнал? — Сначала мы отправляли письма по почте, чтобы договориться о времени встреч. Но в конце четвёртого курса я зачаровала набор дневников, чтобы мы могли переписываться — и только мы двое могли читать сообщения. Я использовала модификацию чар Протея — именно так я придумала, как сделать монеты для ОД.       Гарри кивнул: — И это была его идея? Про ОД?       В голосе Гарри звучало лёгкое недоверие, что задело Гермиону: — Да, Гарри. Я рассказала ему, что Амбридж делала с тобой на тех наказаниях, и он тоже был возмущён. Он предложил мне начать это. — А потом он вступил в Инспекционную дружину, чтобы передавать тебе информацию. Гермиона кивнула. — Он помогал нам всё это время, — в голосе Гарри прозвучало лёгкое восхищение. — Да, Гарри. Он помогал. И Нарцисса тоже.       Он задумался: — Шамони…?       Гермиона усмехнулась, вспомнив, как Драко рассказывал, что Гарри спрашивал об этом несколько месяцев назад: — Да, мы были вместе в Шамони на Рождество. Мы встречались вне школы несколько раз. Драко приходил сюда, чтобы познакомиться с моими родителями в начале лета после четвёртого курса, а потом я провела несколько недель в Мэноре, пока его отец был в отъезде. Именно там и была сделана та фотография. — Она кивнула в сторону каминной полки. — Нарцисса сблизилась с моими родителями, и они вместе помогали нам встречаться. Мои родители не совсем понимали, почему всё должно быть так тайно, но Нарцисса была чудесна с ними — помогала объяснить, что происходит в волшебном мире. Она… она была невероятной подругой для них.       Глаза Гермионы затуманились, когда она вспомнила, какой доброй была Нарцисса, как охотно помогала её родителям всё понять. — А на шестом курсе… ты пыталась защитить его? Ты знала, что я был прав, но пыталась его защитить. — ТЫ БЫЛ НЕ ПРАВ, ГАРРИ! — Гермиона резко выпрямилась, указывая на него. — Ты был не прав насчёт него. Он не был Пожирателем смерти. Он не хотел им помогать. Он оказался в ужасной ситуации и просто пытался защитить свою маму! Так что да! Я защищала его. Я пыталась остановить тебя от необдуманных поступков — например, от того, чтобы чуть не убить его в туалете!       Она тяжело дышала, глядя, как Гарри не отводит от неё взгляда, а выражение его лица меняется на покаянное. Он кивнул: — Ты права. Прости, что сказал это. И прости за то, что случилось в тот день. Действительно. То, что я сделал, было ужасно. И… я снова поставил тебя в положение, когда тебе пришлось разбираться с моими ошибками. — Да, Гарри. Ты сделал это, — её голос был холодным, а воспоминания о том дне — о том, как она стояла на коленях в луже крови Драко, а он говорил ей позволить ему умереть, — нахлынули на неё. — Я виноват, Гермиона. Я ошибался. Ошибался насчёт него и ошибался, когда поступил так, как поступил. Я был упрямым и высокомерным — и чуть не совершил то, что уже нельзя было бы исправить. Мне очень стыдно.       Она видела, что он говорит правду, но ещё не была готова что‑либо сказать. Поэтому просто кивнула, признавая его слова. Он помолчал, прежде чем продолжить: — А его суд? Что… что произошло? Как вообще состоялся суд, после всего, что он сделал для нас?       Кровь Гермионы закипела по совсем другой причине — руки сжались в кулаки: — Чёрт возьми, Кингсли. Вот как.       Гарри выглядел одновременно потрясённым и озадаченным. — Я всё ему рассказала. Передала свои воспоминания. Умоляла помочь, вытащить Драко. Он отказался. Сказал, что слишком много всего произошло, что слишком многое поставлено на карту, чтобы освободить его. — Гермиона стиснула зубы, выдавливая слова, прежде чем откинуться назад и сцепить руки. — Поэтому я заключила с ним сделку. Согласилась не обращаться в прессу со своей историей, если он поддержит помилование Драко. И согласилась участвовать во всех благотворительных мероприятиях, которые он захочет, и поддержать его кандидатуру на пост министра.       Что‑то, видимо, прояснилось в голове Гарри: — Так вот почему ты всегда присутствуешь на этих мероприятиях. Потому что он вынудил тебя.       Гермиона коротко кивнула: — Да. — Помню… помню, как ты суетилась в недели после битвы. Я не знал, чем ты занята, думал, может, это твой способ справиться. Думал, поэтому ты отказывала Рону, когда он звал тебя на свидание. Но ты боролась за то, чтобы вытащить из Азкабана человека, которого любила. В одиночку.       Гермиона выдохнула: — Да.       Гарри замялся: — А потом… после суда… — Сердце Гермионы сжалось: ей не нравилось воскрешать эти моменты. — Поэтому ты исчезла? Потому что он ушёл?       Гермиона снова кивнула: — Я была опустошена, Гарри. Разбита. Мне потребовалось много времени, чтобы понять, как двигаться дальше. Как вообще находиться среди волшебников, как жить без него.       Гарри посмотрел на неё с сочувствием: — Ты никогда не переставала любить его, даже когда была с…?       Вопрос не нуждался в завершении. И у Гермионы не было желания лгать: — Я люблю его всей душой с четырнадцати лет, Гарри. Это никогда не менялось. Но послушай: я никогда не изменяла Рону. Я не думала, что Драко вернётся. Поэтому посвятила себя тому, чтобы эти отношения работали. Я пробовала всё. Делала всё, что могла. Это Рон сдался, не я. — Она старалась не вложить обвинение в голос, но обнаружила, что гнев на Рона по‑прежнему легко пробуждается. — Я знаю, Гермиона. Знаю. И мне очень стыдно. Стыдно, что тебе пришлось так долго скрываться. Стыдно, что это было небезопасно. И мне чертовски стыдно, что, когда стало безопасно, Кингсли — из всех людей — попытался снова это у тебя отобрать. И… — он глубоко вздохнул, — мне стыдно за то, что сделал Рон. С самого начала. Каким ужасным он был с тобой. Каким недостойным. Даже до Дафны. Он никогда, никогда не был достоин тебя. Я знал это тогда и должен был что‑то сказать. Мне очень стыдно.       Гермиона пожала плечами: — Он был твоим лучшим другом, Гарри. Я понимаю, почему…       Гарри яростно замотал головой, прерывая её: — Нет, нет, Гермиона. Да, он был моим лучшим другом, но я не был слеп. Я знал, какой он, всегда знал. Он всегда был упрямым, эгоистичным и таким… таким злым. Когда он злился, он становился жестоким. А ты? Ты — самый добрый человек, которого я когда‑либо встречал, Гермиона. Ты так глубоко переживаешь, так стараешься, ты всегда, всегда бескорыстна. А он использовал это против тебя. — Гарри покачал головой, раздосадованный. — Он даже не пытался интересоваться тем, что важно тебе, не пытался поддерживать то, чего ты хотела. Только жаловался. И я знаю… знаю, что у меня нет права даже говорить это, потому что я тоже так делал. — На его лице снова отразилась опустошённость. — Я потратил столько лет рядом с тобой, Гермиона, и использовал тебя. Я не хотел, правда не хотел. Но это не имеет значения. Важно то, что это произошло. Я взвалил на твои плечи столько груза, столько ожиданий — что ты найдёшь выход, составишь план, сохранишь нам жизнь. Но я не остановился, чтобы спросить, чего хочешь ты. Не подумал о твоих чувствах. Я могу придумать тысячу оправданий. Могу сказать, что боялся — и до сих пор боюсь — тебя, твоей храбрости, ума и сердца, боялся, что недостоин быть твоим другом. Могу сказать, что был слишком сосредоточен на Волдеморте или войне. Но в итоге всё сводится к эгоизму. Я был эгоистом. И из‑за этого совершил много ужасных поступков. И потерял лучшего друга, который у меня когда‑либо был.       Он посмотрел на неё смиренно. Теперь было ясно: Гарри действительно не ожидал, что она его простит. Не ожидал, что они снова станут друзьями. И от осознания этого в сердце Гермионы что‑то надломилось. — Я… я не знаю, что сказать, Гарри, — её голос звучал тихо, отстранённо.       Он покачал головой и поднял руки: — Тебе не нужно ничего говорить. Ты ничего мне не должна, Гермиона. Я просто благодарен, что ты позволила мне всё это сказать. И… я хочу, чтобы ты знала: я больше никогда не буду разговаривать с Роном. Я уже сказал Тонкс, что не буду с ним работать и рекомендовал уволить его или перевести в другую страну. То же касается и остальной семьи. Я никогда больше с ними не заговорю. Я испытываю к ним отвращение. — В его голосе звучала неприкрытая ярость, но это заставило мышцы Гермионы напрячься. — Гарри, ты не можешь… я никогда не просила тебя об этом. Никогда не ожидала, что ты это сделаешь. Они твоя семья. — Ты была моей семьёй, Гермиона. То, что они сделали… так не поступают с семьёй. С теми, кого якобы любят. Я слишком долго молчал. Ничего не сделал, когда должен был, но теперь могу что‑то сделать. И я это сделаю. — Его решимость напомнила ей, как он говорил во время войны — с чёткой уверенностью в том, что нужно делать. — Но, Гарри, а как же Джинни? — Она задала вопрос нерешительно, не зная, как Гарри отреагирует и хочет ли она вообще услышать ответ.       Плечи Гарри опустились, он словно сжался внутри себя. Ему потребовалось несколько поверхностных вдохов, прежде чем он смог заговорить: — Я подаю на развод. Мой адвокат говорит, что документы будут готовы на следующей неделе. — В его глазах была боль, а окончательность этих слов повисла в воздухе между ними. — Гарри, нет, я… ты не можешь! Ты любишь её! — Она не была уверена, что говорит. Джинни доказала, что ничем не лучше Рона, и Гермиона знала, что никогда не заговорит с ней снова, никогда не простит её за участие во всём этом. Но мысль о том, что Гарри разрушает всю свою жизнь, отрекается от всей семьи, повергла её в почти панику. Она не хотела этого для него. Но он просто покачал головой: — Я любил. Или, по крайней мере, думал, что любил. Но, Гермиона, как я могу любить кого‑то, кто сделал то, что сделала она? Ты слышала её в Мэноре. Она знала, что делает. Она намеренно пыталась причинить тебе боль, потому что всегда завидовала тебе, нашей дружбе. Я не могу любить того, кто способен на такое. Как я могу строить семью с тем, кто считает это нормальным? Чему она научит наших детей? — Его голос дрогнул. — Меня воспитывали люди, которые были злопамятны, мстительны, жестоки. Я повторял себе снова и снова, что как только выберусь оттуда, никогда больше не допущу таких людей в свою жизнь. И я потерпел неудачу. Я женился на такой! Я не могу… не могу… — Его дыхание превратилось в всхлипы, лицо исказилось, и тяжёлые слёзы покатились по щекам.       Гермиона больше не могла этого выносить. Без раздумий она встала, обошла стол, опустилась на колени перед креслом Гарри и обняла его. Долгое время Гарри оставался неподвижным, словно не уверен, достоин ли обнять её в ответ. Но Гермиона только крепче сжала его, и наконец его сопротивление сломалось — он всхлипнул, его руки обхватили её, крепко вцепились, словно он хотел убедиться, что она действительно рядом. Они оставались в таком положении долго. Слёзы Гермионы тоже потекли, смешиваясь со слезами Гарри. Наконец у неё хватило сил заговорить — она прошептала ему в плечо: — Я никогда не хотела, чтобы это произошло, Гарри. Мне так…       Он отстранился, держа её за плечи. — Не смей извиняться, Гермиона, — в его глазах пылала решимость. — Я рад, что всё это произошло. Мне ужасно жаль, что тебе пришлось пережить столько боли, но… вот это, — он обвёл взглядом комнату, задержавшись на чём‑то за спиной Гермионы, а потом снова посмотрел на неё, — это жизнь, которой ты всегда должна была жить. И я так счастлив, что ты её нашла. Ты больше всех заслуживаешь того, чтобы тебя так любили — полностью, без остатка. — Его взгляд скользнул за плечо Гермионы, и на губах промелькнула лёгкая улыбка. — Даже если это с напыщенным слизеринцем.       Она всхлипнула и рассмеялась сквозь слёзы. — Я восприму это как комплимент, Поттер.       Гермиона обернулась и увидела Драко, стоящего в гостиной. Очевидно, он пришёл проверить, что случилось, услышав плач. Его взгляд скользнул по ней, и в нём читалась такая открытая тревога, такая любовь, что по её щекам потекло ещё больше слёз. Она снова повернулась к Гарри. Его улыбка исчезла — он пристально смотрел на неё. — Ты ничего мне не должна, Гермиона. И я полностью пойму, если ты больше никогда не захочешь меня видеть. Но если ты когда‑нибудь сможешь рассмотреть возможность дать мне шанс, я обещаю: я докажу, что ты можешь снова доверять мне, что я могу быть твоим другом. Твоим настоящим другом. Для меня это будет честь.       Она молча смотрела на него. В памяти всплыли слова Римуса: Если в тебе есть хоть частичка, которая считает, что ещё можно что‑то спасти, не позволяй страху остановить тебя. Ей было страшно. Страшно, что Гарри снова причинит ей боль. Страшно открыться, снова впустить его в свою жизнь, вспомнить, каково это — иметь его рядом. Но Римус был прав. И Гермиона Грейнджер прошла через слишком многое, чтобы теперь позволить страху остановить её. Поэтому она откинулась на спинку стула и встала. Обернулась на Драко — он кивнул, понимая. — Не хочешь присоединиться к нам на ужин, Гарри?       Она снова посмотрела на него и увидела, как его глаза широко раскрылись, как в них засиял крошечный огонёк надежды. Он кивнул и поднялся: — С удовольствием. — Отлично. Кто хочет вина? Думаю, вам обоим оно не помешает… — Драко развернулся и направился обратно на кухню. Гарри и Гермиона улыбнулись друг другу и последовали за ним. Два часа спустя троица всё ещё сидела за обеденным столом, окружённая пустыми тарелками — они с аппетитом уплетали пад‑тай и зелёное карри, приготовленные Драко, и только что открыли очередную бутылку вина.       Гермиона не знала, как так вышло. Она никогда не думала, что это станет реальностью, но каким‑то образом все трое смеялись вместе, рассказывая истории о том, как Драко использовал заклинание приклеивания, чтобы запереть Амбридж в уборной на шестом этаже, пока члены ОД благополучно пробирались обратно в спальни. А жабоподобная женщина вопила на весь замок, утверждая, что Пивз пытается её задушить. В конце концов Гарри повернулся к Драко — оба уже успели пропустить по несколько бокалов вина. — Думаю, мне стоит извиниться перед тобой тоже… — Гарри посмотрел на Драко с сомнением. Драко ответил ему взглядом, полным неприязни. — Пожалуйста, не надо, Поттер. Ты ничего мне не должен. Хотя…       Драко повернулся к Гермионе, и на его лице медленно расцвела коварная улыбка: — Если ты чувствуешь, что должен мне что‑то, моё предложение всё ещё в силе. Всё, что я прошу — это твоё воспоминание о ней в образе кошки.       Гарри рассмеялся, а Гермиона откинула голову назад с стоном: — КОГДА ты уже оставишь это?! — Она всплеснула руками.       Драко усмехнулся: — Никогда, любимая. Я планирую просить об этом каждое Рождество, день рождения и годовщину до конца наших дней.       Гермиона уткнулась лицом в ладони: — Почему ты так стремишься меня унизить?       Драко потянулся через стол и нежно провёл пальцами по её волосам: — Уверена, ты была очаровательной кошкой, милая. — На самом деле это было скорее… сбивающим с толку, — оба повернулись к Гарри, который потягивал вино с задумчивым выражением лица. — ГАРРИ!       Он пожал плечами: — Прости, Гермиона. Но у тебя был очень длинный хвост. И эти уши… — Он покачал головой, вздрогнув.       Гермиона и Драко начали кричать одновременно: Гермиона угрожала Гарри, чтобы он никогда больше не упоминал об этом, а Драко пытался подкупить его половиной семейных драгоценностей, чтобы узнать больше. Когда наконец всё успокоилось и Гарри собрался уходить, Гермиона проводила его в гостиную к каминной сети. — Что ты собираешься делать теперь, Гарри? — осторожно спросила она.       Гарри пожал плечами, глядя на неё с грустной улыбкой: — Честно говоря, не знаю. Ты всегда была той, кто придумывал, что нам делать дальше. Думаю, теперь моя очередь разобраться самому.       Гермиона не знала, что сказать. Гарри просто улыбнулся, кивнул на прощание и исчез в пламени.