Amor Vincit Omnia / Любовь побеждает всё (редактируется от 11.02.26)

      Драко глубоко вдохнул, вбирая запах солёного морского воздуха, смешанного с цветочным ароматом, доносившимся с поросшего зеленью берега. Спустившись с крыльца их уединённого прибрежного домика, он с наслаждением ощутил тёплый песок под ногами. Пройдя вперёд, он сел на песок в нескольких десятках ярдов от берега и устремил взгляд на спокойное море — первые лучи утра уже пробивались над горизонтом.       Он не мог поверить, что они уже целый месяц здесь. Не мог поверить, что они с Гермионой уже месяц как муж и жена. И вдруг его пронзила острая эмоция: через несколько дней им предстоит покинуть этот остров и вернуться к обычной жизни в Лондоне.Это не было грустью. Да, он будет скучать по часам, проведённым с Гермионой в гамаке, — по пустым разговорам и простому наслаждению присутствием друг друга. Он будет скучать по умиротворению и покою. И уж точно будет скучать по тому, что — благодаря чарам приватности, окутавшим пляж и их домик, — он часто заставал Гермиону лежащей топлесс в шезлонге или купающейся обнажённой в кристально‑голубом океане.       Но он также испытывал воодушевление. Воодушевление от начала новой главы их совместной жизни. Радость от осознания: после стольких испытаний, трудов и немалой боли они наконец‑то добрались до другой стороны. Всё их будущее лежало перед ними, и любая дорога была открыта — для них обоих. Однако, глядя на волны, пока небо из серого предрассветного окрашивалось в палитру цветов, разбрызганных во все стороны восходящим солнцем, Драко не мог избавиться от маленького чувства в глубине сознания. От тихого голоса, твердившего: что‑то осталось незавершённым, часть прошлого, от которой он ещё не смог освободиться.       Когда солнце выглянуло из‑за горизонта, Драко услышал тихие шаги и обернулся: к нему приближалась Гермиона. На ней была лишь одна из его белых рубашек на пуговицах; её кудри рассыпались по спине, а тело купалось в золотистых утренних лучах. Они широко улыбнулись друг другу. Драко откинулся на песок, приподняв руку, чтобы Гермиона могла устроиться рядом. — Доброе утро, любовь моя, — прошептал он ей на ухо, нежно целуя в щёку, пока её руки обвивали его грудь.       Она удовлетворённо промычала: — Доброе утро.       Несколько мгновений они молчали, наблюдая за восходом, пока Драко легко водил рукой вверх‑вниз по её предплечью. — Я разбудил тебя? — тихо спросил он.       Гермиона положила маленькую ладонь на его сердце, постукивая пальцем по груди: — Это разбудило меня. Мне показалось, ты расстроен. Всё в порядке?       Тепло разлилось в его груди.       С тех пор как они связали души, каждый из них мог чувствовать сильные эмоции другого — и это было почти ошеломляющим благословением: делиться счастьем, любовью и радостью партнёра. Но, конечно, это также означало, что они чувствовали боль друг друга. Скрыть её было невозможно. Драко накрыл её ладонь своей, поднял к губам и поцеловал в центр ладони. — В этот момент всё даже лучше, чем «в порядке». — Он повернул голову к ней, отвечая на её довольную улыбку.       Гермиона приложила ладонь к его щеке, слегка постукивая пальцем по виску: — Что там творится?       Драко глубоко вздохнул и снова посмотрел на волны, крепче прижимая Гермиону к груди. — Я думал о нашем будущем. О том, как я благодарен, что мы добрались сюда, что теперь можем сами выбирать, какой будет наша совместная жизнь.       Гермиона прислонила голову к его плечу: — Меня до сих пор иногда поражает, что это реально. Что мы здесь. Мерлин, я до сих пор порой удивляюсь, вспоминая, что все теперь знают о нас! — Она недоверчиво рассмеялась. — Не все, — его голос прозвучал сдавленным шёпотом.       Гермиона повернулась: — Что?       Драко встретился с ней взглядом: — Не все знают о нас.       Ему не нужно было говорить больше. Понимание озарило лицо Гермионы. Она села, скрестив ноги, повернулась к нему лицом и взяла его руки в свои. — Хочешь поговорить об этом?       Драко задумался, пытаясь подобрать слова. — Большую часть времени я даже не думаю об этом. Но когда думаю… это как зуд, который невозможно до конца унять. И это сводит меня с ума, потому что я просто хочу забыть. Я никогда не хочу об этом думать. А когда думаю, кажется, будто он каким‑то образом побеждает. Будто всё ещё имеет власть над мной. И… — Драко опустил голову. — И кажется, будто я тебя обманываю, потому что он не знает. — Ох, Драко… — Гермиона подвинулась, забралась к нему на колени и крепко обняла. Ощущение её тёплого тела тут же вернуло его в реальность. — Никогда не думай так, Драко. Я так сильно люблю тебя, и я знаю, как сильно ты любишь меня. Ты меня не обманываешь. Тебе нечего доказывать, и тебе совершенно не нужно делать это ради меня. Но…       Она замолчала и отстранилась, чтобы встретиться с ним взглядом — её глаза были полны любви и сострадания. — Но, возможно, тебе стоит сделать это ради себя.       Он смотрел на неё несколько мгновений, и любовь к Гермионе в его груди словно стала ещё больше. Сколько бы он ни жил, Драко никогда не перестанет удивляться тому, как ему повезло быть любимым так — полностью. Он поднял руку к её лицу, провёл пальцем по щеке. Наконец кивнул: — Думаю, стоит.       За две недели после того утреннего разговора на пляже Драко почти не говорил о своём решении, вместо этого с головой погрузившись в возвращение к обычной жизни дома. Но теперь избежать этого было невозможно. Они сидели на жёсткой скамье, пока паром, покачиваясь, пересекал морскую гладь. С каждым мгновением, приближаясь к цели, Драко ощущал не только сырую прохладу, но и гнетущее чувство безысходности и отчаяния.       Гермиона прижалась к нему, ободряюще сжимая его руку, когда впереди показались зубчатые чёрные скалы. Азкабан. Драко не знал, что почувствует, вернувшись сюда впервые за столько лет — особенно с его‑то историей. Даже когда их провели с причала в унылый, скупо обставленный зал для посетителей, часть его по‑прежнему задыхалась от тревоги: он снова здесь, рядом с этими холодными каменными стенами, которые, казалось, высасывали счастье прямо из костей. Пока они сидели в ожидании вызова, Драко пытался вспомнить, зачем он здесь.       Чтобы раз и навсегда закрыть эту главу своей жизни. Чтобы доказать — в первую очередь себе — какого рода человеком он стал на самом деле. И, нельзя врать, ещё и чтобы швырнуть своё счастье в лицо тому, кто так упорно пытался его отнять. — Мистер и миссис Малфой? — Строгая женщина в тускло‑серой мантии подозвала их, проведя в комнату для досмотра, где выполнила сложную серию поисковых чар, прежде чем изъять их палочки и надёжно запереть их в специальном сейфе, уходившем в пол.       Убедившись, что никто из них не пытается пронести запрещённые предметы, надзирательница взмахнула своей палочкой — железная и каменная дверь распахнулась, открывая вид на длинный тёмный коридор с дверями камер. В тот миг, как они ступили в коридор, Драко услышал знакомый металлический лязг открывающихся и закрывающихся решёток, а также безошибочный звон кандалов, шаркающих туда‑сюда. Пока они шли по коридору, надзирательница произнесла суровым тоном: — Вам разрешено только один час на свидание. Комнаты зачарованы, чтобы исключить прямой контакт между посетителями и заключёнными, а также предотвратить любые попытки причинить вред друг другу. Вокруг каждой комнаты установлены чары приватности — никто снаружи не сможет услышать ваш разговор. Миссис Малфой, если вы не намерены заходить в комнату вместе с мужем, вам предоставят стул снаружи, в пределах зоны действия чар, чтобы вы могли слышать беседу.       Она внезапно остановилась у двери примерно в двух третях коридора и повернулась к Драко: — Двери зачарованы так, чтобы вы могли войти и выйти. По завершении визита следуйте по освещённому пути обратно в зону для посетителей, чтобы забрать свои палочки. Приятного свидания.       С этими словами она развернулась и быстро зашагала обратно по коридору, скрывшись из виду. Гермиона повернулась к нему, обхватив обеими руками его предплечья: — Ты готов?       Как только Драко посмотрел на неё, он понял: да, готов. Он кивнул. Гермиона подошла ближе и, привстав на цыпочки, нежно поцеловала его: — Я буду прямо здесь. Я люблю тебя.       Драко прижался лбом к её лбу: — Я тоже тебя люблю.       С этим он отступил, наблюдая, как Гермиона садится в стороне от двери — вне поля зрения тех, кто внутри, — а затем глубоко вздохнул и шагнул вперёд. Он взялся за железные прутья и толкнул дверь, которая поддалась, позволяя ему войти. Комната была скудной: лишь простой стол и два стула в центре, а в дальнем конце — арка, служившая входом для заключённого.       В дальнем углу, прислонившись к стене и глядя в маленькое зарешёченное окно, стоял человек, которого Драко не видел со времён Битвы за Хогвартс. Он сразу заметил, как Азкабан изменил его внешность. Хотя тюрьму больше не охраняли дементоры, это определённо не было местом, где можно процветать — особенно в одиночном заключении. Его волосы отросли, стали тусклыми и неопрятными, а тюремная роба бесформенно свисала с тела — он был гораздо худее, чем Драко помнил. Но больше всего изменились глаза: запавшие и пустые. И всё же, когда он повернулся к Драко, ему каким‑то образом удалось сохранить призрак аристократических манер — вместе с фирменной ухмылкой Малфоев. — Здравствуй, Драко. — Здравствуй, отец.       Люциус изо всех сил попытался плавно отойти от стены к столу, явно стараясь излучать власть и грацию, когда сел и сложил свои длинные пальцы на столешнице. Но пока Драко смотрел на человека, который мучил его всё детство, который причинял боль его матери, которого он боялся столько лет, — на его попытки сохранить прежнюю уверенность, всё это казалось не более чем фарсом. — Должен сказать, сын, я весьма разочарован. Пять лет в этом месте — и только сейчас я получаю первое посещение от члена семьи? Ни письма, ни весточки до сегодняшнего дня? Я полагаю, это значит, что ты только недавно вышел после отбывания наказания и теперь здесь, чтобы обсудить наши дальнейшие шаги как семьи… Но твоя мать, — он почти выплюнул это слово, — твоя мать наверняка была помилована за предательство Тёмного Лорда в том лесу, и всё же я не получил ни единого письма за всё время пребывания здесь. Она общается с тобой? Если она так легко отказалась от нашего дела, я опасаюсь, что она опозорила Дом Малфоев, пока мы оба были вдали. Так что очень хорошо, что ты здесь сейчас. Мы можем обсудить твоё будущее и наши планы — вместе.       Драко несколько мгновений смотрел на него безучастно — а потом абсурдность отцовских слов заставила его рассмеяться. Шагнув вперёд, он выдвинул стул и сел, держа руки на коленях. — Ты прав, отец. Мама получила помилование — и последние пять лет занималась тем, что, как я уверен, ты счёл бы позором для семьи: ясно дала понять, что остальные из нас не следуют твоим извращённым, жалким убеждениям.       Лицо Люциуса на миг потемнело; он тряхнул головой и стукнул кулаками по столу: — Что ж, теперь, когда ты вышел, мы можем начать работу по исправлению того, что она натворила. Скажи мне, что…       Драко оборвал его: — Ты не понял, отец. Меня не выпускали. Я тоже получил помилование. Я не был здесь с того дня, как прошёл мой суд — пять лет назад.       Люциус уставился на него, на лице — замешательство. Драко просто ждал. Прошло всего мгновение — и холодная усмешка вернулась на лицо Люциуса; он пронзил Драко беспощадным взглядом: — Я никогда не считал тебя любителем шуток, Драко, и должен сказать, за последние годы я стал ещё меньше их ценить. Эти болваны, которых тут называют стражниками, обожают мучить меня нелепыми выдумками, которые им кажутся забавными, — и со временем выдумки становятся всё нелепее. Всего пару недель назад они решили разыграть меня, заявив, будто ты женился на Гермионе Грейнджер — из всех людей! Как будто сын мой мог взять в жёны…       Люциуса оборвали: Драко резко поднял левую руку с колен и с такой силой ударил ею по металлическому столу, что звук отразился от стен. — Если ты осмелишься назвать мою жену этим словом, уверяю: я найду способ сломать чары этой комнаты, чтобы вырвать тебе язык.       Разум Драко совершенно успокоился, взгляд впивался в отца. Люциус на миг словно лишился дара речи — особенно когда его взгляд упал на руку Драко. Драко пошевелил пальцами, убедившись, что платиновое обручальное кольцо на его безымянном пальце хорошо видно. Он наблюдал, как по лицу Люциуса пробегают эмоции. Драко достаточно часто видел, как отец просчитывает следующий ход, чтобы распознать это и сейчас. Не давая ему шанса сделать первый шаг, Драко откинулся на стуле и продолжил: — Похоже, стражники испортили мой сюрприз. Я собирался использовать это свидание, чтобы сообщить тебе радостную новость. Я действительно женился чуть больше шести недель назад — на любви всей моей жизни, Гермионе Грейнджер. — Он сделал паузу, ухмыляясь. — Точнее, теперь это Гермиона Грейнджер‑Малфой. Кстати, церемония связывания душ прошла в садах Мэнора.       Глаза Люциуса сузились: — Я не верю тебе.       Драко усмехнулся: — Какую именно часть, отец? — Всё это. — Люциус подвинул сцепленные руки по столу, наклоняясь вперёд; на лице — почти торжествующий вид. — Очевидно, ты решил сделать меня злодеем в своей жизни, и, полагаю, не удивлюсь, услышав, что ты отказался от своих ценностей, от своей крови, чтобы распевать «кумбая» с низшими. Ты всегда был разочарованием. — Люциус пренебрежительно махнул рукой. — Но что подумают твои морально праведные маленькие друзья, узнав, что ты пришёл сюда и плетёшь лжи, лишь чтобы мучить меня? Не думаю, что они одобрят это — даже в моём случае.       Закончив фразу, Драко достал из кармана пиджака экземпляр Ежедневного пророка — единственный предмет, который ему разрешили пронести в комнату для свиданий. Развернув газету, он с шумом положил её на стол и без слов подвинул к отцу. Он смотрел, как глаза Люциуса фокусируются, напряжённо вчитываясь в слова и разглядывая большую фотографию, занимавшую всю страницу.

«Свадьба века! Драко Малфой и Гермиона Грейнджер поженились на глазах семьи и друзей!»

Счастливый финал их многолетней истории любви.

Автор: Рита Скитер

      Под заголовком размещалась единственная фотография, которую Гермиона и Драко предоставили Рите для публикации. Они стояли в беседке, когда профессор Флитвик официально объявил их мужем и женой; на снимке снова и снова повторялся момент, когда Гермиона обнимает Драко, а они целуются — их широкие улыбки сияли со страницы. Драко видел, как отец всматривается в снимок, видел, как в его облике появляется трещина, и как тщетно он пытается это скрыть. Коснувшись бумаги лишь кончиками пальцев — словно не желая ещё больше «осквернять» себя, прикасаясь к ней, — Люциус отодвинул газету к Драко и покачал головой: — Фальшивка. Честно говоря, Драко, ты не думал, что я поверю в эту зачарованную газетёнку, не так ли? Ты и правда разочарование. — Назови моего мужа разочарованием ещё раз — и я помогу ему сломать чары этой комнаты, и тогда ты потеряешь не только язык.       Удовлетворённая улыбка расплылась по лицу Драко, когда он увидел, как вытянулось лицо Люциуса, как отвисла его челюсть — отец осознал, что в комнату вошла Гермиона. Она шагала медленно и уверенно, говоря: — Уверена, даже вам известно, Люциус, что после исчезновения Барти Крауча чары вокруг тюрьмы изменили: теперь они не позволяют войти на территорию никому, кто принял оборотное зелье или использует любые чары маскировки. Тут нечего фальсифицировать.       Драко не отрывал взгляда от Люциуса, но почувствовал, как Гермиона раскинула руки и повернулась, затем приблизилась и положила левую руку — с видимым, сверкающим кольцом — на плечо Драко. Пока Люциус смотрел в шоке, Драко поднял руку, сжал её ладонь и нежно поднёс к губам, чтобы легко поцеловать тыльную сторону. Ему доставило немалое удовольствие увидеть отвращение на лице отца. — Как всегда приятно видеть вас, мистер Малфой. Вы выглядите… в общем, ужасно, если честно. — Драко не нужно было видеть её лицо, чтобы понять: она ухмыляется. Люциус долго молчал, не отрывая взгляда от Гермионы. Драко напрягся, готовый остановить его, если отец решит обрушить словесные стрелы на неё.       Спустя, казалось, целую вечность, взгляд отца медленно вернулся к нему. — Ты разрушил нашу семью, — прошептал Люциус ломким голосом.       Уголок рта Драко приподнялся: — О нет, отец. Это сделали ты и твои инбредные предки. Я её восстанавливаю.       Гнев вспыхнул на лице Люциуса, но слова остались тихими, ядовитыми: — Даже твоя мать, несмотря на то, как низко она пала, не допустила бы этого. Её воспитывали с ценностями. Тебя отрежут от семьи. Она никогда не примет, что ты женился на такой… такой магической воровке, на грязи.       Прежде чем Драко успел ответить, Гермиона рассмеялась и покачала головой: — Ох, Люциус, вам действительно ещё многому предстоит научиться. Во‑первых, если бы я собиралась украсть его магию, я бы сделала это, когда нам было пятнадцать. Мне было бы очень интересно посмотреть, как это повлияло бы на мои СОВ. — Драко фыркнул. — И… мне нужно будет уточнить у неё, но я почти уверена: Нарцисса не сочла меня грязной, когда вела меня к алтарю, чтобы я вышла за Драко. А ты, Драко, считаешь меня грязной? — поддразнила она.       Драко повернул голову, встретив её взгляд, ухмыльнулся, снова взял её руку и поднёс пальцы к губам, чтобы поцеловать: — Только когда того требует случай, любовь моя.       Гермиона согласно хмыкнула: — Совершенно верно.       Она опустила руку на его плечо: — Ну, я оставлю вас продолжать разговор.       Гермиона наклонилась, другой рукой нежно коснулась его лица с душераздирающей нежностью. Приблизившись к его губам на расстояние вдоха, она прошептала: — Я буду прямо снаружи. Я люблю тебя.       Затем сократила расстояние и мягко поцеловала его.       Её слова были достаточно громкими, чтобы Люциус услышал, но Драко знал: истинный смысл был только для него. Сделав последний вдох, она выпрямилась и вышла из комнаты, не удостоив старшего Малфоя даже взглядом. Драко снова повернулся к Люциусу: тот смотрел на дверь, за которой только что исчезла Гермиона, его дыхание стало прерывистым. — Что она имела в виду — сделала бы это, когда вам было пятнадцать? — В его голосе всё ещё звучал гнев, но теперь к нему примешалось и другое — страх.       Драко откинулся назад, скрестив руки: — Ну, думаю, пора признаться, не так ли, отец? Я начал встречаться с Гермионой вскоре после Рождества на четвёртом курсе в Хогвартсе — хотя, честно говоря, любил её гораздо дольше.       Люциус замер, казалось, задержав дыхание. — Мы были вместе до конца учёбы. А как только твой жалкий хозяин вернулся, я начал передавать любую информацию, которую узнавал от тебя о его планах, Гермионе — а она делилась ею с Дамблдором и Орденом Феникса. Мама тоже помогала Ордену. Понимаешь, она всё это время знала, что я с Гермионой. Она любит её как дочь — и ненавидит тебя. Поэтому помогала нам скрываться прямо у тебя под носом. Ни один из нас не был на твоей стороне. Мы годами активно пытались уничтожить тебя. Драко сделал паузу, наблюдая за отцом. Люциус повернул голову и уставился вдаль — то ли пытаясь осмыслить услышанное, то ли ища способ доказать, что это ложь.       После более чем минуты молчания Драко подтолкнул его: — Ничего не скажешь, отец?       Люциус вздёрнул нос и снова посмотрел на Драко: — Лишь вопрос. Когда ты впервые решил отказаться от всего, что дорого Дому Малфоев? Когда решил выступить против меня? Против своей крови?       Драко наклонился вперёд и произнёс голосом смертельно спокойного тона: — Наверное, в тот самый день, когда ты впервые поднял руку на мою мать.       Люциус усмехнулся: — Жёны нуждаются в воспитании, Драко. Ты скоро сам это поймёшь.       Его слова стекали по Драко, словно масло. Беззаботное оправдание неоправданной жестокости обжигало кожу. — Те, кто поднимают руку на женщин, — лишь трусы. Слабые, жалкие, бессильные трусы, — выплюнул Драко и увидел, как на лице отца вспыхнул гнев. — Ты считаешь меня трусом? — Люциус поднял руку, ткнув пальцем в грудь Драко. — Послушай меня, мальчишка. Я каждый час каждого дня защищал нашу семью. Следил, чтобы мы получали то, что заслуживаем. Чтобы у нас были власть и влияние. Чтобы защитить целостность нашего мира. И ты называешь меня трусом? Всё, что я делал, было для нашей семьи — и ты смеешь называть меня трусом?! — Люциус терял контроль над собой.       Драко резко ударил рукой по столу, с грохотом отодвинул стул и встал: — Всё, что ты делал, было ради ТЕБЯ! Ради твоей жадности. Ради твоей отчаянной потребности чувствовать себя могущественным. Тебе было плевать на нашу семью! Знаешь, откуда я это знаю? Потому что тот, кому небезразлична семья, никогда не позволил бы никому угрожать изнасилованием и убийством своей жене. Никогда не позволил бы использовать своего шестнадцатилетнего сына как пешку — не попросил бы его убить кого‑то. Вот от чего нам нужно было защищаться. Но вместо этого ты бросил свою семью, позволил нас мучить — в обмен на жалкие похвалы безносого полукровки с проблемами отца, который даже не смог победить семнадцатилетнего мальчишку. Это отвратительно.       Люциус дрожал от ярости: — Иногда приходится жертвовать ради высшего блага, Драко. Есть вещи важнее собственной жизни.       Драко отшатнулся: — Тогда почему ты не вызвался убить Дамблдора? Я не видел, чтобы ты рисковал жизнью хоть ради чего‑нибудь. Ты прав: есть вещи важнее собственной жизни. Я без раздумий встал бы под смертельное проклятие ради жены. Я мгновенно пожертвовал бы собой ради семьи. Но ты, отец, пожертвовал семьёй ради себя.       Драко вернулся к столу, снова сел и продолжил: — К твоему несчастью, мама и я сильнее, чем ты когда‑либо сможешь быть, и в итоге мы победили, а ты проиграл. Потому что у нас было что‑то настоящее, за что стоило бороться. Потому что в четырнадцать лет я узнал, каково это — быть любимым безо всяких условий, когда твоя любовь к человеку поглощает тебя целиком, душой и телом. Нет большего благословения и более сильного мотиватора, чем любовь. Вот почему ты проиграл, отец. Потому что ты не знаешь, что значит любить кого‑то, кроме себя. Мне жаль тебя из‑за этого.       Драко ощутил прилив сил. Последний остаток страха перед отцом исчез, оставив лишь этого жалкого, никчёмного человека. Люциус, похоже, тоже понял, что проиграл. Дрожащим голосом, лишённым всякой власти, он прошептал: — Как ты смеешь так со мной разговаривать?       Драко рассмеялся и продолжил: — Будь уверен, отец, это последний раз, когда я с тобой разговариваю. Я покину эту комнату и вернусь в любящий дом, который делю с женой, и никогда больше не буду о тебе думать. Наши дети никогда тебя не узнают. Они будут знать лишь, что ты был жалким подобием человека, не заслуживающим ни секунды нашего времени. Они будут знать, что каждый день их жизни родители любят их, и что любовь, которую мы дарим им, — это та любовь, которой они заслуживают. Твоя память будет забыта. Когда ты умрёшь, никому из нас не будет дела. Ты будешь похоронен здесь в нищенской могиле, и никто не придёт на твои похороны. Ты исчезнешь в небытии — как и заслуживаешь.       Когда последние слова сорвались с его губ, Драко почувствовал, будто перевернулась последняя страница книги, а обложка с глухим стуком закрылась в последний раз. С этим покончено. Он бросил на Люциуса последний взгляд, отметив разбитое, ошеломлённое выражение лица, сгорбленные плечи и прерывистое, поверхностное дыхание. Этот человек никогда больше не будет иметь власти над ним — или над кем‑либо ещё. С удовлетворённой улыбкой Драко отодвинул стул, встал и направился к двери. Уже на пороге он услышал позади сбивчивый шёпот: — Не понимаю, как я мог воспитать такого сына.       Драко обернулся: — Легко, отец. Ты и не воспитывал. И с этими словами Драко переступил порог и закрыл за собой тяжёлую железную дверь, не оглянувшись на человека, которого когда‑то знал как отца. Гермиона стояла прямо снаружи, в её глазах светились любовь и сострадание. Она шагнула вперёд и крепко обняла его. Приблизившись к его уху, она прошептала: — Я так горжусь тобой.       Драко сжал её в ответ, поцеловал в висок: — Я люблю тебя, Гермиона. — Я тоже тебя люблю, Драко. — Она отстранилась, улыбнувшись краешком губ. — А теперь давай уйдём отсюда.       Улыбка Драко отразила её улыбку. Он отступил, взял её за руку и повёл обратно по коридору — прочь от узников Азкабана. Через несколько минут они снова поднялись на паром, направлявшийся к материку. Драко поднял лицо к небу и глубоко вдохнул. Воздух больше не давил. Ветер больше не был холодным. Он был диким. Был свободным. Был началом чего‑то нового. Драко и Гермиона стояли на носу судна, облокотившись на перила, и смотрели на плавно катящиеся волны. Они удалялись всё дальше и дальше от сурового скалистого острова тюрьмы — чтобы никогда больше не вернуться.       Годы спустя, когда пришло письмо с известием о смерти Люциуса, Драко прочёл эти слова с холодным равнодушием. Он в последний раз окинул взглядом строки на пергаменте, затем бросил его в камин. С улыбкой на лице он вышел в сад, где его слух наполнили звуки детского смеха. Как и было обещано, Люциуса похоронили под зубчатыми скалами на утёсах возле тюрьмы. Солёный воздух быстро стёр надгробный камень, обратив его в ничто.