Протокол «Лето»

Ну как вы, живы? Я не очень 🫠🫣 Принимаем последствия….

***

На следующий день после вечеринки, оставившей в воздухе ощущение не разрешённого, а лишь отложенного взрыва, Драко Малфой предпринял отчаянную и безнадёжную попытку самоуничтожения. Не физического , а эмоционального. Он присутствовал, сопровождал Миру на занятия, отвечал на вопросы с ледяной краткостью, выполнял функции стража с механической точностью. Но между ними воздвиглась не просто стена - целая ледниковая эпоха. Его взгляд более не задерживался, а скользил, как луч сканера по безжизненному объекту; голос звучал бесцветно, как зачитываемая инструкция по эксплуатации опасного прибора. Казалось, он решил методом глубокой заморозки стереть из собственной памяти то ночное признание, превратив и себя, и все возможные последствия в вечную мерзлоту. Сперва Мира ответила на это вспышкой чистой ярости. Сказать такое и отступить в ледяное небытие? Но гнев вскоре остыл, кристаллизовавшись в холодную, расчётливую решимость. Если он избрал роль ледяного истукана, она устроит ему испытание огнём, от которого не спасёт никакая броня.

***

Через два дня Пэнси устроила в своём будуаре «стратегический совет» с участием Миры и Джинни. Стол ломился от изысканных угощений, но истинной пищей были наблюдения и анализ. — Итак, — Пэнси, растянувшись в кресле с коктейлем, сделала первый выстрел, —доложи обстановку. Ты после вечеринки выглядела, будто тебя только что вытащили из ледяной воды, а наш драгоценный страж — будто собрался разобрать бедного Томаса на составные части и отправить их почтой в разные концы света. Что было? Мира, согретая бокалом вина и атмосферой заговора, изложила факты. Про магический сбой, про столкновение у дивана, про его срывающийся, хриплый шёпот: «Я хочу, чтобы ты смотрела только на меня». Пэнси аж подпрыгнула, едва не расплескав напиток. — Святые огурцы Хогвартса! Он это ПРОИЗНЁС? Вслух? Это же… чистый, неразбавленный готический романс! «Ты - моя погибель, и я сойду с ума, если на тебя посмотрит кто-то другой»! Фантастично! Он жив! Он не навсегда застрял в своей одержимости Гермионой! Тост за пробуждение! Джинни, в отличие от подруги, не ликовала. Она отложила вилку, её взгляд стал сосредоточенным, аналитическим, взглядом журналистки, учуявшей не красивую историю, а тревожный сигнал. — Погоди радоваться, Пэнси. Фраза «ты - моя погибель» в устах такого человека - это не любовное признание. Это диагноз. — Она перевела взгляд на Миру. — То, что ты описываешь… эта ярость, это желание обладать и изолировать… это дословное повторение паттерна его отношений с Грейнджер. Там это было взаимно: две мании, два собственника, вечно сталкивающиеся лбами. Ты уверена, что хочешь стать частью этого? Он не излечился. Он сменил объект одержимости. И это, — её голос стал мягче, но не потерял серьёзности, — может быть губительно. В первую очередь для тебя. Мира молчала, ощущая, как слова Джинни находят свою мишень. Да, в его глазах тогда было не столько желание, сколько мучительная, всепоглощающая потребность обладать и контролировать. — А если я хочу именно этого? - тихо спросила она, не отрывая взгляда от вина в бокале. — Тогда будь готова к огню, который не согревает, а испепеляет, - так же тихо ответила Джинни. — И подумай о практических последствиях. Что будет, когда пыль осядет? Когда вернётся Грейнджер? Когда решится вопрос с твоей силой? Если тебе придётся возвращаться в свой мир… что тогда? Он не последует за тобой в мир без магии. Ты не останешься здесь навеки его заложницей. — Ой, перестань быть таким реалистом-занудой! — махнула рукой Пэнси. — Живи моментом! Кайфуй! Он наконец-то увидел в тебе не «опасную аномалию», а женщину! Используй это! Но, - она подняла палец, словно дирижируя, - используй с умом. С умом искусительницы. — То есть? - уточнила Мира, чувствуя, как в ней просыпается азарт охотницы. — То есть, если он такой ревнивый собственник, сделай это своим оружием. Но не провоцируй открыто. Никаких очевидных свиданий с Томасом. Пока. Это может привести к взрыву в худшем смысле слова. Вместо этого… — Пэнси наклонилась вперёд, и в её глазах загорелся огонь режиссёра, готовящего спектакль, - сведи его с ума одним лишь своим присутствием. Одевайся. Не вызывающе. Изысканно-соблазнительно. Платья, обрисовывающие твой силуэт тенью, а не криком. Наклонись за уроненной салфеткой, когда он рядом. Сядь, закинув ногу на ногу, так, чтобы линия бедра была безупречной. Пей свой утренний кофе мучительно медленно, смотри на него поверх края чашки, лови языком капельку на губе. Будь постоянно в поле его зрения. Будь безупречно недоступной. Будь неотразимой. И главное — лови его взгляд. И не отводи. Давай ему понять, что ты видишь мужчину, а не аврора. Но не делай ни шага навстречу. Пусть горит изнутри. Мира слушала, и в её зелёных глазах разгорался ответный огонь. Это была стратегия. Опасная, сложная, но впервые дающая ей не пассивную роль, а активную. Да, его интенсивность пугала. Но и притягивала с силой магнита. И она хотела его. Не просто поцелуя. Она хотела сорвать с него эту ледяную маску, увидеть, что скрывается под ней в пылу страсти, в потере контроля. Это было безрассудно, глупо и чертовски возбуждающе. — Хорошо, — сказала она, и в её голосе зазвучала новая, опасная нота уверенности. — Сыграем.

***

Пока Мира и Пэнси строили планы тонкой осады, Драко Малфой вымещал бурю, клокотавшую в нём, в единственном разрешённом пространстве — тренировочных залах Министерства. В зале рукопашного боя он был воплощённой яростью. Его движения, всегда отточенные, стали беспощадными. Он не отрабатывал приёмы — он крушил защиты, сбивал спарринг-партнёров с ног, прижимал их к матам с силой, не оставляющей сомнений в его состоянии. Он не издавал ни звука. Только тяжёлое дыхание и глухие удары по плотной резине и плоти. В магическом полигоне картина была ещё тревожнее. Он творил заклинания такой мощи и сложности, что останавливались даже видавшие виды авроры. Защитные щиты лопались, как мыльные пузыри, тренировочные манекены разлетались в щепу, мишени плавились и испарялись. Это не была тренировка. Это было ритуальное разрушение. И в его глазах, в момент выпуска очередной молнии или ледяного шквала, бушевал тот же огонь, что и в ночь вечеринки — огонь ярости, бессилия и невысказанной, запретной жажды. Гарри наблюдал за этим несколько дней, и его тревога росла. В конце концов он под предлогом обсуждения нового отчёта Нотта о камне заманил Драко в свой кабинет. — Закрой дверь, — сказал Гарри, когда тот вошёл. — И присядь. Драко сел, но его поза была неестественно прямой, взгляд устремлён в пустоту за окном. — Что происходит, Драко? — начал Гарри без предисловий. — Ты громишь залы, словно пытаешься в одиночку разобрать Министерство на кирпичики. Мы договорились отложить личное. Сосредоточиться на её безопасности. А ты… ты сам себе стал угрозой. — Я контролирую ситуацию, — отрезал Драко, но его голос был хриплым, сдавленным. — Контролируешь? — Гарри поднял бровь. — Контролируешь, чуть не испепелив полигон? Я видел тебя с ней в ту ночь. Я видел твой взгляд. Это давно вышло за рамки долга, Драко. Далеко за рамки. Драко резко встал, подошёл к окну, сцепив руки за спиной в тугой узел. — И что ты предлагаешь, Гарри? — его голос сорвался, потеряв всякую ледяную оболочку. — Хочешь, чтобы я признался, что вижу её во сне? Что каждый её взгляд, брошенный на другого, ощущается как физический разрыв внутри? Что я хочу её с силой, которая пугает меня самого? Она… она не отступает, понимаешь? Вот в чём ад. Она смотрит, и в её глазах нет страха. Там вызов. Интерес. Возможно, даже… — он резко оборвал, не решаясь произнести слово. — Даже что? — мягко, но настойчиво спросил Гарри. — Даже ответ, — прошептал Драко, будто признаваясь в самом тяжком преступлении. — Я вижу это. И это сводит меня с ума. Потому что я не могу. Я не могу прикоснуться. Не могу подойти ближе. Я обязан защищать её. От всех угроз. Включая ту, что во мне самом. От этой… этой тьмы, которая хочет просто взять и… — он не договорил, резко повернувшись к Гарри. Его лицо было искажено болью и яростью. — Ты представляешь? Я, Драко Малфой, должен оберегать женщину, которую желаю до потери рассудка, от самого себя! И при этом выносить её… её шепотающую походку, её способность сводить с ума одним движением брови! И всё это — намеренно! Я это знаю! Гарри смотрел на него без осуждения, лишь с глубокой усталой жалостью. — И каков твой план? — Никакого! — вырвалось у Драко почти на крике, но он мгновенно взял себя в руки, понизив голос до опасного шёпота. — Никакого. Потому что любой мой шаг будет неправильным. Если я подойду — это предательство доверия и долга. Если я отступлю — сойду с ума. А если я позволю этому… этому чувству вырваться наружу… я не знаю, на что я способен. И это пугает больше всего. Он снова отвернулся к окну, его плечи были напряжены до предела. — Она не Грейнджер, Гарри. Та играла, чтобы выиграть. Эта… она сама игра. Она - живой хаос. А я всю жизнь выстраивал жёсткий, безупречный порядок. И теперь этот хаос живёт в моём пространстве, дышит моим воздухом, смотрит на меня теми глазами. И я не знаю, как с этим существовать. Гарри дал ему время отдышаться. — Может, не стоит пытаться этот хаос контролировать? — наконец произнёс он. — Может, стоит просто… признать его существование. И двигаться очень медленно. Очень. Сначала — устранить реальные угрозы. Грейнджер, камень, охотники. Обеспечить ей настоящую безопасность. А уже потом… потом разбираться с чувствами. Когда они перестанут быть угрозой для неё и для твоего рассудка. Драко горько усмехнулся. — Легко сказать. А на практике я должен каждый день наблюдать, как она ведёт эту тихую, изощрённую осаду. И делать вид, что не замечаю. — Это и есть твоя тренировка сейчас, — сказал Гарри. — Сдержанность. Контроль. Но не отрицание. Просто… отложи это. На потом. И сосредоточься на том, чтобы это «потом» у вас обоих вообще наступило. Драко не ответил. Он стоял, глядя в серое лондонское небо, чувствуя, как шторм бушует внутри, не находя выхода. Но слова Гарри упали на подготовленную почву. Сначала — безопасность. Всё остальное — потом. Он дал себе железный обет. Он будет холоден. Отстранён. Безупречен в исполнении долга. А всё это кипящее, тёмное, невыносимое — он запрёт в самой глубине, под тысячами замков. Даже если это будет означать медленное внутреннее опустошение.

***

Мира приступила к исполнению плана Пэнси с дисциплиной новобранца, принявшего присягу. На следующее утро она вышла к завтраку не в привычных тренировочных вещах, а в платье. Простом, элегантном, чёрном, из тончайшей шерсти. Его длина была скромной, покрой — безупречным, обрисовывающим каждую линию её тела с почти математической точностью. Она вошла на кухню поместья, где Драко, уже готовый к выходу, пил кофе, уставившись в стену с видом человека, размышляющего о тщете бытия. — Доброе утро, - произнесла она, её голос был ровным, тёплым, лишённым вызова. Он медленно поднял на неё взгляд. Его глаза проделали короткий, бесстрастный путь от её туфель до собранных волос. Не выразив ровным счётом ничего, он кивнул. — Доброе утро. Она направилась к кофеварке, отчётливо чувствуя тяжесть его взгляда на своей спине. Налила себе чашку, не спеша, затем обернулась, облокотившись о стойку. Поднесла чашку к губам, сделала маленький глоток, и кончик её языка скользнул по верхней губе, убрав крошечную каплю. — Крепкий, — заметила она, глядя прямо на него. Он замер с собственной чашкой в руке. Его взгляд прилип к её губам. Он видел это маленькое, естественное движение. Видел, как её глаза смотрят на него без тени смущения, с лёгким, неуловимым вопросом. Он резко отвёл глаза, сделал глоток своего кофе и поставил чашку на стол с чуть более громким, чем необходимо, стуком. — Через десять минут выезжаем. Теория у Гарри. — Хорошо, — мягко согласилась она, не сдвигаясь с места, продолжая допивать свой кофе и наблюдая, как он собирает бумаги чуть более резкими, чем обычно, движениями. Это был первый, пристрелочный выстрел в их новой, тихой, но оттого не менее напряжённой войне. Она не нарушила ни одного правила. Её одежда была безупречна, поведение — безукоризненно. Но каждое её движение, каждый мимолётный взгляд были наполнены безмолвным диалогом, намёком, невысказанным обещанием. Драко чувствовал это каждой фиброй своего существа. Ледяная стена, которую он воздвиг с таким трудом, дала первую, почти невидимую трещину. Не от его ярости. От её спокойного, уверенного, неспешного наступления. Игра началась. И оба игрока отдавали себе отчёт в том, что ставки возросли беспредельно. Теперь на кону было не просто влечение, а их самообладание, психика и та опасная грань, где тончайший флирт мог в мгновение ока превратиться во всепоглощающий пожар. А где-то глубоко в недрах Министерства, в свинцовой темноте хранилища, древний камень слабо отозвался на учащённый ритм сердца Миры, добавив в журнал наблюдений Теодора Нотта очередную запись о «корреляции между эмоциональным возбуждением субъекта Б и пассивной резонансной активностью артефакта». И в тихой келье непальского монастыря Гермиона Грейнджер, изучая данные с удалённого сенсора, позволила себе тонкую, холодную улыбку. Всё шло согласно её расчётам. План, как тончайший механизм часов, продолжал своё неумолимое движение.