Сотворенный

      Первые дни были самыми странными в моей жизни. Елисей был как чистый лист. Абсолютно пустой. Он не умел ходить, не умел говорить, не понимал, что такое еда, вода, туалет. Я была для него всем: матерью, богом, единственной реальностью.       Я кормила его с ложечки, как младенца. Учила держать голову, сидеть, вставать. Его тело, сильное и взрослое, подчинялось ему с трудом. Он падал, ронял вещи, смотрел на свои руки с немым вопросом. Это было одновременно утомительно и… прекрасно. Я лепила из него человека. Своего человека.       — Скажи «мама», — требовала я, глядя ему в глаза.       Он молчал, его губы лишь слабо шевелились.       — Ма-ма. Это я. Твоя Лия.       Он научился ходить. Потом произносить отдельные звуки. Первым осмысленным словом было «пить». Он сказал его хриплым, неиспользуемым голосом, глядя на стакан с водой. Я была на седьмом небе.       Я не выпускала его из квартиры. Мир был для него слишком опасен, слишком сложен. А может, я просто боялась, что его у меня отнимут. Шторы были постоянно задернуты. Наш мир ограничивался стенами этой квартиры.       Я начала вкладывать в него свою программу. Свои взгляды, свои требования к жизни.       — Видишь, Елисей, — говорила я, показывая ему фото из глянцевых журналов. — Вот это — успех. Дорогие часы, машины, яхты. Мужчина должен всего этого добиться. Для своей женщины.       Он молча кивал. Его серые глаза потихоньку наполнялись смыслом, но что именно он думал, я не знала.       — Мужчина должен защищать свою женщину. Всегда. Если кто-то посмотрит на нее косо, оскорбит ее — он должен быть готов разбить ему лицо. Понял?       — Понял, — отвечал он своим глуховатым голосом.       Я показывала ему свои фото и видео с онлифанса.       — Это моя работа. Так я зарабатываю деньги. Но это не имеет значения. Для тебя я должна быть единственной. Ты должен быть зациклен на мне. Твоя жизнь — это я.       Он слушал. Он впитывал. Казалось, он идеальный ученик. Он начал проявлять инициативу. Готовил мне завтрак (я научила его основам), убирался в квартире. Иногда он подходил ко мне и просто смотрел на меня. Долгим, изучающим взглядом.       — Что? — спрашивала я.       — Ничего, — отвечал он и отходил.       Прошел год. Он говорил уже свободно, двигался с природной грацией, которая начала проступать сквозь первоначальную неуклюжесть. Он был умен, схватывал всё на лету. Я купила ему одежду дорогие рубашки, брюки, туфли. Он выглядел сногсшибательно. Моя мечта, воплощенная в плоти.       Однажды вечером мы сидели на диване (я наконец купила новый) и смотрели фильм. Я прижалась к нему, положила голову на его плечо. Он был теплый, живой. Его рука лежала на колене, он не обнимал меня.       — Елисей, — тихо сказала я. — Ты же меня любишь?       Он помолчал.       — Ты создала меня. Ты дала мне жизнь. Я твой.       Это был не совсем ответ, но меня он устроил. «Я твой». Это было именно то, что я хотела услышать.       Я повернула его лицо к себе и поцеловала. Его губы были мягкими, но неподвижными. Он не отстранился, но и не ответил на поцелуй. Как деревяшка.       — Что с тобой? — прошептала я, чувствуя, как во мне закипает раздражение.       — Я не знаю, как это делать, — честно сказал он.       — Я научу, — прошептала я в ответ и повела его в спальню.       Той ночью я учила его всему. Он был послушным учеником. Делал всё, что я говорила. Но в его глазах не было страсти. Не было того огня, той одержимости, которую я так жаждала. Была лишь холодная, отстраненная исполнительность. Как будто он выполнял еще один пункт из программы обучения.       «Ничего, — думала я, засыпая у него на груди. — Всё придет. Он еще научится. Он мой. Целиком и полностью».       Как же я тогда ошибалась.