Буря

      Как я однажды уже писал — ты особенный.       В тебе есть это что-то дико провинциальное, но не в плохом смысле — там, внутри, если хорошенько покопаться. Все твои истории носят этот характерный, чуть ли не деревенский, старенький привкус (Боже упаси назвать меня твой город деревней!). Не в смысле необразованности, а в смысле теплоты: она такая большая-большая, прямо внутри тебя, нужно только ее найти. Тепло жарит, как печка у нас в деревне, отсюда и все это. Сколько раз бы ты не менялся на кислотные оттенки, а я даже в чертах лица чувствую эти корни. Ты, как будто бы, даже твоему городу не подходишь. А я ведь там был — у тебя в городе. Случайно. Помню, как шел по той то ли площади, то ли улочке, прямой, с островком бульвара посередине. Было еще тепло. На мне был только рыжий джемпер и джинсы. Я завернул на переход и, клянусь, на секунду увидел черноволосую фигуру с папкой под мышкой, или что там было, в куртке и цветной рубашке. Меня так проняло, что я даже увидел глаза, глаза. Иногда мне кажется, что моя память напополам с фантазией намеренно хотят сделать мне больно — мы же тогда были не в ладах.       Ты хотел конкретики? Вот она — голая, как пятнадцатилетки на обложках журналов девяностых годов. Ободранная. Но я, все же, попытаюсь ее приукрасить.       Есть такая погода, которую очень хочется увидеть. Я живу в столице закатов — они мне уже не интересны; я бы предпочел все, что знаю, тому чувству надвигающейся бури. Я ощущал его лишь однажды, вот как раз тогда, когда в лагере стало чуть теплее, под самый конец смены, и мы сидели кругом на полянке, пели песни под гитару. Ты хотел, чтобы это выглядело, как длинное сообщение? Слушай мои истории. Мы были, как в пещере, окружены плетением вязов и дубов. Вечерело, да и уже давно. Я помню запах озона, я помню, как, среди тихих нот и штук пятидесяти робких голосов, я то и дело умолкал, оборачиваясь назад. Там, в том крошечном окошечке между веток, мелькала лиловая молния — как на картинках. Она разрезала окошечко пополам. Мое сердце никогда не билось так быстро, как тогда, никакой секс, никакая в мире эйфория от наркотиков или славы не сравнится с ощущением вечной угрозы, с чувством животной тревоги. В городе такой грозы не увидишь — далекой, но близкой, такой, что над ухом громыхает. Поэтому я и не очень люблю место, где живу. Здесь широкий размах для амбициозности и тонкий аромат желания жить, коптиться на этом адском пламени, но свободы здесь никакой. Мы лучше, чем Москва — но иногда я мечтаю родиться где-нибудь в Якутии и там же умереть. Есть такая погода, которую хочется увидеть — и я хочу увидеть надвигающуюся снежную бурю. Хочу первым прочувствовать ледяные вопли бурана еще на границе неба с небом. Каждый раз, общаясь с тобой, я каждой клеточкой тела возвращаюсь к этому ощущению — ощущению гложащей тревоги, какое мне не свойственно. Эта боязнь сделать не то движение, сказать не то слово, снова отдалиться — оно привязывает крепче всего. С тобой я вечно чувствую себя на иголках, и иногда это изматывает. Поэтому я так боюсь, так боюсь, что в какой-то момент просто надоем. Поэтому мне хочется постоянно спрашивать — «я тебе не надоел?», «чего ты хочешь?», потому что вдруг тебя что-то не устраивает, вдруг я снова лезу не в свое дело или задеваю не тот нерв. В последнее время это чувство все сильнее, но я успокаиваю его в себе. В конце концов, мы ничем друг другу не обязаны, да и никогда не были. Это правда! Мое поведение было глупым и необоснованным. Мне жаль. Правда жаль — нет ничего большего, чего бы я хотел, чем познакомиться с тобой заново. Ты — как хороший фильм. Тебя хочется забыть, чтобы посмотреть еще раз. А я ужасный любитель пересматривать фильмы и перечитывать книги. Но нет, только не тот фильм.       У меня отличная память. На самом деле, чтобы вспомнить, как выглядят твои глаза, мне не надо даже лезть в архив. Достаточно лишь прикрыть глаза. Дело не в твоих глазах, в том, что именно ты отправляешь, а в том, что ты отправляешь. Нежное, трепещущее ощущение доверия, пускай и сильно гиперболизированного, селится у меня так глубоко, так глубоко. Хотя, оно, конечно, сомнительное, это доверие — да и глаза ощущаются как-то даже интимнее, нет, не то слово, ближе чего угодно еще. Потому что ты знаешь, что делают со мной именно твои глаза. У тебя славный характер, у тебя забавные шутки, ты — склад невыносимых историй. Еще ты красивый — не совру! — и в тебе есть эта творческая жилка. Когда ты говоришь, что все бы отдал, лишь бы встретить кого-то вроде себя, я даже понимаю, почему. И когда я говорю, что вижу это все в отражении твоих глаз, я не вру и не надумываю. Я чую, чую это, толкаюсь об это самим своим сердцем. В твои глаза Бог добавил зеркало — я вижу и тебя, и себя.       О творческой жилке: ты вечно твердишь, что я необъективен, но я прям в этих делах, как угол у квадрата. Потому что я в художестве — дикий невежда. И все эти тени, полутоны, то, что краски у тебя не расплываются идиотскими пятнами, как у меня, для меня это все — чудо. И, что интересно, я помню ту картинку с текстурами, и в ней, как мне пока что кажется, наиболее четко и совершенно был заключен именно дух. Ты обещал мне показать ту черную зарисовку, но так и не показал. В рисунках сфер и конусов есть своя техника и свой стиль, но, чтобы найти в них тебя, нужно изрядно покопаться. Был еще домик, который ты клеил-переклеивал. Я вспоминаю о нем с улыбкой. И, при всей его маленькости и такой детской наивности самой идеи, он был исполнен с таким удовольствием и притяжением, что назвать это не-искусством язык не поворачивается. Теперь ты понимаешь, почему я и квадрат Малевича считаю отличной вещью. А ты назвал это лицемерием — дурень! Это глупость и необразованность. Но, при этом, при всей этой жилке, копошащейся в тебе, ты, будто бы, все никак не можешь найти ей применение. Если бы ты только немного читал хороших книг и немного смотрел хороших фильмов, ты бы раскрылся. Вот за это я тебя колоть не перестану, потому что я даже не уверен, чувствуешь ли ты что-то там, глубоко — я думаю, что действительно осознать свои чувства ко всему вокруг способны помочь лишь хорошие книги и вечное лицезрение эмоций в них. Ведь я-то чувствую глубоко вообще все, каждый миг моей жизни, вот такой я человек. Здесь тоже диссонанс — я бы так хотел через сообщения ощущать, когда у тебя горе, а когда радость, когда ты устал или раздражен, а когда в твоей душе тихое спокойствие. Ты как будто бы даешь мне мало. Но, может, это я — бездонный колодец. И это сгибающее чувство недостаточности, постоянная игра между мыслями о том, уж не не доверяешь ли ты мне, и желанием не лезть за душу. Ведь мы даже не друзья. Могу ли я просить столь многого — рассказывать мне, как ты себя чувствуешь? Как я однажды писал — я гуляю по кромке твоего терпения. Я даже не могу описать того, чего хочу — это и не правда, и не искренность, и не открытость, а что-то вместе. Но я попросту не уверен, умеешь ли ты так и заслуживаю ли я такого. Вот настолько плохо я тебя знаю — я могу сколько угодно помнить твои привычки и список характеристик, но я не сталкер и не модельер, чтобы это меня интересовало. Ради Бога, моя муза живет на дне твоей души, а не впадины твоего живота.       Но в этом бесславном, равнодушном общении без личностей, без обязательств, есть свое обаяние, и ты в таком общении мастер. Оно прохладное, как слепившиеся в хлопья снежинки, попадающие на лицо. И я, уставший от духоты бесконечного трепалова о глубинном, с головой ныряю по ледяной горке с петлями и скатами, постоянно рискуя, но никогда не жалея об этом. От нытья в пустоту мне становится скучно. Твоя сдержанность, твои приоритеты — они, как противный запах «Виброцила» при заложенности носа, мой маяк. Я слепо иду на их свет. И я бы с удовольствием спорил с тобой и спорил, узнавал от тебя новое, ведь ты столько, столько знаешь, сколько я никогда не пойму — теперь я понимаю, почему ты тогда отверг моё признание в вечной последовательности за твоим мнением. На кой черт тебе пес? Теперь я бы с удовольствием спорил, но только не о личном. Это начинает копать мозги и тебе, и мне. Впервые за свою жизнь я, кажется, больше не хочу драмы, или известности, или каких-то шумных подтверждений того, чего, собственно, и нет. Я ведь даже эту вещь хотел написать втихую. Может, тогда бы она вышла совсем другой. Но ты угадал мои мысли.       Счастье любит тишину снаружи и жаркие споры внутри. Как я уже однажды писал — ты очарователен. Стоит ли мне еще что-то прибавлять? Я никогда не смогу стать настолько же близок людям, даже их не зная.       На красивой цифре в тысячу пятьсот слов, как я думаю, надо остановиться и поговорить о твоих глазах. Ты сказал не трогать внешность вообще, но я, с твоего позволения, слегка нарушу это условие. Без него все это стало бы совсем сухо и совершенно мне бы не нравилось. А ведь я пишу не только для тебя. Мое первое письмо было рождено отчаянием, оно никогда не должно было дойти до тебя и оно бы не дошло — был бы я только тише. Дальше я все чаще и чаще возвращался к образу твоих глаз, ища в нем и ища, копая там рытвины. Я находил там пищу и для злобы, и для зависти, и для, наконец, абсолютного штиля, принятия. Но я никогда, никогда раньше не задумывался о них, как просто о глазах. Нет, не рассматривая их с эстетической точки зрения в сотый раз, а просто — как о глазах. Что-то, через что ты видишь мир. И они действительно у тебя красивые, а у всех голубоглазых — особенные. Я ведь пытался сконцентрироваться и на зеленых, и на карих глазах, и везде находил какие-то неурядицы, как если бы их сшил плохой портной. Но теперь-то я понимаю, в чем дело. В том сне. Но я даже не помню мужчину оттуда — ведь сон перестал приходить. Он заявился задолго до тебя и пропал вместе с тобою. Как если бы ты просто забрал у меня что-то, что долго мучило меня.       Твои глаза напоминают мне о доме, теперь я могу сказать это с точностью. Человек, который притягивает нас чем-то, должен обладать какой-то характеристикой, чертой, сводимой к нашему глубокому детству. Не всегда эта черта — хорошая, но, мне кажется, с тобой она негативной быть не может. Ведь я даже не помню, чтобы в моей жизни был негативный человек с голубыми глазами — разве что, тот, кто уже умер. Тогда в моей жизни произошло много разных вещей. Но не могло же именно это привязать меня к тебе? Как я уже писал однажды — я вижу солнце с обеих сторон твоей радужки. И внутри, и снаружи. Поэтому я все возвращаюсь и возвращаюсь к тебе, даже если не буквально, даже если мысленно. Еле ощутимо, но я все же знаю, что свобода в этом — дело подневольное.       Даже говоря о тебе с другими, мы все чувствуем тебя в какой-то полумере. У каждого на тебя свое мнение, кто-то преувеличивает, кто-то — обходит стороной. Я, кажется, уже относился к обоим кастам. Ты сказал плыть по течению — и я плыву, плыву, плыл уже достаточно долго, зная свои промахи и падения, просадки на мель и моменты, когда казалось, будто мир катится в ад. Скоро я откажусь от новостей. Я не хочу знать о том, что утягивает меня на дно.       И все же, о твоем действии на людей. У тебя просто невообразимая способность заводить знакомых. Ты — пример того, как легко можно, жонглируя лишь правильным подходом, переводить на себя публику толпами. И ведь я не знаю, обращаешь ли ты даже на это внимание. Сказать, что я тебе не завидую — жестоко соврать. Я завидую тебе, да, и ненависть моя черна, как сотня негров-ребятят, рыдающих от жажды. Но меня устраивает и быть в твоих лучах. Я, все-таки, не солнце. С этим я немного ошибся. Может, я очень плоская Земля, обжитая и используемая очень глупыми аналогами нашего населения. Когда я говорю о неизгладимости этого впечатления, я говорю о себе. Расспрашивать других, что же они думают о тебе… Глупость какая.       Я купил себе странное кольцо. Оно выглядит в точности, как наручные часы, детализированное не хуже каких-нибудь материнских штук. И, что самое главное, оно тикает. Они идут — эти часы. Показывают время. Сейчас, лежа головой на подушке, одним ухом принимая к тому, как вертится мой младший брат, я к другому подношу часы и явственно слышу их тихое тиканье. Теперь со мной как будто бы маленький счетчик. Да, я в любое время могу посмотреть время на телефоне, но в наручных часах, особенно, в таких необычных, есть свой шарм. Это тиканье — оно вызывает чувство стабильности, следовательно, привыкание. Но однажды та мелкая батарейка в этих часах сядет, а сменить ее невозможно — пока что, я не видел ни винтиков, ни крышек, предназначенных для смены. Но в том и дело, что это проблема второго порядка — я не думаю об этом, когда слушаю тиканье. Понимаешь? Как бы я хотел и не думать о хрупкости и мимолетности момента с тобой, опасаясь, как бы он не стал последним, а просто проживать его. Каждую секунду и под размеренный тик. Но в том и дело — лечение этого чувства не зависит от тебя, не совсем зависит. Оно зависит от меня. И только твои глаза — ориентиры. Как я уже писал однажды — ныряешь в них и забываешь о ходе времени. Я согласен продолжать нервничать и никогда не быть достаточным, если ты позволишь мне хоть чуть-чуть заглянуть глубоко во внутрь. Вот, о чем я тебя прошу. Хоть одним глазком. Я пишу это и надеюсь, что ты поймешь, что я имею в виду.       Не слишком ли сильно я приукрашиваю конкретику? Я хочу сосчитать каждый твой минус в моих потраченных на нервы килограммах. Но тогда это были бы одни плюсы — Господи, нет ничего вкуснее, чем быть худым. Горло дерет, как хочу говорить. Говорить, говорить, говорить, чтобы кто-то вот просто взял и послушал. И я сейчас все скажу. Вот возьму и все скажу. В этом тексте сто шестьдесят семь с копейками раз по восемнадцать слов — столько месяцев, сколько слов, мы знаем друг друга, включая то время, когда приходилось пропускать мимо твои сообщения, лишь бы не развалиться. Я скажу. Ты же хочешь.       В тебе есть эта безграничная сила, какая-то мощь, заставляющая верить в тебя и тебе. Если бы ты сказал, что собираешься двигать горы, уверен, кто-то бы побежал за тобой. И я не знаю, дается ли эта сила при рождении или для нее требуется пережить какой-то ад на земле, но если вдруг ты все же ведешь со всем вокруг какую-то войну, о которой никому не говоришь — я больше не влезу. Не стану думать или понимать. Потому что это не то, что требуется. Но я буду рад разделить с тобой праздничный стол, когда ты победишь, снова въехав троянским конем под чьи-нибудь стены.       В тебе есть этот мрак, потому что я, порой, не понимаю, что ты за человек. Я знаю, что ты отличный художник. Что ты, не побоюсь этих слов, нетленный чтец человеческих натур — но слегка неосознанный. Мое понимание художника сильно романтизированно, но в этом и есть суть — я искренне верю, что в тебе есть творец, но его куда-то запрятали. Кто это сделал и делали ли это — тот еще вопрос. Я знаю, что ты отличный друг. Мы не друзья, и я буду это повторять с любым человеком, пока он не оспорит такое, так что не обессудь; дело не в тебе. Но я чутко верю, что тем, кому повезло быть твоими друзьями, никогда не везло так в жизни. Я знаю, что ты отличный человек — многогранный и именно потому отличный от, например, меня. Я чувствую полную амплитуду ощущений и эмоций наружу, нараспашку, не умея сдержаться. Но я туннелен, ты сам это сказал, когда мы спорили о том, из чего состоит мир. Я все еще не знаю твоей позиции, но запомнил накрепко, что ты считаешь, будто мое видение узко. Так в чем же дело? Ты веришь в наличие души? А ты — обратный спектр. Эмоции вырываются из тебя толчками. Я почти уверен, что ты тот еще импульсивный агрессор, если к тебе подойти не с того бока. Но от того еще приятнее понимать, что я подошел с того — или не подошел вовсе.       Импульсивность это не плюс и не минус. Скупаешь ли ты все красивое на последние деньги? Скупаешь. Ты импровизатор и хитрец, чудеснейшее из чудес. Ты скажешь, это анализ. Я скажу — это то, что ты хотел от меня слышать, разве нет?       Немного изменив то, что я писал однажды, я хочу сказать: помни, что у тебя самые красивые глаза на свете, самые яркие и самые особенные. Помни, что на свете есть сотни таких людей, которым захочется покопаться в твоем сердце. Сотни таких же людей, как я, сотни таких же, как ты. Ты обязательно найдешь себе кого-то, кто не будет ни настырен, ни чрезмерно отвержен. Все-таки, я не верю, что такого, как ты, не захотят попросту прибрать к рукам. Таких кобелей разбирают еще щенками. Помни, что, как бы я не возносил образ той музы, что помогла мне перерасти от гнева и горечи к принятию, она начиналась с тебя. Муза безгрешна — она собрала в себе все хорошее Никиты, все хорошее Гоши, все хорошее твое, все хорошее моих матери и сестры. Бесполая муза, которую я, как цвет твоих глаз, нахожу в любых вещах. Я все еще надеюсь, что ты понимаешь, что я хочу сказать, ведь сейчас будет самое главное, то, что пытался донести всегда: я ценю тебя. Ценю тебя как человека, твою человечность и глупость твоих шуток. Моя муза изменится со временем, как и ты, как и твой образ, но я запечатлю у себя в памяти тебя, какой ты сейчас — со скрытыми проблемами, зашкаливающей усталостью, с разводами на волосах и бронебойным юмором, я засниму тебя, как на фотик, засниму и запомню. Я ценю тебя — твою раздражимость и твои просьбы, твою скуку, твои мелкие подачки и поддевки. Я ценю тебя, пусть и не в том смысле, в котором можно подумать. Ценю и не хочу потерять. Или это было так неочевидно? Так что просто скажи, скажи, что мне делать, как мне быть дальше.       Ты исчезнешь с моей памяти, сотрешься оттуда, как другие люди, оставив муторные воспоминания ни о ком и ни о чем, но моя муза всегда будет голубоглазой.       Ты — яркий, потом — скучающий, плачущий по режиму, красующийся перед другими, бесстыдно матросящий и сплетничающий, ты, со своими давящей нечеловеческой харизмой, чудовищным обаянием и заставляющей сердце биться в припадке притягательностью — ты останешься ценен.       Если мы рождаемся бесцветными и именно люди, которых мы встречаем, окрашивают нас в цвета, в какой бы цвет ты окрасил меня?

2026.