Сумерки близнецов: Отражение и разлом

— Ты сумасшедшая, — констатировала Белла, когда «ржавый тыквенный монстр» с ревом оторвался от школьной парковки. Это были первые слова, которые она произнесла за последние десять минут. Десять минут оглушительной тишины, пока Эдвард Каллен почти силой усаживал её в пикап, а Кейт, не в силах оторвать взгляд от потрясенного лица Джаспера, наконец заставила себя развернуться и последовать за сестрой. — Если под «сумасшедшая» ты подразумеваешь «обладающая инстинктом самосохранения на уровне лемминга», то да, пожалуй, ты права, — безразлично отозвалась Кейт, глядя в боковое зеркало на удаляющуюся серебристую «Вольво» и застывшую у машины фигуру. Дождь усилился, превратившись из нудной мороси в полноценный ливень. Дворники пикапа отчаянно, со скрипом, сражались с потоками воды, но проигрывали. Мир за окном превратился в размытую акварель из серых и зеленых пятен. — Я серьезно, Кейт. Ты подошла к ним. К ним. И… что ты ему сказала? Джаспер выглядел так, будто ты взорвала бомбу. «Я и взорвала», — мысленно согласилась Кейт. Бомбу, состоящую из двух слов: «фантомные боли». Она до сих пор видела перед глазами, как рухнула маска с лица Джаспера, обнажив нечто настолько древнее и уязвимое, что у неё до сих пор перехватывало дыхание. — Я просто задала ему вопрос, — уклончиво ответила она. — Проявила вежливое любопытство к новому однокласснику. Разве это не то, чего от нас ждут? Социализации и интеграции в местное общество? — Ты не проявляла любопытство. Ты выглядела так, будто собиралась вызвать его на дуэль, — пробормотала Белла, крепче сжимая руль. Её пальцы побелели. Кейт почувствовала волну её беспокойства, смешанного с раздражением и… замешательством. Эмоциональный коктейль, который теперь всегда сопровождал упоминание Калленов. — Дуэль? Беллз, умоляю. На парковке школы? Это так неэстетично. Уж лучше на рассвете, в лесу, как в старых романах. Хотя, боюсь, с рассветами в Форксе напряженка. Белла бросила на неё быстрый, сердитый взгляд. — Перестань язвить. Это не смешно. Эдвард… он сказал, чтобы я держалась от него подальше. А потом ты подходишь и делаешь… вот это. Что вообще происходит? Кейт вздохнула, откидываясь на сиденье. Она не могла рассказать Белле правду. Не потому, что не доверяла ей, а потому, что не знала, как это объяснить. «Знаешь, сестренка, мне кажется, эти красивые ребята — что-то вроде хищников-вегетарианцев, а один из них страдает от такой душевной боли, что я чувствую её как физический холод, и, кажется, я могу это лечить силой мысли». Да Белла тут же позвонит Чарли и попросит забронировать для неё уютную палату с мягкими стенами. — Ничего не происходит, — солгала она, стараясь, чтобы голос звучал как можно убедительнее. — Просто парень выглядел нездоровым. Я спросила, все ли с ним в порядке. Видимо, в их семье не принято проявлять заботу о ближнем. Это была слабая ложь, но Белла, погруженная в собственные переживания, проглотила её. Остаток пути они ехали в молчании, нарушаемом лишь воем ветра и скрипом дворников. Кейт чувствовала, как меланхолия сестры снова сгущается, просачиваясь в салон пикапа, как сырость. Но сегодня эта привычная тоска была почти незаметной на фоне того оглушительного эха чужой агонии, которое все еще звучало в её голове. *** Следующий день в школе был пыткой иного рода. Кейт ожидала чего угодно: ледяного презрения от Розали, враждебности от Эдварда, любопытства от Элис. Но Каллены просто не пришли. Их места в столовой пустовали. Их стол на биологии был сиротливо одинок. Отсутствие Джаспера ощущалось острее всего. Кейт весь день ходила как на иголках, постоянно прислушиваясь к эмоциональному фону школы, но той самой мощной, болезненной «радиостанции» не было в эфире. Тишина, которая должна была принести облегчение, почему-то только усиливала тревогу. Она избегала Беллу и её новых друзей, ссылаясь на головную боль, и после уроков, вместо того чтобы идти на парковку, свернула в библиотеку. Ей нужна была тишина. Настоящая, не ментальная. Школьная библиотека Форкса была её убежищем. Тихий, пыльный рай, пахнущий старой бумагой и клеем. Здесь почти никогда никого не было. Кейт прошла между высокими стеллажами в самый дальний угол, где стояло старое, потертое кресло у окна, и рухнула в него, прижавшись лбом к холодному стеклу. Дождь все шел. Казалось, он не прекращался никогда. Она закрыла глаза, пытаясь отогнать образ золотых глаз, полных шока и уязвимости. Что она наделала? Она вторглась туда, куда её не звали. Она сорвала с него броню, оставив его безоружным перед всеми — перед его семьей, перед ней. Это было жестоко. Но другая часть её, та, что инстинктивно послала ему волну покоя в классе биологии, знала, что поступила правильно. Потому что его боль была неправильной. Нечеловеческой. Тихий скрип половицы заставил её вздрогнуть и резко открыть глаза. Он стоял в проходе между стеллажами, всего в нескольких футах от неё. Джаспер Хейл. Он был один. Он не двигался, просто стоял и смотрел на неё, и в тусклом свете библиотеки его кожа казалась почти прозрачной. Сегодня он не выглядел как мученик на дыбе. Он выглядел… потерянным. Напряжение в его плечах никуда не делось, но к нему примешивалась растерянность. Кейт почувствовала его приближение за секунду до того, как увидела. Его эмоциональный фон вернулся, но он был другим. Тише. Словно после сильной бури наступило затишье. Боль все еще была там, глухо гудела под поверхностью, но теперь её перекрывала другая, более острая эмоция — неуверенность. Её сердце пропустило удар, а потом забилось ровно и тяжело. Страха не было. Только странное, почти болезненное ожидание. Он сделал шаг вперед, и звук его шага утонул в старом ковре. Он двигался с той же хищной грацией, но сейчас в ней не было угрозы. Только осторожность. — Я не хотел тебя пугать, — его голос был низким и тихим, с едва уловимым южным акцентом, который Кейт отметила еще вчера. — Тебе это и не удалось, — так же тихо ответила она, не отрывая от него взгляда. Она заставила себя не съеживаться, сидеть прямо. — Я не из пугливых. Он медленно кивнул, словно принимая это к сведению. Его золотые глаза внимательно изучали её лицо. — Фантомные боли, — произнес он, и это был не вопрос, а утверждение. Он повторял её слова, пробуя их на вкус. — Почему ты так сказала? Кейт перевела дыхание. Момент истины. — Потому что это то, что я вижу. Или, точнее, чувствую, — она потерла виски, пытаясь подобрать правильные слова. — Это сложно объяснить. Я… я эмпат. Он слегка нахмурился. — Я знаю, что такое эмпат. Я и сам… в некотором роде. Я могу чувствовать эмоции других. И влиять на них. Кейт криво усмехнулась. Это объясняло многое. Например, ту ауру благоговения, которая их окружала. — Тогда ты должен понимать. Только у меня все наоборот. Я не влияю. Я впитываю. Как губка. Чужие эмоции… для меня они почти физические. Сильная радость — как тепло солнца на коже. Сильный гнев — как ожог. А твои… — она замолчала, глядя ему прямо в глаза. — Твои эмоции — это постоянный, высокочастотный гул. Как статическое электричество, которое заставляет волосы на руках вставать дыбом. Это холод. И боль. Постоянная, ноющая, как будто ты вспоминаешь рану, которой давно нет, но она все еще болит. Отсюда и… фантомные боли. Он слушал её, не перебивая, его лицо было непроницаемой маской, но она чувствовала его. Чувствовала, как под этой маской нарастает волна изумления, такого сильного, что оно почти вытеснило привычную боль. Он был поражен не тем, что она чувствовала, а тем, как точно она смогла это описать. — Никто никогда… — начал он и осекся. Его взгляд метнулся к окну, потом снова вернулся к ней. — Эдвард сказал, что не может прочесть твои мысли. Он слышит тишину. А разум твоей сестры для него — черная дыра. Но то, что ты делаешь… это не чтение мыслей. Это что-то другое. — Я не знаю, почему он меня не слышит. Может, потому, что у меня в голове не мысли, а сплошной фоновый шум из чужих чувств, — она пожала плечами. — Я научилась отгораживаться от него, иначе давно бы сошла с ума. Создавать что-то вроде… тихого тумана. Наверное, это он и ощущает. Тишина снова повисла между ними, но теперь она была наполнена смыслом. Они оба были другими. Оба обладали даром, который был одновременно и силой, и проклятием. — Вчера. В классе биологии, — наконец сказал он, и его голос стал еще тише. — Когда ты… порезалась. Я… я почти потерял контроль. Кейт сглотнула, вспомнив ту чудовищную волну жажды. — Я почувствовала. — Но потом… ты что-то сделала. Это было похоже на… глоток холодной воды. Боль отступила. Ненадолго. Всего на секунду. Но она отступила. И то же самое было в столовой. Как? Вот он. Главный вопрос. Тот, что эхом звучал в её голове со вчерашнего дня. Кейт смотрела на него, на его напряженную фигуру, на муку, которая снова начала проступать в чертах его лица, когда он заговорил о своей борьбе. И жалость, острая и пронзительная, пересилила всякую осторожность. — Я не знаю точно, — честно призналась она. — Это был инстинкт. Когда твоя… боль… ударила по мне, я просто попыталась защититься. Я представила себе что-то противоположное. Что-то спокойное. И… поделилась этим. — Поделилась? — он произнес это слово так, будто никогда его не слышал. — Да. Просто… послала это ощущение тебе. Как… как мысленный сигнал. Я не знала, что это сработает. Он смотрел на неё так, словно она говорила на неизвестном языке. В его мире, очевидно, чувствами не делились. Их либо подавляли, либо использовали для манипуляции. Идея добровольного, безвозмездного обмена была для него чуждой. — Хочешь, я покажу? — вдруг предложила она сама, удивляясь своей смелости. Он вздрогнул, и в его глазах промелькнул страх. — Что покажешь? — То, как это работает. Эксперимент. Прямо сейчас. Он отступил на полшага назад. Это было инстинктивное движение. Движение хищника, который боится подойти слишком близко к чему-то непонятному и хрупкому, что может случайно сломать. — Я не… думаю, что это хорошая идея, — его голос был напряжен до предела. — Я опасен, Кейт. Ты не представляешь, насколько. — Опасен, потому что постоянно голоден и страдаешь? — прямо спросила она. Он замер. Его челюсти сжались так сильно, что на скулах заходили желваки. Он не подтвердил её слова, но и не опроверг. Этого было достаточно. — Я не прикоснусь к тебе, — мягко сказала она, видя его внутреннюю борьбу. — Просто сядь. Пожалуйста. Она указала на стул напротив своего кресла. Он колебался. Целую вечность, которая длилась, может быть, секунд десять, он стоял неподвижно, разрываясь между инстинктом самосохранения, который велел ему бежать, и отчаянной, немыслимой надеждой, которая заставляла его остаться. Надежда победила. Медленно, словно ступая по тонкому льду, он подошел и сел на краешек стула. Он не расслабился ни на миллиметр. Вся его поза кричала о напряжении и готовности в любой момент сорваться с места. Он сидел напротив, а Кейт все равно ощущала холод, исходящий от него. — Хорошо, — выдохнула она, чувствуя, как её собственный пульс учащается от волнения. — Теперь… просто сиди. И постарайся… не знаю. Не сопротивляться? Она закрыла глаза. Ей нужно было сосредоточиться. Нужно было найти то самое воспоминание. То самое чувство абсолютного, незамутненного покоя. Форкс не подходил. Этот город был пропитан меланхолией. Финикс? Слишком жарко, слишком суетливо. И тут она нашла его. Воспоминание, которому было почти десять лет. Летние каникулы. Ей и Белле было по семь. Они гостили у какой-то дальней родственницы матери в маленьком городке на побережье Калифорнии. Раннее утро. Солнце еще не начало палить, оно было теплым и ласковым. Пустой пляж. Белый, мелкий песок, прохладный и влажный под босыми ногами. Они с Беллой сбежали из дома, пока все спали. Кейт вызвала в памяти это ощущение. Тепло солнца на веках. Легкий, соленый ветерок, играющий в волосах. Ритмичный, убаюкивающий шум набегающих на берег волн — ш-ш-ш-шух… ш-ш-ш-шух… Звук, который был старше мира. Ощущение полного, абсолютного покоя. Никаких тревог, никаких чужих эмоций. Только она, океан и безмятежность. Чувство безопасности и тихой, детской радости. Она вдыхала это воспоминание, пока оно не заполнило её до краев, вытесняя тревогу, сырость библиотеки, холод, исходящий от Джаспера. Она стала этим покоем. А затем, все так же с закрытыми глазами, она сделала то, что обещала не делать, но в ином смысле. Она протянула руку вперед, ладонью вверх, в пространство между ней и Джаспером. Она не собиралась его касаться. Её рука была просто… якорем. Фокусной точкой. И она начала «делиться». Она представила, как это тепло, этот золотистый свет безмятежности, этот ритмичный шум прибоя переливается из неё, течет по её руке и направляется к холодной, напряженной фигуре напротив. Она не пыталась бороться с его болью. Она просто предлагала альтернативу. Не приказ «успокойся», а шепот «вот, попробуй это». Сначала она ничего не почувствовала. Только его привычный фон — холод и боль. Но она не сдавалась. Она продолжала транслировать свое калифорнийское утро, вкладывая в это всю свою концентрацию. И вдруг… что-то изменилось. Она ощутила это так же ясно, как почувствовала бы изменение температуры в комнате. Ледяной гул его страданий не исчез, но он начал… отступать. Словно на замерзшее стекло брызнули теплой водой, и по нему пошли трещины. Острые, зазубренные края его боли начали сглаживаться. Напряжение, тугое, как струна, начало ослабевать. Кейт едва не ахнула от неожиданности. Это работало. Это на самом деле работало. Она усилила напор, щедрее делясь своим спокойствием. И его боль отступила еще дальше. Она все еще была там, в глубине, как подводное течение, но на поверхности воцарился штиль. Впервые с момента их встречи она не чувствовала от него этой мучительной агонии. Вместо неё появилось… ничего. Пустота. А потом эту пустоту начало заполнять удивление. Тихое, робкое, а затем — всепоглощающее. Она медленно открыла глаза. Джаспер сидел на том же стуле, но он был другим человеком. Его плечи, всегда напряженные и сведенные, были опущены. Руки, до этого сжимавшие колени, безвольно лежали на них ладонями вверх. Мучительная складка между бровями разгладилась. Его лицо, всегда бывшее маской страдания, стало гладким и… безмятежным. Но самым поразительным были его глаза. Его золотые глаза были широко распахнуты, и в них плескалось такое абсолютное, такое детское изумление, что у Кейт сжалось сердце. Он смотрел не на неё, а куда-то сквозь неё, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. К тишине. К отсутствию боли, которое для него было громче любого крика. Он медленно моргнул. Один раз. Второй. Затем его взгляд сфокусировался на её лице, потом опустился на её все еще протянутую руку. Он не дышал. Кейт видела, что они не дышат, но раньше это была часть их хищной неподвижности. Сейчас это была застывшая пауза, полная неверия. Она медленно опустила руку, и в тот же миг почувствовала, как его боль начинает возвращаться. Не сразу, не волной, а медленно, как прилив, просачиваясь сквозь трещины в его новообретенном покое. Но это была уже не та всепоглощающая агония. Это было лишь её эхо. Он вздрогнул, словно очнувшись ото сна. Он посмотрел на свои руки, потом снова на неё. Его губы приоткрылись, но он не мог издать ни звука. Кейт улыбнулась. Устало, но искренне. — Вот. Как-то так. Прошла целая вечность, прежде чем он смог говорить. — Как… — прошептал он, и его голос сорвался. Он сглотнул, и Кейт увидела, как дернулся его кадык на бледной шее. — Как ты это делаешь? Вопрос был наполнен не просто любопытством. В нем звучало отчаяние человека, который десятилетиями жил в аду и вдруг увидел приоткрытую дверь в рай. В нем была мольба. Кейт смотрела в его потрясенные, полные надежды глаза, и её ответ был самым простым и самым честным из всех, что она могла дать. — Я просто делюсь, — тихо сказала она. И в этот момент, в пыльной тишине школьной библиотеки, под аккомпанемент нескончаемого дождя, между хрупкой девушкой-эмпатом и парнем, терзаемым вековой болью, произошел обмен. Он невольно поделился с ней своей мукой. А она добровольно отдала ему частичку своего мира. И эта нить, связавшая их на парковке, теперь превратилась в прочный канат. Канат, который мог стать для него спасательным кругом. Или якорем, который утащит их обоих на дно.