Сумерки близнецов: Отражение и разлом

Четыре месяца. Сто двадцать два дня. Бесконечность, измеренная в криках, которые никто не слышал. Дом Свон погрузился в безмолвие. Не в тишину, а именно в безмолвие — густое, вязкое, как патока. Оно затекало в щели под дверями, оседало пылью на мебели, глушило звук работающего телевизора. Эпицентром этого безмолвия была комната Беллы. Кейт научилась жить с призраком. Белла-зомби, как она мысленно ее называла. Ее сестра двигалась, ела (иногда), ходила в школу, но ее не было. Ее душа сжалась до размеров крошечной, испуганной точки, спрятанной глубоко внутри пустой оболочки. Ее эмоциональный фон, который Кейт раньше ощущала как теплое, хоть и меланхоличное, поле, теперь был ровной, гладкой, мертвой линией. Пустота, выстланная ватой. Каждую ночь Кейт слышала крики сестры. Белла просыпалась от кошмаров, ее тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Она кричала во сне одно-единственное слово: «Эдвард». И эта волна чистого, незамутненного страдания обрушивалась на Кейт, вырывая ее из собственного беспокойного сна. Она вставала, шла в комнату сестры, садилась на край кровати и просто была рядом, пока дрожь не утихала. Она не говорила ни слова. Слова были бесполезны. Ее собственная боль была другой. Не пустой, а острой. Это была боль фантомной конечности. Она чувствовала его отсутствие каждой клеткой своего тела. Она ощущала пустоту рядом с собой на кровати, холод на своей коже там, где должны были быть его руки, тишину там, где должен был быть его низкий голос. Но хуже всего была другая тишина. Тишина в ее голове. Уход Джаспера забрал не только его самого. Он забрал и его боль. Тот вечный, низкочастотный гул страдания, к которому она так привыкла, который стал фоном ее жизни, исчез. И эта тишина была оглушительной. Невыносимой. А потом, недели через две после их отъезда, она начала его слышать. Это было не похоже на то, что она чувствовала раньше. Это было эхо. Далекий, истаивающий крик на грани слуха. Волна чистой агонии, которая накатывала внезапно, обычно по ночам, и была такой сильной, что у Кейт перехватывало дыхание. Это была не его привычная боль от жажды и прошлого. Это была новая боль. Боль от их разлуки. Боль человека, добровольно вернувшегося в личный ад. Он был жив. И он страдал. И это знание было одновременно и пыткой, и единственным спасением. Он не забыл. Он чувствовал то же, что и она. Их нить не порвалась. Она просто растянулась до предела, вибрируя от их общей муки. Эти волны лишили ее сна. Она лежала ночами, вслушиваясь в темноту, в тишину дома, и ждала. Ждала крика Беллы. Ждала эха его боли. Она была мостом между двумя руинами, и этот мост трещал под напряжением. Потом появился Джейкоб Блэк. Кейт увидела его впервые, когда он приехал на своем старом «Рэббите» чинить мотоциклы, которые Белла нашла на свалке. Он был похож на большого, теплого, лохматого щенка. Высокий, нескладный, с длинными черными волосами и широкой, обезоруживающей улыбкой. Его эмоциональный фон был простым и понятным, как солнечный свет: искренняя радость от встречи со старой подругой, беспокойство за нее, мальчишеская симпатия. Он стал лекарством для Беллы. Пластырем на ее кровоточащей ране. С ним она начала улыбаться. Сначала тенью улыбки, потом — все увереннее. Она смеялась над его шутками. Она злилась на него. Она оживала. Ее мертвая линия на эмпатическом радаре Кейт начала подрагивать, давая слабые, неровные всплески. Это было похоже на кардиограмму пациента, выходящего из комы. Кейт была ему благодарна. И одновременно она его почти ненавидела. Ненавидела за эту простоту. За то, что ее сестре оказалось достаточно теплого, человеческого участия, чтобы начать исцеляться. Белла нашла свой костыль. А Кейт осталась один на один с эхом боли бессмертного солдата, которое не мог заглушить ни один живой человек. Она наблюдала за ними со стороны. Как Белла все больше времени проводит в гараже, как они ездят на мотоциклах, как она возвращается домой, пахнущая машинным маслом и лесом, и в ее глазах горит искра жизни. – Ты не можешь так жить, – прошептала она однажды вечером, когда Белла вернулась особенно поздно, со счастливым румянцем на щеках. Белла, стягивая грязные ботинки, замерла. – В каком смысле? – В смысле — использовать его, – тихо пояснила Кейт. – Он хороший парень, Беллз. Он смотрит на тебя так, будто ты сотворила мир. А ты видишь в нем только замену. Белла вспыхнула. – Это неправда! Джейк — мой друг! – Друг, который помогает тебе забыться. Друг, который заполняет пустоту, оставленную другим. Это несправедливо по отношению к нему. И к себе. Белла отвернулась, ее плечи поникли. – А что мне делать, Кейт? – ее голос дрогнул. – Он ушел. Он не оставил мне ничего. Я просто… пытаюсь не утонуть. Джейкоб — мой спасательный круг. Кейт вздохнула. Она не могла ее винить. Она чувствовала ее отчаяние. Но она также чувствовала и другое. Чувствовала, как нарастает волна ее собственного одиночества. Она была рада за сестру, но ее успех в «лечении» лишь подчеркивал ее собственную безнадежность. В ту ночь эхо вернулось с новой силой. Кейт проснулась от ледяного спазма, пронзившего все ее тело. Это было не просто эхо. Это был крик. Беззвучный вопль такого отчаяния, такой боли, что она села в кровати, хватая ртом воздух, словно это она задыхалась. Он был где-то там, в темноте, и ему было невыносимо плохо. Хуже, чем когда-либо. Она больше не могла этого выносить. Не думая, подчиняясь чистому инстинкту, она вскочила с кровати. Быстро натянула джинсы, толстый свитер, накинула куртку. Сунула ноги в ботинки, даже не зашнуровав их. Она не взяла ни фонарик, ни телефон. Они были ей не нужны. Она выскользнула из дома, как тень. Ночь была холодной и безлунной. Густой туман стелился по земле, превращая знакомый пейзаж в призрачное, чужое место. Она пошла в лес. Она не знала, куда идет. Она просто шла на зов. На этот фантомный крик, который звучал только в ее голове. Она шла все глубже и глубже в чащу, туда, где деревья стояли так плотно, что их кроны сплетались в сплошной темный купол. Она шла к их месту. К их собору. Ветки хлестали ее по лицу, мокрая от тумана трава пропитала джинсы холодом, но она не замечала. Вся она была одним сплошным нервом, натянутым до предела. Она вышла на небольшую поляну, где лежало их поваленное, покрытое мхом дерево. Здесь было еще темнее и тише. Тишина давила на уши. Она остановилась в центре поляны, тяжело дыша. Холодный воздух обжигал легкие. Эхо его боли затихло, но она чувствовала его агонию как разлитое в воздухе статическое электричество. Она не знала, зачем пришла. Чего она ждала? Что он ее услышит? Это было безумие. Он мог быть за тысячи миль отсюда. Но она должна была попробовать. Она закрыла глаза и сосредоточилась. Она вспомнила его обещание. «Я вернусь». – Джаспер, – прошептала она. Ее голос был съеден тишиной и туманом. Ничего. Только шелест ветра в верхушках елей. Она почувствовала, как отчаяние начинает затапливать ее. Глупо. Какая же она глупая. – Джаспер! – на этот раз громче. Голос дрогнул. Снова ничего. Она была одна. Совсем одна в этом холодном, безразличном лесу. Слезы, которые она так долго сдерживала, подступили к горлу. Она зажмурилась, пытаясь их проглотить. Это было безнадежно. Он ушел. Он не вернется. Он оставил ее. – ДЖАСПЕР! Это был крик. Крик отчаяния, боли, любви и ярости. Он вырвался из ее груди и полетел в ночную тьму, полный такой мольбы, что, казалось, сами деревья должны были склониться в ответ. Она стояла, дрожа всем телом, опустошенная этим криком. Тишина, наступившая после, была еще более оглушительной. И в этой тишине она услышала треск ветки. Она резко открыла глаза, вглядываясь в темноту. Он не вышел из-за деревьев. Он просто материализовался из тьмы в нескольких шагах от нее. Словно сама ночь соткала его из тумана и теней. Это был он. Но в то же время не он. Он был изможден. Это слово первым пришло ей в голову. Его светлые волосы были спутаны, на щеке темнела грязь. Одежда — простая темная рубашка и джинсы — была поношенной и местами порванной. Но хуже всего было его лицо. Оно осунулось, под глазами залегли глубокие тени. Его знаменитая военная выправка исчезла, сменившись усталостью беглеца, который слишком долго не спал. А его глаза… Они были почти черными. Не от голода, направленного на нее. Кейт чувствовала это. Это была чернота жажды, смешанной с бесконечной болью и усталостью. Он был на грани. На грани срыва, на грани истощения, на грани безумия. Они стояли и смотрели друг на друга целую вечность. Никто не двигался. Он смотрел на нее так, словно не верил своим глазам. Словно она была видением, порожденным его обезумевшим от боли разумом. А потом она сделала шаг. И он сделал шаг ей навстречу. Они не бросились друг к другу. Они медленно, почти торжественно, сократили расстояние между собой. Когда она оказалась достаточно близко, она подняла руку и коснулась его щеки. Лед. Холодная, твердая, как камень, кожа. Но под ней она почувствовала слабую вибрацию. Дрожь сдерживаемых эмоций. Он закрыл глаза от ее прикосновения, и из его груди вырвался сдавленный, похожий на стон звук. Он наклонил голову, прижимаясь щекой к её ладони, словно это был единственный источник тепла во всей вселенной. Слова были не нужны. Они были лишними. Их диалог происходил на другом уровне. Она сделала еще один шаг и обвила руками его шею, прижимаясь к нему всем телом. Его руки сомкнулись на ее спине с отчаянной силой утопающего, который наконец-то доплыл до спасительного берега. Он уткнулся лицом в ее волосы, в изгиб ее шеи, и замер, вдыхая ее запах. Он не дышал, но она чувствовала это как глубокий, судорожный вдох. Он пил ее присутствие, ее тепло, ее жизнь. Это был не поцелуй. Это было не объятие страсти. Это был акт чистого, незамутненного спасения. Она стояла, обнимая его, и делала то, что умела. Она отдавала. Она собрала весь свой покой, всю свою любовь, всю тишину, какая только была в ее душе, и направила на него ровным, исцеляющим потоком. Она стала для него той самой «тихой комнатой» с камином. И она чувствовала, как он принимает этот дар. Она ощущала, как ледяные тиски его агонии медленно разжимаются. Как ураган в его душе стихает, сменяясь штилем. Как темнота в его ауре светлеет, пропуская первые, робкие лучи золотого света. Она впитывала его боль, его усталость, его отчаяние, перерабатывая их в своем внутреннем реакторе и отдавая обратно чистое спокойствие. А взамен… взамен она получала тишину. Настоящую. Эхо боли в ее собственном сознании, тот мучительный крик, который привел ее сюда, затих. Разорванная нить, связывающая их, снова стала целой, и по ней теперь тек не сигнал бедствия, а ровный, спокойный гул его присутствия. Они стояли так, посреди ночного леса, бесконечно долго. Минуты растягивались в часы. Они были единым целым. Два элемента, которые по отдельности были неполноценны, сломаны, но вместе создавали идеальный, самодостаточный механизм. Он не сказал ни слова. И она тоже молчала. Что они могли сказать? «Я скучал»? «Мне было больно»? «Не уходи»? Все это было ничтожно по сравнению с тем, что они чувствовали, просто держа друг друга в объятиях. Наконец, он медленно, с видимой неохотой, отстранился. Его руки все еще лежали на ее талии, не желая отпускать. Он посмотрел на нее. Его глаза снова были золотыми. Усталыми, полными затаенной печали, но золотыми. И в них больше не было того безумия, которое она увидела сначала. В них было безмерное, сокрушительное обожание. И благодарность. Он поднял руку и мягко убрал с ее лица прядь волос, прилипшую к влажной от слез щеке. Она даже не заметила, когда успела заплакать. Его прикосновение было невесомым, как крыло мотылька, но от него по ее коже пробежала дрожь. Он должен был уйти. Она знала это. Это был украденный момент. Передышка в войне, но не ее конец. Он наклонился и коснулся губами ее лба. Не поцелуй. Просто прикосновение. Печать. Обещание. – Я рядом, – прошептал он. Это были его первые и последние слова за эту ночь. Я рядом. Не «я вернусь». Не «я люблю тебя». Просто «я рядом». Этого было больше, чем достаточно. Это значило, что он не уехал далеко. Он где-то здесь, в этих лесах, невидимый страж. Он слышал ее. Он пришел на ее зов. Он отступил на шаг. Его взгляд, полный невысказанных слов, был прикован к ее лицу. А потом он просто растворился в ночи. Не убежал, не исчез во вспышке света. Просто отступил в тень дерева и стал ее частью. Кейт осталась одна. Но она больше не чувствовала себя одинокой. Холод леса больше не казался враждебным. Он был наполнен его присутствием. Она знала, что он наблюдает за ней, провожает ее до самого дома. Она медленно побрела обратно. Ноги были ватными от пережитого, но на душе было легко. Впервые за четыре месяца. Эхо боли исчезло. Остался только тихий, ровный гул его близости. Якорь, брошенный где-то неподалеку. Когда она вернулась в дом, было уже почти утро. Она тихо поднялась в свою комнату и рухнула на кровать, даже не раздеваясь. Она заснула в ту же секунду, как ее голова коснулась подушки. И впервые за сто двадцать два дня ей не снились кошмары. Ей снилась тихая комната со стенами из светлого дерева, в которой горел огонь. И она была там не одна.