Сумерки близнецов: Отражение и разлом

Вольтерра встретила их какофонией. Это был не просто шум. Это был живой, дышащий организм, состоящий из тысяч голосов, смеха, музыки и гулкого перезвона колоколов. Человеческое море, залитое безжалостным полуденным солнцем, колыхалось на древней площади, облаченное в алые плащи фестиваля Святого Марка. Волны чужого, незамутненного ликования и благоговения ударили по Кейт, как физический удар, вышибая воздух из легких. Ее дар, обычно бывший тонким инструментом, радаром, улавливающим нюансы эмоций, в этой толпе превратился в проклятие. Он стал гигантским, неисправным резонатором, который впитывал в себя всё без разбора и транслировал прямо в ее мозг. Радость от праздника, предвкушение чуда, пьяное веселье, истовая молитва, мелкие бытовые тревоги, похоть, голод, скука – все смешалось в один грязный, оглушающий шквал. – Кейт, быстрее! – голос Беллы донесся откуда-то спереди, уже утопая в общем гуле. Она видела их – две стремительные тени, прорезающие алую толпу. Элис, маленькая и быстрая, как ртуть, вела за собой Беллу, чье лицо было маской ледяной решимости. Они были целью, стрелой, летящей к своей мишени. А Кейт… Кейт была обломком, который эта стрела тащила за собой. Она пыталась бежать, но ноги увязали в плотной, движущейся массе людей. Ее плеч касались чужие руки, в лицо дышали чужим вином и чесноком, и каждая эмоция, каждое мимолетное чувство впивалось в нее тысячей иголок. Ее ментальный щит, тот «тихий туман», который она научилась создавать, трещал и рвался под этим напором. Она чувствовала себя так, словно тонет в океане чужих жизней. Голова закружилась. Звуки исказились, превратившись в низкочастотный гул. Яркие алые плащи слились в одно сплошное, пульсирующее пятно. Она споткнулась, кто-то толкнул ее в спину, и она, потеряв из виду сестру и Элис, инстинктивно шагнула в сторону, ища спасения. Она оказалась в тени узкой арки, ведущей в тихий, пустынный переулок. Прижавшись спиной к холодным, древним камням, она жадно глотнула воздух, который здесь был прохладнее и пах пылью и влагой, а не разгоряченными человеческими телами. Шум толпы мгновенно стал глуше, превратившись в далекий рев прибоя. Кейт закрыла глаза, пытаясь восстановить дыхание и свой рассыпающийся на куски щит. Она была оглушена. Раздавлена. Эмпатическая контузия. Ей нужна была секунда. Всего одна секунда тишины, чтобы прийти в себя и снова броситься в этот ад. И в этой украденной секунде она его почувствовала. Это был не звук и не движение. Это был взгляд. Тяжелый, как расплавленный свинец. Холодный, как лед в сердце космоса. Он не просто смотрел на нее. Он давил. Он был физическим ощущением, ледяным клеймом, которое кто-то выжигал на ее коже, на ее душе, на самой ее сущности. Она резко открыла глаза. Он стоял наверху широкой каменной лестницы, ведущей из этого переулка на один из ярусов, нависавших над площадью. Он стоял в тени, но даже так его фигура выделялась на фоне древних камней. Высокий, неестественно неподвижный, облаченный в темный, идеально скроенный костюм. Светлые, почти белые волосы казались серебряным нимбом в полумраке. Он не двигался. Он просто смотрел. И весь мир, вся эта шумная, ликующая Вольтерра, вся Вселенная сузилась до одной точки – до его взгляда. Кейт знала, кто это. Она видела его на картине в доме Калленов. Один из трех королей. Древний, как сама пыль под его ногами. Кай Вольтури. Ее дар, который только что захлебывался в океане человеческих эмоций, наткнулся на него и… замолчал. Полностью. Это была абсолютная пустота. Черная дыра, вакуум, где не было ни радости, ни гнева, ни печали. Ничего. Но эта пустота не была пассивной. Из ее глубин исходило нечто иное. Не эмоция, а чистая, концентрированная, всепоглощающая… потребность. И эта потребность была направлена на нее. Это было не любопытство. Это было узнавание. Узнавание охотника, который тысячи лет бродил по пустыне и вдруг нашел единственный в мире источник воды. Он начал спускаться. Его движения были нечеловеческими. Не быстрыми, а именно нечеловеческими. Он не шел, а струился вниз по ступеням, его тело двигалось с плавной, змеиной грацией, которая противоречила законам физики. Каждый шаг был бесшумным, выверенным, полным скрытой, смертельной угрозы. Кейт хотела бежать. Ее мозг кричал, приказывал ногам двигаться, вернуться в толпу, затеряться в ней. Но тело не слушалось. Она стояла, пригвожденная к стене его взглядом, его приближением, его аурой абсолютной, древней власти. Она была бабочкой, попавшей в паутину, и каждое движение хищника лишь туже затягивало шелковые нити. Он остановился в нескольких шагах от нее. Теперь она могла разглядеть его лицо. Безупречное, как у античной статуи, вырезанной из слоновой кости. Тонкие, аристократичные черты, бледная, почти прозрачная кожа. И глаза. Алые. Не просто красные, как у Джеймса. Это был глубокий, бархатный, драгоценный алый цвет. Цвет старого вина, венозной крови и королевских мантий. И в этих глазах не было ничего, кроме той самой сосущей пустоты и сфокусированного на ней интереса. – Ты пахнешь иначе, – сказал он. Его голос был не громким. Это был шепот. Шепот лезвия по шелку. Сухой шелест древнего пергамента, на котором написаны смертные приговоры. Он пробрался под кожу, заставив каждый волосок на ее теле встать дыбом. – Я… – она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Он сделал последний шаг, оказываясь так близко, что она почувствовала холод, исходящий от его тела. Он был сильнее, чем холод Джаспера. Это был не холод живого мрамора. Это был холод могилы. Вечной мерзлоты, не знавшей солнца тысячелетиями. Он медленно, почти лениво, поднял руку. Кейт замерла, не в силах даже вздохнуть. Она смотрела, как его длинные, бледные пальцы приближаются к ее лицу. Он коснулся ее щеки тыльной стороной ладони. Мир взорвался. Это не было болью. Это не было страхом. Это была шоковая волна ледяного экстаза. Словно разряд молнии, рожденный в сердце сверхновой, пронзил все ее тело, от кончиков пальцев до корней волос. Ее нервная система взвыла от перегрузки, от ощущения, которое не имело названия в человеческом языке. Это было смертельно холодно и обжигающе горячо одновременно. Это была агония и высшее блаженство, слитые воедино. Ее дар, ее проклятая эмпатия, всегда бывшая для нее источником боли, сейчас сходила с ума от этого прикосновения. Она пыталась прочитать его, понять, что он чувствует, но натыкалась лишь на пустоту. И эта пустота в ответ на ее попытку вторжения начала заполняться. Заполняться ею. Ее сущностью. Он втягивал ее в себя, как черная дыра втягивает свет, и этот процесс был для нее мучительно, невыносимо приятен. Он медленно провел пальцами по ее щеке, вниз, к линии подбородка, и его алые глаза не отрываясь смотрели в ее, расширившиеся от шока. – Не кровь, – прошептал он снова, и его голос вибрировал, наполняясь чем-то новым. Удивлением. Благоговением. И голодом, который был страшнее любой жажды. – Твоя кровь пахнет божественно, дитя. Но это… нечто иное. Твоя суть. Она… поет. Он чуть наклонил голову, словно прислушиваясь к музыке, которую слышал только он. – Опьяняющая, – выдохнул он, и в этом слове было столько одержимости, столько тысячелетней жажды, нашедшей наконец свой объект, что у Кейт подогнулись колени. Она бы упала, если бы не стена за спиной. Мир сузился. Исчезла Вольтерра, исчезла толпа, исчезла Белла, летящая на помощь своему возлюбленному. Исчез даже Джаспер, ее якорь, ее солдат, который сейчас был так невыносимо далеко. Остался только он. Его холод. Его алые глаза. И эта наркотическая, гипнотическая тяга, исходящая из его пустоты. Для нее это было похоже на инъекцию чистого адреналина и морфина одновременно. Разум кричал об опасности, инстинкт самосохранения бился в агонии, но тело… тело отвечало. Тело хотело еще. Еще этого ледяного огня, еще этого падения в бездну. Он наклонился ниже. Его губы, бледные и тонкие, почти коснулись ее шеи, там, где билась жилка. Она чувствовала его фантомное дыхание на своей коже. Он не дышал, но он вдыхал. Вдыхал ее аромат, ее «сущность», как он это назвал. – Мой личный сорт героина, – пророкотал он ей в самую душу, и это было не сравнение. Это был диагноз. Ее диагноз. И его. И он поцеловал ее. Это не был поцелуй Джаспера – полный нежности, исцеления и отчаянной благодарности. Это не был даже тот их последний, яростный поцелуй-прощание. Это было вторжение. Его губы были холодными, как смерть, и властными, как приговор короля. Он не просил и не соблазнял. Он брал. Он требовал. Поцелуй был глубоким, карающим, лишающим воли. Его язык, холодный и гладкий, проник в ее рот, и это было не лаской, а актом присвоения. Он пробовал ее на вкус, изучал, клеймил. И Кейт ответила. Она не знала, почему. Ее воля, ее стальной внутренний стержень – все расплавилось, испарилось под натиском этого нечеловеческого существа. Она ответила ему с отчаянием утопающего, который перестал бороться и позволил темной воде утянуть себя на дно. Она вцепилась пальцами в лацканы его дорогого пиджака, пытаясь удержаться на ногах, пока ее мир рушился. Ее эмпатия, ее дар, который он назвал «поющей сутью», сейчас работала против нее. Она чувствовала, как его пустота заполняется ею. Он пил ее, как вампир пьет кровь, но это было нечто большее. Он поглощал ее эмоции, ее страх, ее шок, ее невольный отклик, и в его безэмоциональной бездне они превращались в чистое, концентрированное удовольствие. Он был наркоманом, получившим дозу после тысячелетней ломки. А она была этой дозой. Его рука переместилась с ее подбородка на затылок, пальцы властно зарылись в ее волосы, не позволяя отстраниться, фиксируя ее в этом падении. Вторая рука обвила ее талию, отрывая от спасительной стены и прижимая к его ледяному, твердому, как камень, телу. Теперь она была полностью в его власти. Это было безумие. Это было неправильно. Это было предательством. Предательством всего – Беллы, Джаспера, самой себя. Но в этот момент ей было все равно. Боль от эмпатического перегруза исчезла, сменившись этим гипнотическим, наркотическим дурманом. Она была в эпицентре урагана, и в этом эпицентре царила странная, извращенная тишина. Тишина полного подчинения. Он оторвался от ее губ так же резко, как и начал. Она тяжело дышала, хватая ртом воздух, ее губы горели от его ледяного прикосновения. Она приоткрыла глаза. Его алые глаза были совсем близко. И теперь они не были пустыми. В их глубине полыхал темный, триумфальный огонь. Огонь собственника, коллекционера, нашедшего самый редкий, самый желанный экспонат для своей коллекции. Он смотрел на нее не как на женщину. Он смотрел на нее как на вещь. Свою вещь. – Моя, – прошептал он, и это слово было печатью, выжженной на ее душе. Он снова наклонился, но на этот раз его губы прижались к ее шее. Она почувствовала легкий укол – его клыки едва царапнули кожу, не пуская кровь, но оставляя метку. Это был еще один шок, еще одна волна ледяного пламени, прокатившаяся по ее венам. Он клеймил ее. Как свою собственность. И в этот момент идеальный, замкнутый мир, состоявший из них двоих, раскололся. – Сир! Резкий, почтительный окрик прозвучал совсем рядом. Кай медленно, с явной неохотой, поднял голову. Его глаза на мгновение полыхнули чистой яростью, направленной на того, кто посмел их прервать. К ним спешили двое. Два огромных, как скалы, вампира в темных плащах гвардейцев Вольтури. Феликс и Деметрий. – Аро призывает вас. Девушка здесь. И Эдвард Каллен, – доложил Деметрий, его взгляд скользнул по Кейт с холодным любопытством, но тут же вернулся к его повелителю. Кай на мгновение замер. Его взгляд снова обратился к Кейт. В нем все еще горел тот собственнический огонь, но к нему примешалась тень досады. Их прервали. Он отпустил ее так резко, что она пошатнулась и снова впечаталась спиной в стену. Ее ноги едва держали ее. Мир возвращался – с его звуками, запахами и реальностью. Она услышала далекий крик Беллы, полный облегчения и ужаса. Они успели. – Позаботьтесь о ней, – приказал Кай своим стражам, его голос снова стал ледяным и безразличным. Но Кейт знала, что это маска. Она чувствовала, как под этой маской все еще пульсирует голодная, неутоленная одержимость. – Она пойдет с нами. Он бросил на нее последний, долгий, алый взгляд – взгляд, который обещал, что это не конец, а лишь начало. И развернувшись, с той же нечеловеческой грацией двинулся в сторону площади, где разворачивался финал другой драмы. Деметрий и Феликс встали по обе стороны от Кейт, отрезая ей путь к отступлению. Они не касались ее, но их присутствие было как стальная клетка. Кейт медленно сползла по стене, садясь на холодные камни. Ее тело дрожало. Губы горели. На шее саднящей точкой пульсировала его метка. Она подняла дрожащую руку и коснулась губ. Они были холодными. Она только что целовалась со смертью. И ей это понравилось. Из арки, шатаясь, вышла Белла, поддерживаемая Эдвардом. За ними шла Элис. Их лица были полны облегчения, страха, любви и еще десятка эмоций, которые сейчас смешались для Кейт в один неразборчивый шум. Белла увидела ее. – Кейт! Ты в порядке? Мы потеряли тебя! Она бросилась к сестре, но замерла, увидев гвардейцев Вольтури, а потом – выражение лица Кейт. Пустое, разбитое, шокированное. – Что… что с тобой случилось? – прошептала Белла, замечая странный след на шее сестры. Кейт подняла на нее глаза. Взгляд ее серо-зеленых глаз был мутным, расфокусированным. Она смотрела на Беллу, но видела перед собой алый, всепоглощающий взгляд древнего короля. – Я… – начала она и замолчала. Что она могла сказать? Что пока Белла спасала свою любовь, она нашла свою погибель? Что ее только что поцеловал и заклеймил один из самых опасных хищников в мире? Что ее дар, ее проклятие, сделал ее мишенью, наркотиком для бессмертного маньяка-коллекционера? Она ничего не сказала. Она просто покачала головой, чувствуя, как по щеке катится одинокая, горячая слеза. Это было падение. И она все еще летела. И дна у этой бездны, казалось, не было.