Тысяча зим до тебя

Зима в царстве Юнги никогда не приходила внезапно — она опускалась медленно, как дыхание самого владыки холода. Небо здесь всегда казалось ниже, чем в других землях: затянутое серебристо-пепельными тучами, из которых без конца сыпался мелкий сухой снег. Он не таял даже на ладонях — холод был древним, глубоким, проникающим не в тело, а прямо в душу. Воздух звенел тишиной, и каждый шаг отдавался эхом, будто мир создан лишь для одного существа. Дворец Юнги возвышался среди ледяных гор, высеченный из белого камня и льда, светящегося изнутри мягким голубым сиянием. Колонны были украшены узорами древних рун, которые оживали по ночам, медленно пульсируя холодным светом. Крыши покрывал иней, переливающийся, словно звездная пыль. Деревья в этом царстве не сбрасывали листву — они замирали. Их ветви были закованы в прозрачный лед, а вместо листьев на них висели хрупкие кристаллы, звенящие от малейшего ветра. Реки застывали ровными зеркалами, в глубине которых можно было увидеть замершие отблески неба. Жители царства ходили тихо, укутанные в светлые меха, будто боялись нарушить покой зимы. Здесь не было суеты — только принятие холода как части жизни. А в самом сердце этих земель, на троне из льда и камня, сидел Юнги — неподвижный, спокойный, словно сама зима обрела человеческий облик. Зима в его царстве никогда не была просто временем года. Она была состоянием. Юнги стоял у высоких окон северного крыла замка, где стекло всегда покрывалось тонким инеем, даже если внутри горели камины. Он не прикасался к огню — не нуждался в нём. Холод был его дыханием, его кожей, его сутью. Снаружи падал снег. Медленно. Беззвучно. Как тогда. Он не моргал, позволяя памяти снова и снова возвращать его в тот день — тысячу раз, тысячу зим назад, хотя на самом деле прошло куда меньше. Он помнил всё слишком чётко. Белое поле, изуродованное следами огня. Лёд, треснувший под ногами. Запах гари, который не должен был существовать в его мире. И — кровь. Юнги закрыл глаза, но это не помогло. Его муж лежал на снегу, и алый цвет был слишком ярким, слишком живым для зимы. Вокруг много алого, цвет который уничтожил всё дорогое сердцу Огонь всегда был крикливым. Всегда жадным. Он пожирал, не спрашивая. Не выбирая. Огонь, всегда был ненавистью. Он всегда уничтожал все самое прекрасное. — Юнги… Голос был слабым, надломленным. Но таким родным, таким тёплым во всем этом свете, одно и единственное что могло согреть ледяное сердце. Теплый взгляд, теплые руки, и любимый голос, который всегда с нежностью заботился, и такие горячие губы, которые сейчас стремительно бледнели, любимые глаза которые всегда дарили тепло, и в которых был огонёк, медленно угасали. Он успел подхватить его на руки, успел почувствовать, как тепло любимого тела которое грело его в объятиях уходит — не в огонь, а в ничто. Он помнил, как пытался заморозить рану. Как ледяная магия рвалась из него, слишком резкая, слишком отчаянная. Как его собственная сила — сила зимы — оказалась бесполезной. Он, повелитель холода, не смог остановить огонь. Не смог защитить свое. — Прости… — прошептал тогда Юнги, прижимая лоб к чужому. — Я должен был быть быстрее. Я..... — Я не должен был тебя оставлять! Ответа не было. Глаза которые смотрели на него со всей доверяй и со всем теплом этого мира, через мгновение закрылись, а рука что лежала на его холодной щеке, больше не дарила ему тепло, упала будто самое драгоценное и хрустальное изделие. С тех пор он ненавидел не только огонь. Он ненавидел себя. Свое ничтожество. Юнги медленно вдохнул. Воздух в груди был ровным, холодным, без боли. Он давно научился дышать так, чтобы не чувствовать. Годы сделали его безжалостным. Или, скорее, пустым. Он стал главой зимнего царства не потому, что хотел власти, а потому что ничего другого у него не осталось. Он правил чётко, строго, без снисхождения. Его боялись. Его уважали. Его не любили — и он не нуждался в этом. Любовь уже стоила ему слишком дорого. Любовь слабость, которой когда-то и воспользовались.

***

— Ты снова не спал, — мягко сказал Джин, появляясь в зале, словно тёплый луч в ледяном пространстве. Юнги не обернулся. — Сон — слабость, — ответил он сухо. — Ложь, — вздохнул Джин. — Это просто твой способ не видеть снов. И его. Юнги сжал пальцы. Да. Именно так. Сны возвращали его туда. К огню. К крови. К рукам, которые он так и не смог согреть. И которые всегда грели его. К человеку который был теплее огня, человеку который растопил его сердце, которое опять покрылось льдом с его уходом. — Мир не рушится, если ты позволишь себе отдохнуть, — продолжил Джин осторожно. — Даже зиме нужен покой. — Зима не отдыхает, — тихо сказал Юнги. — Она ждёт. И я жду....мести, которою подам холодной Он ждал тоже. Не прощения. Не искупления. Он ждал момента, когда боль окончательно станет льдом — неподвижным, глухим, мёртвым. Но почему-то… в последнее время холод стал вести себя странно. Магия откликалась резче. Снег иногда таял без причины. А по ночам Юнги ловил себя на ощущении, будто где-то далеко… вспыхивает искра. Глупость. Огонь всегда был врагом. Он снова посмотрел в окно. Снег падал, покрывая землю новым слоем белизны — словно пытаясь скрыть старые раны. Юнги позволил себе одно-единственное чувство. Глухую, тяжёлую ярость. — Если огонь снова посмеет коснуться моей зимы… — прошептал он, и мороз за окном стал сильнее, — я не оставлю от него даже пепла. Он ещё не знал, что иногда огонь приходит не чтобы разрушать. А чтобы согревать то, что слишком долго было мёртвым.

***

Джин всегда говорил, что если долго жить среди льда, начинаешь слышать, как он трескается. Не ушами — сердцем. Он сидел за столом в малой гостиной, закутавшись в шерстяной плед, который в этом замке считался почти дерзостью. Юнги пледы не признавал. Юнги вообще не признавал ничего тёплого — кроме воспоминаний, о которых не говорил. Но Джину можно было все. Ну или почти все, кто ему указ?. — Он снова у окна? — спросил Намджун, подходя с чашками. — Где же ещё, — хмыкнул Джин, принимая одну. — Если однажды он оттуда упадёт, я не удивлюсь. Только разозлюсь. И убью его! Как ребенок! Намджун усмехнулся, но взгляд у него был серьёзный. Они оба знали: Юнги не упадёт. Он слишком крепко держался за этот холод, будто тот был последним, что у него осталось. Может оно так и было, но Юнги забывал что у него есть друзья, которые его ценят, и любят, и которые не отдадут его полностью зиме. — Он изменился, — тихо сказал Намджун. — Нет, — покачал головой Джин. — Он застыл. В том же моменте Это было хуже. Джин знал Юнги ещё до всего. До титула. До короны из инея. До того, как зима стала не стихией, а наказанием. Он помнил его смеющимся — редкость, почти легенда. Помнил, как тот злился по пустякам, как грел ладони чужими пальцами, как говорил о будущем так, будто оно у него действительно есть. Когда его лицо украшала улыбка, когда он обнимал мужа, смеялся с ними, когда в этом царстве играли песни, и во дворце был звонкий смех, который пропал с уходом одного человека, который забрал с собой все: тепло, веселье, смех, радость, и сердце их друга. А потом был тот день. Юнги не кричал. Не плакал. Он просто… стал другим. — Ты опять его жалеешь, — мягко сказал Намджун. — Я не жалею, — ответил Джин и сделал глоток. — Я боюсь. За него Он встал и пошёл по коридору, где стены были украшены фресками зимы: боги холода, ледяные звери, вечные ночи. Всё — величественное. Всё — одинокое. Юнги стоял там же, где всегда. Прямая спина. Руки за спиной. Холодный профиль, будто высеченный из льда. — Ты собираешься когда-нибудь повернуться ко мне лицом? — спросил Джин. — Если скажешь что-то важное, — ответил Юнги, не оборачиваясь. — Тогда слушай, — Джин подошёл ближе. — Ты снова не спал. Магия скачет. Замок это чувствует. Я — тоже. Юнги молчал. — И не делай вид, что тебе всё равно, — продолжил Джин. — Я знаю, как выглядит твоё «всё равно». Это когда ты уже на грани. — Я контролирую зиму, — холодно сказал Юнги. — Нет, — мягко, но твёрдо возразил Джин. — Ты запираешь её вместе с собой. И запираешь, себя в ней! Юнги наконец повернулся. В его глазах не было ярости — только усталость, старая, глубокая, как вечный снег. И безжизненные глаза, которые смотрели будто в вечную зиму. — Что ты хочешь от меня, Джин? — Чтобы ты перестал наказывать себя за то, что не мог изменить. Слова повисли между ними. — Огонь убил его, — тихо сказал Юнги. — И я позволил этому случиться. — Огонь — да, — согласился Джин. — Но вина — нет. Она не твоя. Юнги отвернулся. — Ты всегда слишком добр. — А ты — слишком жесток. К себе. Джин вздохнул и вдруг нахмурился. Ты не можешь так жить , может вы когда-то найдёшь компромисс? Может не всё что связано с огнём плохо — тихо ответил Джин. — Если он не враг. Юнги посмотрел на него так, будто хотел что-то возразить… но не смог. Впервые за долгое время. — Зима не всегда должна убивать, — добавил Джин мягко. — Иногда она просто ждёт весны. Даже если боится её больше всего. Что ты и делаешь, но иногда нужно что-то менять. Юнги ничего не ответил. Но когда Джин уходил, ему показалось — совсем на миг — что холод в коридоре стал чуть слабее. И это пугало сильнее любой войны.