Тысяча зим до тебя

Утро в Зимнем царстве было странно тихим. Снег не падал, и это само по себе казалось тревожным. Небо висело низко, серо-белое, словно не решалось выбрать между бурей и покоем. Воздух был чистым, резким, но не злым. Такой холод не ранил, он напоминал о себе, заставлял дышать глубже, медленнее. Дворец спал. Коридоры не звенели льдом, стены не отзывались эхом шагов, и даже магия зимы будто затаилась, уступая место чему-то более хрупкому. Юнги стоял у окна северного крыла и долго смотрел вдаль. Он не спал этой ночью. Не мог уснуть, не мог отойти от двери. Мысли возвращались снова и снова, не давая покоя. Он пытался оттолкнуть их, но чем сильнее старался, тем отчётливее видел перед собой одно и то же лицо. Чимин. Раньше Юнги убеждал себя, что это лишь отголоски прошлого. Что боль, сжимающая грудь, не его вина, а память, которую невозможно стереть. Он позволял себе сравнивать. Позволял думать, что имеет на это право. Теперь, нет. Чимин оказался не отражением и не тенью. Он был упрямым, живым, слишком настоящим, чтобы быть чьей-то заменой. Он шёл вперёд, даже когда его отталкивали, даже когда сил почти не оставалось. Даже когда трудно было дышать. Даже когда было больно, сложно. Он не просил защиты. Он сам ею становился. Юнги медленно выдохнул, и холод вокруг него дрогнул, словно прислушался. Ему понадобилось слишком много времени, чтобы понять это. Он отвернулся от окна и направился по коридору. Его шаги были тихими, почти неслышными. Дворец, казалось, знал, куда он идёт, и не мешал. Перед дверью покоев Чимина Юнги остановился. Рука замерла на мгновение. Привычное желание уйти, не тревожить, снова спрятаться за расстоянием, всё это было. Но впервые он не позволил страху взять верх. Он открыл дверь. Внутри было тепло. Не из-за огня или чар, просто потому, что здесь кто-то жил. Свет мягко проникал сквозь занавеси, ложился бледными полосами на пол и на кровать. Чимин лежал неподвижно. Бледный, уставший, с чуть нахмуренными бровями, будто даже во сне он не позволял себе расслабиться до конца. Его дыхание было неглубоким, осторожным. Юнги заметил это сразу. Он подошёл ближе и сел рядом, так медленно, словно боялся нарушить сам воздух. Некоторое время он просто смотрел, не решаясь прикоснуться. Боялся, не имел на это права. А потом осторожно протянул руку. Пальцы коснулись волос Чимина, едва, почти невесомо. Юнги гладил медленно, точно, так, как гладят того, кого боятся разбудить и потерять одновременно. Чимин тихо выдохнул, но не открыл глаза. Юнги замер, затем продолжил, чувствуя, как тепло под его ладонью не исчезает, не гаснет, не отталкивает холод. — Я больше не сравниваю, — прошептал он. Слова были тихими, почти неслышными, но в них не было сомнений. — Ты. не он. И ты… сильнее, чем я думал. Ты умеешь за себя постоять. Не дашь себя в обиду, защищаешь то что тебе дорого, даже ценой себя. Его ладонь осторожно легла на плечо Чимина, не сжимая, не требуя. Просто присутствуя. — Прости, — сказал Юнги. — За то, что видел прошлое вместо тебя. За то что делал больно, даже в тот момент когда ты питался остановить меня, не зная кто я, питался остановить потому что знал что я не высотою против твоего супруга.....а я тебя тогда оттолкнул....даже не заметив того что ты ударился об камень, и был без сознания....я сам же сделал тебя для себя врагом....Прости. Он склонился чуть ниже, не касаясь, не нарушая границ, просто оставаясь рядом. Его дыхание было ровным, спокойным, впервые за долгое время. Щекоча бледную кожу омеги своими вздохами. Он не уходил сразу. Он остался. И в этой тишине, среди затаившегося холода, Юнги понял: зима не всегда должна быть наказанием. Иногда она может быть защитой. И молчаливой заботой. Юнги не убрал руку. Он сидел рядом долго, не считая времени, позволяя ему растворяться в тишине. Пальцы сами запомнили ритм, медленный, успокаивающий, словно он укачивал не тело, а саму боль, накопившуюся в Чимине. Которою по большей части причинил сам. Он поправил край одеяла. Не резко, не спеша, аккуратно подогнул ткань у плеча, проверяя, не холодно ли. Холод, что всегда слушался его, здесь отступал. Юнги позволил этому, впервые он не держал его при себе, не делал частью стены. Он наклонился чуть ближе. Так близко, что мог чувствовать дыхание Чимина, тёплое, живое. Его взгляд скользнул по чертам лица, усталым, но всё ещё мягким. Ресницы отбрасывали тонкую тень, губы, полные цвета спелой ягоды, были приоткрыты, словно во сне он собирался что-то сказать, но передумал. Юнги тихо вдохнул. Он не касался губ, не смел. Даже если это привлекало, даже если хотелось. Вместо этого пальцы скользнули к виску, едва заметно, почти неощутимо, будто он боялся оставить след. Он убрал прядь волос с лица Чимина и задержал ладонь, позволяя теплу остаться. — Спи, — прошептал он почти беззвучно, не для ушей, а для самого воздуха. Теплого. — Ты это заслужил, как не кто иной, отдохни чтобы потом набраться сил, и уничтожить меня. За свою боль. Он говорил ещё, но уже мысленно. Слова были слишком личными, слишком уязвимыми, чтобы существовать вслух. Юнги осторожно взял ладонь Чимина в свою. Не сжал. Просто удерживал, рассматривал, кожа такая нежная, каждый пальчик как будто отдельное искусство, как в прочем и весь этот омега. Как держат что-то бесконечно ценное, зная, что одно неловкое движение может всё разрушить. Его большой палец едва заметно провёл по костяшкам, замер, повторил движение. Чимин не проснулся. Но его пальцы чуть дрогнули, рефлекс, ответ тела, которое почувствовало, что рядом кто-то не опасный. Юнги замер. Сердце на миг сбилось с ритма, но он не убрал руку. Он позволил этому касанию быть, принял его как молчаливое согласие остаться. Он склонился ниже, лбом почти коснувшись края подушки, и позволил себе закрыть глаза. Не спать. Просто быть рядом. Охранять сон, в котором не было боли. И если холод, это всё, что он умел, то сегодня он стал мягче. Почти тёплым.

***

Ночь была неправильной. Снег не падал, он висел в воздухе, будто мир затаил дыхание. В покоях Чимина было жарко, слишком жарко, но его самого бил озноб. Простыни были мокрыми от пота, пальцы дрожали и сжимали простынь, а дыхание сбивалось, будто каждый вдох давался через боль. В груди жгло. Не огонь,пепел. — Лин… — сорвалось с губ. — Прости… Пламя вырвалось само. Не яркое, не чистое, рваное, болезненное. Оно обожгло стены, оставляя тёмные следы, и тут же погасло, будто испугавшись собственного существования. Чимин вскрикнул и согнулся, прижимая ладони к животу, не до конца понимая, что с ним происходит, только зная, что что-то не так. Дверь распахнулась. Юнги почувствовал это ещё до крика. Его дёрнуло, словно за сердце потянули ледяной нитью. Он ворвался в покои, хотя не хотел брать Чимина, потому что чуствувал что может что-то пойти не так, но ушёл, чтобы не попасться на глаза. Не думая о последствиях, о запретах, о взглядах богов. — Чимин! Тот попытался подняться, и упал обратно. Тело подвело, проклятая слабость! В глазах стояли слёзы, но не от с лабости, а от ярости, боли, бессилия. Мысли возвращались к его ученику. Холодному. Мёртвому. Юнги был рядом через мгновение. Опустился на колени, осторожно, как к раненому зверю, протянул руки, не касаясь. — Не трогай меня… — хрипло выдохнул Чимин. В глазах боль, но ещё больше ненависти. — Ты горишь неправильно, — голос Юнги сорвался. — Ты себя убьёшь. Позволь мне помочь. Тебе же плохо. — Помочь? — Чимин засмеялся, и смех этот был страшнее крика. — Как ты помог Лину? Ах, да....ты его убил! Голос сорвался, дрогнул, так что могла бы и земля разойтись. Юнги замер. Это было хуже удара. Он всё же коснулся, ладонью к плечу, осторожно, сдерживая холод. И в тот же миг Чимин взорвался. Он стал дрожать, будто ему его прикосновения противни, будто они причинами боль. Он хотел вырваться. Исчезнуть. И чтобы боль исчезала вместе с ним. — УБЕРИСЬ! Волна огня ударила резко. Не магия, эмоция. Юнги отбросило назад, он ударился о колонну, но он даже не почувствовал боли. Всё его внимание было приковано к Чимину, который с трудом поднялся с кровати, с какой-то попытки, стоял, шатаясь, с пылающими глазами. — Ты. Проклятие, — выплюнул Чимин. — Где ты, там смерть. Где ты, там холод и пустота. Юнги поднялся медленно. — Если ты думаешь, что я не принимаю твою ненависть… — он сделал шаг вперёд. — Я заслужил её. — Нет! — Чимин шагнул навстречу, едва держась на ногах. — Ты заслужил больше. Он поднял руку. Символы вспыхнули в воздухе, древние, забытые, слишком сильные для того, кто был так истощён. Джин позже скажет, что это было безумие. Что Чимин не понимал, что творит. Но сейчас он понимал только одно, боль. — Пусть твой лёд трескается каждый раз, когда ты думаешь, что поступил правильно, — голос Чимина дрожал, но слова были чёткими. — Пусть одиночество станет твоим вечным спутником. Или же твое сердце пускай будет болеть при каждом проявление твоей любви к кому-то. Пусть ты будешь чувствувать ту боль, когда твое ледяное сердце будет таять для кого-то человека, только потом это всё исчезнет, когда ты сам себе признаешься что кого-то любиш. Он посмотрел Юнги прямо в глаза. — И пусть ты никогда не сможешь спасти от боли того, кого любишь. Или же просто будешь смотреть как этот человек страдает но сделать не чего не сможешь, только если перечислишь себя. Слова впились, как клятва. Магия ударила. Тихо. Глубоко. Юнги не закричал. Он лишь на мгновение закрыл глаза, и принял проклятие, не защищаясь. Чимин же почти не верил в то что говорил, и знал что оно может и не осесть в сердце Юнги, но его желанием было чтобы Юнги, чуствувал боль, всегда, когда будет ее чуствувать Чимин. Магия осела, как пепел после пожара. В покоях повисла тишина, не спокойная, а звенящая, натянутая до боли. Снег за окнами всё ещё не падал, он завис в воздухе, будто сам мир не решался сделать следующий шаг. Чимин стоял, тяжело дыша. Плечи дрожали, колени подгибались, но он не позволял себе упасть. Не сейчас. Не перед ним. Юнги медленно открыл глаза. Холод в нём изменился. Он не исчез, нет, он стал глубже, тяжелее, будто лёд внутри дал трещину, но не раскололся, а сжался, впился в кости. Он сразу понял: проклятие легло. Не поверхностно, в самую суть. Он посмотрел на Чимина. И впервые за долгое время увидел в его глазах не огонь. Пустоту. — Ты доволен? — голос Чимина был хриплым, надломленным, но в нём звенела ненависть. Чистая. Обнажённая. — Чувствуешь? Это не та боль, что можно пережить. Это та, с которой живут. И пока ты не познает полную меру боли, и своих чувств, это проклятие не уйдёт. Оно будет жить, дышать с тобой, существовать с тобой, до того момента пока твое холодное сердце не распопыт тот человек при виде которого это проклятие будет работать. И я надеюсь что этот человек не появится в твоей жизни долго. Он сделал шаг, и мир качнулся. Чимин ухватился за край кровати, пальцы побелели. — Я ненавидел тебя не сразу, — продолжил он, почти шёпотом, но от этого слова резали сильнее. — Сначала я ждал. Надеялся. Оправдывал. Говорил себе, что ты не мог иначе. Что ты меня недолюбливал потому что я не спас твоего супруга.... Ты не видел....но я питался....старался из всех сил. Он резко вскинул голову, взгляд вспыхнул. — А потом Лин умер. Ты. Его убил! И уничтожил этим меня! Все живое во мне! Юнги дёрнулся, словно его снова ударили. — Ты стоял рядом, — Чимин рассмеялся, и в этом смехе было что-то сломанное навсегда. — Всегда стоишь рядом, когда всё рушится. Как тень. Как предвестник. Пламя вокруг Чимина вспыхнуло снова , неровное, рваное, с примесью чёрного. Оно не грело. Оно жгло. — Я задыхаюсь из-за тебя, — прошипел он. — Моя сила гниёт внутри, потому что каждый раз, когда я тянусь к свету, ты приносишь холод. Ты называешь это защитой? Судьбой? Выбором? Он шагнул ближе, почти вплотную. Между ними дрожал воздух. Будто чуствувал всю эту войну. — Ты сломал меня дважды, — Чимин ткнул пальцем себе в грудь. — И оба раза сказал, что это было ради любви. Прошлого. Юнги опустился на одно колено. Не от слабости, от тяжести. — Если бы я мог забрать это обратно… — глухо начал он. — Не смей, — Чимин сорвался. — Не смей говорить так, будто это ошибка. Ошибка, это разбитая чаша. А ты, осознанный выбор. Его голос дрогнул. На мгновение, всего на мгновение, в нём прорезалась боль, слишком живая, слишком настоящая. — Я просыпаюсь с мыслью, что ненавижу тебя, — выдохнул он. — И засыпаю с тем же. Ты въелся в меня, как яд. Я не могу вырвать тебя, не уничтожив себя. Слёзы всё-таки сорвались, горячие, злые. Они обжигали кожу. Они отражали огонь, и пепел. — Но знаешь, что самое страшное? — Чимин наклонился ближе, почти касаясь лбом его лба. — Я всё ещё чувствую тебя. И эти ненавистные чувства! Хочется уничтожить....и их....и себя. Юнги закрыл глаза. — И именно поэтому я хочу, чтобы ты страдал, — прошептал Чимин. — Чтобы каждый раз, когда ты протянешь руку, мир забирал того, ради кого ты это сделал. Как ты забрал у меня. Чтобы мир делал его недосягаемым. Его ноги подкосились. Пламя погасло резко, будто его выдернули изнутри. Чимин рухнул вперёд, даже не издав и звука, только выдохнул, будто отпустил то что чучело его годами, и Юнги поймал его, несмотря на проклятие, несмотря на боль, несмотря на то, что не имел права. Тело Чимина было горячим, слишком горячим, но внутри, пустым. — Ненавижу… — едва слышно выдохнул он, уже теряя сознание. — Ненавижу чуствувать что влюбился.... Ненавижу тебя… Юнги прижал его к себе, мягко будто самое драгоценное на свете, стиснув зубы, чтобы не выдать ни звука. Проклятие пульсировало в груди. И он понял: Чимин сказал правду. Он никогда больше не сможет спасти того, кого любит. Будет смотреть как тот человек которого он любит будет мучить сам себя. Но он это проклятие уничтожит. Чтобы оно не применило вред. Человеку который медленно обмяк в его руках. И будет жить, зная, что заслужил это.