Тысяча зим до тебя

Серый, тусклый свет просочился сквозь занавеси, не согревая, лишь подчёркивая пустоту комнаты. Небо за окном было затянуто низкими тучами, снег лежал неподвижно, будто и он устал падать. Ни ветра, ни солнца. Мир затаился в выжидании, как перед чем-то неизбежным. Чимин проснулся не потому, что отдохнул, а потому что больше не мог спать. Тело казалось чужим. Тяжёлым. Разбитым, словно его собирали по частям и сделали это небрежно. В груди, тупая пустота, не боль и не огонь, а холодный пепел, который не жжёт, а медленно давит изнутри. Дышать было трудно, каждый вдох отдавался слабостью, а руки дрожали, когда он попытался пошевелиться. Он долго смотрел в потолок, не моргая. Мысли не шли, они тонули. Всё, что ещё вчера имело смысл, сегодня казалось ненужным. Слова, лишними. Надежды, насмешкой. Он не хотел вставать, не хотел есть, не хотел говорить. Даже ненавидеть больше не было сил. Когда кто-то осторожно постучал, Чимин не ответил. Когда ему предложили воду, он отвернулся. Когда попытались помочь,он закрыл глаза. И отворачивался. Отказ был тихим, почти незаметным, но окончательным. Он отказывался не от еды и не от заботы, от самого участия в этом дне, в этом мире. Будто если станет достаточно неподвижным, достаточно пустым, то всё само исчезнет. И он тоже. За окном медленно пошёл снег. Крупные хлопья ложились на подоконник и тут же таяли, оставляя мокрые следы, как незаконченные слёзы. День начинался холодным, тяжёлым, неправильным. И Чимин чувствовал это каждой клеткой: что этот день не принесёт облегчения. Лишь продолжение того, что уже сломалось внутри него. За дверью жизнь продолжалась. Во дворе скрипнули ворота, кто-то рассмеялся, коротко, живо, будто в этом смехе не было места боли. Раздались шаги по снегу, уверенные, быстрые. Слуги переговаривались о мелочах: о холоде, о завтраке, о делах на день. Мир работал исправно, как хорошо отлаженный механизм, которому не было дела до того, что внутри одной комнаты кто-то медленно умирал. Солнце всё-таки попыталось пробиться сквозь тучи. Тонкий луч света скользнул по подоконнику, задел край стола, коснулся пола, и остановился, не дотянувшись до постели. Свет не дошёл до Чимина. Или Чимин не позволил ему дойти. Где-то вдалеке звякнул металл, тренировались стражи. Ровные удары, ритм, сила. Жизнь требовала движения, усилий, присутствия. Она не знала пауз и не ждала тех, кто выпал из её темпа. Чимин лежал неподвижно. Он слышал всё это, каждый звук, каждое напоминание о том, что мир не треснул вместе с ним. Что зима всё ещё зима, утро всё ещё утро, а люди всё ещё умеют жить. Это было почти невыносимо. Не зависть, усталость. Глухая, тяжёлая, как снег, который годами копится на крыше, прежде чем обрушиться. Он сжал пальцы в складках одеяла. Ему казалось несправедливым, что кто-то может говорить о будущем, строить планы, смеяться. Что время идёт вперёд, не оглядываясь на его боль. Будто всё, что он потерял, было чем-то незначительным. Будто его тишина, всего лишь пауза между чужими разговорами. Он хотел опять ощутить тепло хрупкого, маленького тельца, услышать голос который звал его. Опять вставать с утра и и знать что ты кому-то дорог, и нужен, что для кого-то ты поддержка и защита. За окном ребёнок оставил следы на снегу, неровные, маленькие. Их быстро занесло новыми хлопьями. Чимин закрыл глаза. Мир жил. А он, нет.

***

Юнги вошёл тихо. Не как владыка, не как судья, не как зима, что ломает кости, просто шаг. Один. Потом второй. Дверь за его спиной закрылась без звука, будто сама не решилась напомнить о своём существовании. В покоях было тепло. Непривычно. Воздух держал слабый, упрямый след огня, не агрессивного, не опасного, а такого, каким остаётся тепло после свечи. Юнги почувствовал это сразу. И именно поэтому остановился у стены, не подходя. Чимин сидел на постели, сгорбившись, будто пытался спрятать себя внутри собственных плеч. Рукава были мокры от слёз, лицо напряжённое, упрямо отвернувшееся к окну. Он не смотрел, но Юнги знал, он почувствовал. Фениксы всегда чувствуют зиму. Всегда все чувствуют. Юнги не сказал ни слова. Не потому, что не знал, что сказать, а потому что любое слово сейчас звучало бы как вторжение. Он просто остался. Стоял. Дал тишине лечь между ними. И только когда Чимин шумно втянул воздух, резко вытер лицо рукавом и демонстративно отвернулся, будто ему всё равно, Юнги позволил себе сделать ещё шаг. Пол под ногами был холодным. Он это отметил отстранённо. Обычно он и сам был этим холодом. Тишина повисла снова, но уже не та, что рвёт изнутри, а странная, неловкая, как между людьми, которые не знают, можно ли дышать одновременно. — Ты вообще умеешь уходить нормально? — буркнул он. — Или у тебя контракт с холодом, что ты обязан стоять и пугать людей? Юнги приподнял бровь. — Я не пугаю, — сухо ответил он. — Я просто стою. Чимин фыркнул, сам от себя не ожидая. — Ну да, конечно. Стоишь. Как… — он скользнул по нему взглядом, от мантии до серьёзного лица, — Как сосулька с комплексом бога. Юнги моргнул. Один раз. — Прошу прощения? — переспросил он медленно. А взгляде блеснуло удивление. Чимин повернулся к нему, в глазах мелькнула искра, та самая, живая. — Сосулька. Высокая. Холодная. Вечно недовольная. Если честно, тебе бы табличку повесить: «Осторожно, можно примерзнуть». На секунду показалось, что Юнги сейчас действительно заморозит комнату. Но вместо этого уголок его губ едва заметно дёрнулся. — Это оскорбление? — уточнил он. — Нет, — Чимин пожал плечами. — Это наблюдение. И факт. Юнги скрестил руки. — В таком случае ты феникс с плохим чувством самосохранения. Который не умеет себя беречь. — Зато с чувством юмора, — тут же парировал Чимин. — В отличие от некоторых ледяных шкафов. — Цокнул омега, и закатил глаза Юнги тяжело выдохнул. — Меня никогда так не называли. — Привыкай, — Чимин лег обратно на подушки, морщась, но уже без прежней боли. — Ледяной шкаф, сосулька, ваше морозное величество… выбрать можешь сам. А ещё... самовлюблённый козлина! Юнги посмотрел на него сверху вниз, долго, оценивающе. — Если ты называешь меня ещё раз «сосулькой», — сказал он спокойно, — я… — Что? — Чимин прищурился. — Заморозишь меня? Как моего ученика? Как беззащитного ребенка?! — …Принесу тебе тёплый отвар, — закончил Юнги выдыхая. — Чтобы ты окончательно не замёрз мозгами. Они тебе будут нужны. Чимин посмотрел на него во все глаза, и если бы был по меньше, то точно бы показал языка альфе, но увы, боль и обида не собиралась уходить. — Всё, всё, понял. Ледяной шкаф с заботой в комплекте. Юнги шагнул ближе, автоматически придержал его за плечо, когда тот попытался снова сесть. — Не перегружай себя, — сказал он уже тише. Чимин посмотрел на его руку, потом на лицо и вдруг мягко, почти по-доброму добавил: — Знаешь… ты не такой страшный, как пытаешься выглядеть. Я чувствую что что-то не понимаю..... Юнги не убрал руку. — А ты не такой хрупкий, — ответил он. — Как хочешь казаться. И в этот момент между ними впервые возникло не напряжение и не боль, а что-то тёплое и живое, словно трещинка в льду, через которую уже пробивался свет. Чимин замолчал так же резко, как до этого смеялся. Улыбка исчезла, будто её и не было. В комнате снова стало тихо, и эта тишина уже не была неловкой, она была тяжёлой. Он отвернулся к стене. — Не привыкай, — глухо сказал он. — Я всё ещё тебя ненавижу. Юнги не ответил сразу. Чимин сжал пальцы в простынях, дыхание стало неровным. — Ты думаешь, если я пошутил, значит, мне легче? — продолжил он, не глядя. — Думаешь, это что-то меняет? Он резко повернулся обратно, в глазах стояли слёзы, но они не падали. — Он был ребёнком, — голос сорвался. — Моим учеником. Он доверял мне. А я… я не смог. Юнги сделал шаг вперёд, но остановился, словно упёрся в невидимую границу. — Ты не виноват, — сказал он тихо. Чимин резко схватил с тумбы первое, что попалось под руку, маленькую деревянную чашу — и швырнул в его сторону. Она не долетела, упала на пол и покатилась, глухо стукнувшись о ножку кровати. — Не смей, — прошипел Чимин. — Не смей говорить это. Юнги не дрогнул. Даже не посмотрел на чашу. — Я имею право, — ответил он ровно. — Потому что знаю, что значит не успеть. Но в этот раз я успел.... Чимин рассмеялся коротко, зло. — Конечно знаешь, — горько. — Ты же Владыка зимы. Ты всегда приходишь слишком поздно. Эти слова повисли между ними, как удар. Юнги медленно сжал пальцы, но голос остался спокойным. — Да, — сказал он. — Поздно. Но не в этот раз Чимин отвернулся снова, плечи задрожали. — Он звал меня наставником, — прошептал он. — А я даже защитить его не смог. Так что не надо заботы. И пледов. И твоего холода. Мне от тебя ничего не нужно. Тишина растянулась. Потом Чимин добавил, почти шёпотом, но с той же злостью: — Кроме того, чтобы ты ушёл. Юнги посмотрел на него долго. — Я уйду, — сказал он наконец. — Но ненависть не удержит тебя на ногах. Он развернулся, сделал шаг к выходу, но перед дверью остановился. — Гори сколько хочешь, феникс, — произнёс он негромко. — Но не позволяй этому огню сжечь того, кого он ещё может спасти. А у тебя это два человека, которых ты хочешь, и должен уберечь. Дверь закрылась. Чимин остался один. Он уткнулся лбом в подушку, сжимая ткань пальцами, и впервые за долгое время позволил себе тихо, беззвучно заплакать, не от злости, а от утраты, которая всё ещё жила в нём и не собиралась отпускать. Дверь закрылась. Не хлопнула, просто встала на место, как точка в предложении, которое Чимин не хотел заканчивать. Он не сразу понял, что остался один. Некоторое время всё ещё ждал шагов, дыхания за спиной, холодного присутствия, к которому уже успел привыкнуть за эти несколько минут. Но воздух больше не дрогнул. Комната снова стала пустой. Слишком большой для одного. Чимин лежал, уткнувшись лицом в подушку. Слёзы текли беззвучно, пропитывая ткань, оставляя тёплые пятна там, где ещё недавно было его лицо. Он не всхлипывал, просто позволил им быть. Будто если удержит звук, то удержит и остатки достоинства. «Два человека…» Кто эти два человека? Слова Юнги не уходили. Он злился на них. На себя. На мир, который смеет напоминать ему о долге, когда он не справился даже с прошлым. Два человека, но ребенок то под сердцем один...до него не как не могла дойти какая-то совсем вероятная и заметная мысль, но он не не видел. Или же не верил в неё. Рука сама легла на живот. Он не сразу осознал этот жест. Просто пальцы нашли тепло, слабое, едва ощутимое, но живое. Под кожей. Под болью. Под пеплом. Под сердцем Почему так тяжело осознавать что сейчас ты не только за себя несёшь ответственность? Но и за совсем хрупкую, крошечную жизнь. Чимин резко отдёрнул руку. — Нет… — прошептал он, почти испуганно. — Не сейчас. Слишком рано. Слишком больно. Он не хотел думать о будущем, когда прошлое ещё кричало в нём. Когда перед глазами всё ещё стояло лицо ученика, бледное, испуганное, доверчивое. Глаза стеклянные, губы синие, и лицо как белое полотно. «Наставник…» Он сжал зубы, чтобы не застонать. Если он позволит себе любить ещё кого-то… если позволит привязаться, а вдруг снова не успеет? В груди поднялась волна паники, тяжёлая, липкая. Дыхание сбилось, пальцы вцепились в простыни. Комната закружилась, будто стены медленно поплыли. Чимин закрыл глаза. Не сейчас. Пожалуйста. Только не сейчас. Он заставил себя считать вдохи. Медленно. Упрямо. Как учил сам, когда-то давно, в другой жизни, где он ещё верил, что может защитить всех. Постепенно мир перестал качаться. За окном снова пошёл снег. Тихий, густой, будто небо решило укрыть землю, спрятать всё, что слишком больно видеть. Чимин открыл глаза и долго смотрел на узоры инея на стекле. — Если ты там… — прошептал он, не зная, к кому обращается. К судьбе, к огню, к тем, кого уже нет. — Дай мне ещё один шанс. Хотя бы один. Ответа не было. Но где-то глубоко внутри, там, где он старательно не слушал, что-то слабо, упрямо шевельнулось. Не огонь. Не боль. Жизнь. Он не улыбнулся. Не обрадовался. Просто принял это как факт. А за стеной, в коридоре, Юнги остановился, положив ладонь на холодный камень. Он чувствовал. Не мысли, состояние. Колебание. Тонкую грань между отказом и согласием жить дальше. Юнги закрыл глаза. — Дыши, — сказал он в пустоту, тихо. — Хотя бы сегодня. Я тебе потом все расскажу....но нужно потерпеть... Совсем немного И впервые за долгое время зима не усилилась. Она просто ждала.