Против правил

Запах технического масла вперемешку с чем-то приторно-сладким усиливал тревогу Ильи. До вылета было ещё так долго. Да и лететь не два-три часа, а целых десять. Нога Розанова дёргалась, как у загнанного кролика, то и дело отвлекая соседей по креслу. По его подсчётам, они приземлятся в середине канадской ночи. Он поморщился. На месте у него останется время лишь на сон, лёгкий завтрак и разминку. Игра — днём. Честно говоря, Илья предпочитал вечерние матчи: больше времени, чтобы подготовиться и войти в кураж. Что-то внутри сжималось с такой силой, что он резко выдохнул, снова привлекая к себе внимание. Поднятой в успокаивающем жесте рукой он дал понять, что всё в порядке. — Всё ок. Просто задолбало ожидание, — похлопав товарища по плечу, он встал и отошёл к огромным окнам аэропорта. Облизнув пересохшие губы, Илья запустил руки в карманы джинс, которые, как назло, жали в бедрах. Телефон в кармане бомбера завибрировал. Он оглянулся через плечо — никто из своих не смотрел. Лишние глаза в его состоянии стали бы последней каплей в этом только начинающемся дне. «Хей, я правда в порядке. Видимо, мне не хватало маминой еды». Шейн, всё ещё тяжело дыша, продолжал отвечать на докучливые сообщения Розанова после дневной пробежки. Несмотря на вчерашнее явное недомогание, сегодня он чувствовал себя получше. Откладывать тренировки было не в его правилах. Последние матчи стали провалом. Он не хотел допустить, чтобы завтрашний стал одним из них. Розанов, перечитав сообщение, непроизвольно улыбнулся, закусив нижнюю губу. Облегчение накатило волной, словно тяжёлый груз с грохотом свалился с плеч. Шейну стало легче — и это, пожалуй, было сейчас самым важным. Даже тягостная атмосфера ожидания, шум аэропорта, раздражающие голоса — всё стало просто фоновым звуком. «Холландер. Я искренне надеюсь, что завтра никакие бутерброды не помешают нам. Блять. Я так сильно скучаю.» Он ещё секунду смотрел на отправленное сообщение, а потом убрал телефон и прижал лоб к холодному стеклу. За ним была взлётная полоса, прибывающие и улетающие самолёты, нервные и уставшие пилоты. «Скорей бы», — острая и жгучая мысль крутилась в голове Розанова. --- «Взгляды всех на этом стадионе прикованы к одному человеку — Шейну Холландеру...» — слова комментатора матча звучали, казалось, из каждого телевизора Канады и у самых преданных фанатов хоккея за её пределами. К счастью, Шейн не слышал этих речей. Он пытался отыскать светлую голову Ильи. Зная, что они под прицелом тысяч глаз, делать это было крайне трудно. «Вопрос на миллион: вернулся ли сегодня настоящий Холландер? После вялой игры и необъяснимого спада все гадают, что мы увидим?» Шейн делал разминку в классической позе — полушпагате на коленях, медленно опускаясь ниже, держа клюшку перед собой. Попытки найти Илью были оставлены. Его глаза фокусировались на лёд под собой — немного шершавый и жутко холодный. Холландер резко зажмурился, казалось, сейчас искры полетят из глаз. Резкая боль, опоясывающая поясницу и низ живота, парализовала его, стирая всю уверенность в сегодняшней игре. «Ну нет... Боже», — обречённо подумал он, пытаясь дождаться, когда боль отпустит. Слюна копилась во рту так сильно, что он был готов поклясться, будто заболел бешенством. Сглатывая её, он снова почувствовал металлический привкус. «А напротив — его антипод и вечный катализатор, Илья Розанов. Русский вихрь прилетел не для сочувствия — он прилетел, чтобы воспользоваться моментом слабости». С другой стороны площадки на лёд уже выезжал Илья. Времени на разминку было ничтожно мало. Их вылет задержали, так что игроки «Бостона» еле успели поесть и перевести дух после дороги. Он увидел Холландера и послал ему свой взгляд и наглую, как всегда, немного дерзкую улыбку, которая говорила: «Смотри, я здесь». Шейн успел заметить это, отвлекшись от тошноты, когда услышал рёв трибун. Голова инстинктивно поднялась. В другом конце был Илья. Холландер кивнул, неестественно поджимая губы, — не так, как в их обычном публичном приветствии. У них всегда был некий ритуал перед каждой игрой. Розанов показывал свой напор и резвость наглой улыбкой, а Холландер лишь кивал, в знак того, что принимает этот бой. Но сегодня что-то было не так. Илья видел это, чувствуя снова этот давящий ком внутри лишь от одного вида Шейна. Времени на выяснение уже не оставалось. «Но в глазах Холландера мы видим не слабость, а вызов. Он будто говорит: «Ты думал, я сломался? Ошибаешься». Слова комментатора были так комичны. И всё же хорошо, что Шейн этого не слышал. Потому что вызов сегодня он бросал, кажется, только самому себе. Рёв трибун, громкие заявления комментаторов. Илья стоит напротив Шейна, склонившись над вбрасыванием. Его клюшка упёрта в лёд, его взгляд ловит неестественную бледность на смугловатом лице Шейна. От этой бледности веснушки кажутся ярче, как россыпь краски на белом полотне. Он плотнее сжимает капу зубами. «Не в порядке он. Совсем не в порядке». Но время на исходе. Поздно что-то менять. — Ты белый, как лёд, Холландер, — прорывается сквозь защиту губная, грубоватая, но полная тревоги реплика. Русский акцент режет слух, заставляя Шейна резко поднять глаза. Тот встречает взгляд и выдавливает кривую улыбку. Его голос, сдавленный тошнотой, едва пробивается сквозь силикон капы: — Просто немного волнуюсь перед тем, как надрать тебе задницу. Илья ухмыляется, но в глазах нет привычного огня — только пристальное, сканирующее внимание. — Мечтай. Сегодня вечером ты будешь умолять меня надрать твою. — В его тоне сквозит привычная дерзость, но она звучит натужно, почти автоматически. Однако Шейн смеётся, и кажется, не так вымученно, как его улыбка. За этот смех Шейна он был готов отдать всё. Даже победу. Если бы это хоть на грамм облегчило то, что творилось внутри у его канадца. Илья отводит взгляд к судье. Раздаётся свисток. Вбрасывание. Шайба молниеносно прилипает к клюшке Ильи. Шейн и не ожидал иного. «Соберусь. Хотя бы для этого периода», — стучит в висках, пока ноги на автомате несут его вперёд. Илья играет резво, по-холёному, как всегда. Но половина его сознания не здесь — она приклеена к медлительной, почти вязкой фигуре Холландера. Каждый неуверенный замах, каждый запоздалый рывок отзываются в нём острым уколом. «Блять, да что с тобой?» — мысль ясная и беспомощная. В середине периода Шейн будто прорывается сквозь себя. Рывок, обводка, стремительный проход. На трибунах взрыв. Тренер орёт. Он почти у цели, он может это сделать — сейчас, одной вспышкой, смыть весь позор. И тут — жёсткий, расчётливый толчок в спину. Удар о борт оглушает мир. Тело Шейна, обмякшее и безвольное, тяжело оседает на лёд. Не упало — рухнуло. Перед тем, как сознание гасит свет, он успевает услышать лишь пронзительный, немыслимый звон в ушах и почувствовать леденящий холод щеки, прижатой к шершавой поверхности. Для Ильи следующие секунды выглядят, как кадры в замедленной съёмке. Спина Шейна, вжатая в прозрачный борт. Медленное, неконтролируемое падение вниз. Неподвижная фигура на синей линии. Весь гул арены схлопывается в одну точку — в оглушительную, давящую тишину у него в голове. В ней чётко и громко стучит только собственное сердце. Ноги уже несут его вперёд, обгоняя мысль, врачей, здравый смысл. Он застывает в полуметре, не смея приблизиться. Слишком опасно. Шейн не двигается. Совсем. Это не просто нокаут — это неестественная, пугающая неподвижность. Чьи-то руки грубо отталкивают его в сторону. Илья откатывается, не сопротивляясь, будто его выключили. Мир вокруг снова обретает звуки: крик тренера, свистки, нарастающий тревожный гул трибун. Но он не слышит смысла — только шум. Последнее, что фиксирует его взгляд, — это стремительное движение носилок и мелькание формы медиков, закрывающей собой то, что ещё минуту назад было Шейном Холландером.