Против правил

Сквозь тяжёлую вату тишины медленно пробивался тонкий, высокий звон. Звенело явно в голове. По мере возвращения чувств, где-то сбоку противно и монотонно пищал прибор, дробя нервы. Звуки совпадали с ударами его собственного сердца. Шейн открыл глаза, и нестерпимо яркий свет тут же ослепил. Тело на уровне инстинкта рванулось оторваться от кровати, упёршись руками в жёсткую, накрахмаленную простыню. Он щурился, слепым взглядом пытаясь понять, в каком пространстве оказалось его тело. Сесть полностью не удалось — что-то, чужое и лежащее на животе, не позволяло. Он обмяк, медленно сползая обратно, как подкошенный. Голова не просто гудела — в ней бушевала настоящая буря, готовая разорвать череп изнутри. Прикрыв глаза, он с отчаянием пытался выловить из клочьев памяти то, что произошло. Воспоминания всплывали обрывками, как вспышки: рев трибун, скрежет коньков, чья-то спина в форме... и затем — ничто. Звук открывающейся двери заставил вновь распахнуть глаза и снова попытаться приподняться. — Нет-нет, Шейн, сейчас нельзя садиться, — мягкие, но уверенные руки легли на его плечи, возвращая тело в горизонтальное положение. Тот, кто стоял над ним, наконец загородил своей фигурой одну из слепящих ламп, и Шейн смог хоть как-то открыть глаза. В образовавшейся тени он смог разглядеть лицо: мужчина в безупречно чистой тёмно-синей медицинской робе, взгляд за очками был непроницаемо спокоен. — Что?.. Что случилось? — Выдавить из себя эти слова было подвигом. Горло драло так, будто он наглотался стекла. — Вы получили сотрясение мозга во время сегодняшнего матча, — фраза прозвучала как отчёт, лишённый всякой эмпатии. Шейн бессмысленно хлопал глазами. А, ну да. Кажется, он понемногу начинал вспоминать. Вместе с этим росло глухое, липкое переживание. Не за себя. За Илью. — Шейн, я хотел бы обсудить с вами ваше состояние, — безымянный врач изучающе смотрел на него. Тот лишь кивнул. — Вы только не переживайте... Обычно после таких фраз напряжение как раз и нарастает. Парень выдохнул, готовясь услышать новость о переломе, разрыве связок — о чём угодно, что может положить конец карьере. Сердце заколотилось сильнее, и пищащий монитор участил свой надоедливый счёт. Врач бросил взгляд на экран, оценивая показатели. — Вы же знаете о своём истинном статусе? — буднично, без эмоций спросил он, двигая стул ближе к кровати, чтобы сесть с Шейном на одном уровне. Холландер не понял, к чему был задан этот вопрос. Врач кивнул в ответ на его потерянный, оторванный от реальности взгляд. — Вы омега? Этот чёртов вопрос. Напряжение внутри сжалось в тугой, болезненный узел. Если информация о том, что он омега, выйдет за пределы больницы... Шейн, наверное, скорее покончит с собой, чем публично признается в этом. Лёгкий, почти незаметный кивок. — Я не имею точного представления, как это вообще физиологически возможно в вашем случае. Ваша мама сообщила, что часть жизни вы прожили на подавителях. Их приём был регулярным? — В его тоне звучало не столько любопытство, сколько профессиональное недоумение, почти упрёк. Шейн снова кивнул, ненавидя себя за эту слабость. «К чему он клонит?..» — сквозь гудящую, тяжёлую голову прорезался слабый голос разума. Врач выдохнул, сложив руки в замке, слегка поджав губы. Он на несколько секунд отвернулся, затем снова повернулся к Шейну, который теперь абсолютно ничего не понимал. Какая связь между сотрясением и приёмом подавителей? — Шейн, вы ждёте ребёнка. Эти слова прозвучали так, будто кто-то огрел Шейна медным тазом по голове. Его лицо исказилось в гримасе удивления, смешанного с шоком. Будто врач сказал это кому-то другому, а не ему. — Чего?.. — это было всё, на что хватило ума. Слова, сказанные врачом, были чистым бредом. Этого не может быть. Это было исключено. — Вы беременны. Срок — около четырёх недель. И эта штука у вас на животе лежит не просто так, — палец врача точно, как скальпель, указал вниз. Рука откинула край одеяла. Холодный воздух палаты коснулся обнажённой кожи, и Шейн впервые осознал, насколько он уязвим и обнажён — во всех смыслах. Взгляд поплыл. С усилием приподнявшись на локтях, он увидел это: чуть туговатый резиновый пояс с датчиками, приклеенный к его всегда мускулистому животу. К его телу, которое вдруг перестало быть только его. Теперь голова гудела не с болью, а с всепоглощающим, белым ужасом. Он зажмурился, срываясь в бездну. Последним, что он унёс с собой в небытие, был не писк прибора, а леденящая мысль: «Илья». --- Сознание, спасаясь, метнулось в прошлое. Выцветшие, как старые фотографии, образы. Шестилетний Шейн, крошечная ладонь, утопающая в маминой, шагает к своему первому льду. Ещё даже не зная, что такое боль от синяков и горечь поражений, но уже чувствуя щемящий восторг от самого предвкушения. Пока он рос, все, включая его самого, рисовали в воображении одного и того же героя: несгибаемого альфу, будущего лидера. Сомнения начали тихо точить изнутри, когда в пятнадцать он ловил на себе быстрые, оценивающие взгляды в раздевалке и понимал, что от него пахнет... ничем. Он был нейтральной территорией, пустотой, что в их мире было хуже любого клейма. Его беспокоило и отсутствие юношеской щетины, и скудная растительность на теле — признаки, которые у сверстников уже вовсю заявляли о взрослении. Всё случилось обычным днём перед тренировкой. Он ехал в машине вместе с мамой. Летний зной, дорога на тренировку — и вдруг внезапно стало так невыносимо плохо. Резкий прилив жара по всему телу, липкий, противный пот, влажность в штанах вперемешку с каким-то новым, отвратительным желанием — уловить рядом более сильный, доминантный запах. Тот день навсегда расколол его жизнь на «до» и «после». На Шейна-хоккеиста и Шейна-омегу, которого надо прятать. Кадры плёнки начинали залипать и перескакивать. — Холландер. — Холодный, ровный голос раздался из-за спины, пока Шейн собирался в душ, чтобы остудить своё ослабевшее, но всё ещё разгорячённое тело. Он обернулся. Розанов стоял неподвижно, пристально глядя на что-то у прикроватной тумбочки отеля. Коробка подавителей. По телу Шейна пробежала мелкая, леденящая дрожь. Он прекрасно помнил, что там лежит. Всё внутри него оборвалось. Шейн проклинал свою оплошность. Холландер медленно подошёл сзади, придерживая полотенце на бёдрах, и заглянул через плечо Розанову. — Я... прости, — голос прозвучал обречённо, безжизненно. Вслед за ним последовал громкий, тяжёлый вздох. Тот развернулся к нему. Гнетущая тишина сжимала все нервы Шейна в тиски. — Почему не сказал раньше? — Ни злости, ни отвращения. Пустота. Это было страшнее. Плечи Шейна медленно поднялись и опустились. — Не знаю. Боялся. Холландер выглядел совершенно раздавленным. Илья же в свою очередь лишь тихо засмеялся. Конечно, это была реакция шока: такой внешне похожий на альфу парень — на самом деле омега. Щёки Шейна вспыхнули адским пламенем стыда. Внезапно рука Розанова охватила его лицо, грубо и нежно одновременно, заставляя смотреть вглубь этих ледяных глаз. И в их глубине Шейн увидел не брезгливость, а... азарт. — Дурак. И прежде чем Шейн успел что-то понять, его губы были захвачены чужими. От неожиданности полотенце на бёдрах соскользнуло вниз, прямо под их ноги. Отстраняясь, Илья так же смотрел на него, слегка сжав на секунду кожу под пальцами. — Это не меняет моего отношения к тебе на льду. Но нам нужно быть осторожнее, Холландер. — Этот безумный русский акцент, который всегда так резал слух на его фамилии. Фраза «на льду» отзывалась тупой болью где-то под рёбрами. Шейну хотелось кричать, что ему нужно больше. Но они были всего лишь началом, острым и непредсказуемым. И всё же... Илья не отшатнулся. Не назвал слабаком. Это была его маленькая, горькая победа. Воспоминания растворялись, как соль в воде. Сознание, истерзанное и беспомощное, снова понеслось в чёрную, беззвёздную пустоту. --- Завидев издалека сестринский пост, первое, о чём он подумал, — не пытаться пробиться с боем, а взять несмышлёную девушку или, на крайний случай, какого-нибудь парнишу, лёгким, ненавязчивым флиртом. В этом ему не было равных. Заголовки новостных статей регулярно выкатывали сплетни о том, что Илья Розанов был замечен в компании то одной модели, то другой. С парнями было сложнее — русский менталитет не давал возможности раскрепоститься. На самом деле Розанов не был мудаком. Разве что только в самом начале их отношений с Шейном, пока не понял одной простой вещи: больше ему никто не нужен. Он стал надёжен, как швейцарский банк. — Добрый вечер, мисс… — Илья упёрся корпусом о стойку. За ней стояла юная девушка. Его глаза внимательно впились в тарабарщину на тупом английском на её бейджике. Ему удалось распознать лишь имя — фамилия была, кажется, немецкой. — Энни, — губы растянулись в фирменной, располагающей улыбке. Девушка, конечно же, узнала его и расплылась в смущённой, немного глуповатой улыбке. — Скажите, как я могу найти Шейна Холландера? — Он наклонил голову набок и пробежался глазами по её фигуре снизу вверх. Старая, как мир, манипуляция — оказывать давление всей тяжестью своего внимания. — К нему сейчас нельзя, даже семье сказали не приходить до завтра… — Девушка пожала плечами, но её взгляд уже смягчился. Розанов надул губы, по-детски обиженно, потом цокнул, разжимая их. Ему нужно было увидеть Шейна именно сегодня — ночью его ждал обратный рейс. Времени было в обрез. Прошло чуть больше суток с тех пор, как Шейн попал сюда. Илья не мог позволить себе улететь, даже не взглянув на своего мальчика. — Может, нам удастся договориться? — Его тёплая рука потянулась к её лицу, убирая за ухо прядь волос из небрежного пучка. Жест выглядел достаточно интимно, но для Ильи он не значил ровным счётом ничего. Просто нужно было надломить её защиту. Девушка явно заколебалась, затем снова скривила губы в заискивающую улыбку и тихо проговорила: — Третий этаж, палата 15, в конце коридора справа… Это была победа. Илья выдохнул, улыбаясь — не ей, а собственному успеху. Убрав руку и разворачиваясь к дверям, ведущим на лестницу, он подмигнул ей, наверное, сразив наповал. Коридор третьего этажа был пустынным. Везде стоял стойкий, удушливый запах формалина и лекарств. Илья шёл, заглядывая в окна палат — большинство пустовало. Видимо, это был этаж «не для всех». Дойдя до палаты Шейна, он увидел сквозь жалюзи: тот лежал в больничной рубашке, прикрыв глаза. Веки подрагивали. Кадык Ильи дёрнулся. Он осторожно повернул ручку двери и медленно, как кот, проскользнул внутрь. Шейн вовсе не спал. Он молча лежал, нервно перебирая в голове варианты того, что делать теперь. Тихий скрип двери отвлёк его, и он открыл глаза. У самого входа, прикрывая дверь плечом и оглядываясь в коридор, стоял Илья. — Иль-я-я… — протяжный, тихий шёпот сорвался с губ Шейна. Его сердце тут же заколотилось в груди, отдаваясь глухим стуком в ушах. Это был искренний и почти щенящий восторг. Розанов повернулся к нему. Взгляд мгновенно, как сканером, обежал его с головы до ног. Сегодня Шейн выглядел не таким смертельно бледным — даже румянец проступил на щеках. Но глаза неестественно блестели, будто в лихорадке. — Тш-ш-ш… — зашипел Илья, уже подходя к кровати и протягивая руки, чтобы удержать упрямца в горизонтальном положении. — Не вставай. Его пальцы мягко, но настойчиво легли на плечи Шейна, возвращая того в подушки. Горло Холландера адски жгло — препараты давали странный побочный эффект: дикую сухость и неутолимую жажду. Поэтому он лишь молча смотрел на Илью, замечая, как тот выглядит измотанным и осунувшимся за эти сутки. — Я так волновался… — Тёплая, чуть шершавая ладонь Ильи накрыла его руку. Палец медленно провёл по прохладной коже, и Шейн почувствовал, как всё его тело отозвалось на это прикосновение долгожданным облегчением. Весь накопленный гнев и страх Ильи наконец отпускали его. Шейн улыбнулся, как дурачок, и переплел свои пальцы с его пальцами. — Что ты знаешь? — спросил он чуть громче, голос всё ещё был хриплый, но уже звучнее шёпота. Илья всматривался в его глаза, улыбаясь лишь уголками губ. Его собственное сердце заходилось тяжёлыми, глухими ударами — хорошо, что никакие датчики этого не фиксировали. Конечно, он понял, о чём спрашивает Шейн. Тот волнуется о медийном шуме, об осуждении, о своей карьере — пока не имеет доступа к новостям. — Небольшое сотрясение… — Илья хмыкнул себе под нос, и его шёпот приобрёл какую-то особую, интимную густоту. Свободная рука потянулась к лицу Шейна, осторожно проводя пальцами чуть ниже небольшой ссадины на щеке. — Сильно болит? — Кивнул в сторону его головы. Холландер будто подёргался, и на лице у него вспыхнула странная, виноватая улыбка. Он отрицательно замотал головой. — Уже лучше… — Его пальцы сжали руку Ильи. Но в этом жесте была какая-то новая, лихорадочная напряжённость. Он будто что-то скрывал. Или боялся. — Шейн? — Пальцы Ильи на его коже замерли. Сам он напрягся, пристально вглядываясь в два карих, неестественно блестящих «шара» перед собой. Шейн в ответ напрягся ещё сильнее, как-то судорожно вобрав в себя воздух. Глаза Ильи расширились от беспокойства. — Холландер? Чего я не знаю? Теперь уже его рука сжала руку Шейна — крепче, почти до боли. Парень на кровати замер в немом, животном испуге. — Господи... — слова сорвались по-русски. Шейн уже знал, что они значат из уст Ильи. Холландер немного ослабил хватку, прикрыл глаза — будто перед прыжком в бездну с края обрыва. Илья слегка отпрянул, вопросительно мотая головой. Что ещё он услышит от и без того напугавшего его до чертиков Шейна? — Илья… — Шейн набрал в лёгкие воздуха. Его свободная рука легла поверх одеяла, как раз над тем местом, где под тканью угадывался холодный резиновый пояс датчика. Розанов, казалось, был уже на пределе. Он на секунду прикрыл глаза, сделал глубокий выдох, пытаясь сбросить липкое, мерзкое напряжение, снова нарастающее внутри. — Говори. Сигнал подан. Холландеру оставалось только решиться. Горло снова зажгло, и он инстинктивно сглотнул. — Я беременный. Это прозвучало скомкано, глухо, будто сквозь вату. Глаза Ильи распахнулись. Он снова, медленно, вопросительно помотал головой. — Ты берем… Что? — Он нахмурился, а затем зрачки его постепенно, неотвратимо расширились. Теперь медный таз уже будто стукнул по голове Ильи. Он непроизвольно отшатнулся на полшага назад. Шейн выдохнул, полный страха, наблюдая за его реакцией. Ему и самому с трудом верилось в то, что он только что сказал. Реальность казалась дурным, затяжным сном. Руки Ильи медленно поднялись и упали на макушку, словно он пытался заземлить своё тело, не дать ему улететь в невесомость шока. Он издал короткий, сдавленный смешок — нервный, почти истерический, — а потом губы сами растянулись в какой-то странной, непроизвольной улыбке. Шейн уже видел эту эмоцию. Она была похожа на ту, что тогда, когда Розанов обнаружил его подавители. Реакция была… нейтральной? По крайней мере, в тот раз он не убежал в ужасе. — Ше-е-е-йн… — Шёпот Ильи был невероятно нежным, как прикосновение к только что зажившей ране. Его руки снова потянулись к Холландеру, который встретил их своим взглядом, полным немого вопроса, и взволнованно улыбнулся в ответ. Звук своего имени в таком исполнении говорил больше любых слов. В этой растянутой, дрожащей интонации читалось всё: и шок, и растерянность, и — однозначно — паника, в которой уже забрезжила, набирая силу, волна безумной, невероятной радости. Розанов коснулся его лица. Он мягко потрепал щёку Шейна, слегка пощипывая её подушечками пальцев, как бы проверяя реальность. Признаться честно, всё внутри у него гудело и переворачивалось — скорее всего, это была реакция шока, выброс адреналина, искавший выхода. Илья негромко смеялся, дразня кареглазого, запуская руки в его немного лохматые волосы. Это был тихий смех, сорвавшийся где-то из глубины грудной клетки, с нотками того, что он вот-вот готов был разрыдаться. Но главное — основная причина недомогания была ясна. Шейн не болен и, по счастью, не умирал. Холландер смеялся более сковано — больная голова не давала полностью насладиться моментом их абсолютно детских тисканий, которые всегда так нравились Илье. В какой-то момент Илья отвёл взгляд к потолку, моргнув слишком часто, и провёл рукой под веком, делая вид, что соринка попала в глаз. Но это хотела вырваться наружу тёплая слезинка, предательская и щемящая. Розанов хмыкнул, издав какой-то новый, сдавленный вздох, больше похожий на стон, от чего немного дёрнулись напряжённые плечи. Шейн сжимал его руку, ощущая под своей ладонью жар чужой кожи. Илья шмыгнул носом, поворачиваясь вновь к Шейну, который не мог не заметить неестественный блеск в его голубых глазах, ставших вдруг бездонными, слегка красные веки и покрасневший кончик носа. Всё внутри него сжалось в один тугой, болезненный комок — он практически никогда не видел слёз радости Розанова вживую. Это было так же редко и ценно, как солнечное затмение. — Шайни, я тебя, блять, так люблю… — голос немного надорвался, загрубел от сдерживаемых эмоций. Дрожь пробилась сквозь всё тело Ильи, став ощутимой даже в неподвижном воздухе палаты. Он на мгновенье припал своим горячим лбом к чужому. Делать это было абсолютно не желательно, но чувства внутри него горели ярче страха. Холландер искрился изнутри, и по его коже пробежали мурашки. Он поджал губы, сжимая их в тонкую белую полоску, сдерживаясь, чтобы не заплакать вслед за ним. «Шайни» — это слово, произнесённое сейчас, было чем-то для них настолько терпетным. Тайное имя, которым Илья однажды наградил его в полумраке номера отеля, во время секса. Это было чертовски мило. Он фыркнул, издавая какой-то влажный, сдавленный звук, который обычно предшествует слезам. — И я тебя люблю, Рози… — выдохнул Шейн, и эти простые слова наконец-то стали облегчением. Розанов медленно, почти победоносно, отпрял от него. Периферийным зрением Холландер заметил тень за стеклом окна в двери и напрягся, инстинктивно вжимаясь в кровать. Илья уловил это мгновенно — его поза, его выражение лица сменились за доли секунды. Он тут же отошёл подальше, приняв привычную, слегка высокомерную осанку, делая невозмутимое лицо, стараясь выглядеть как можно отстранённее. "Маска" была надета с такой феноменальной скоростью. Медсестра вошла в палату, держа ладонь на ручке двери. — Вам нужно уходить, — она прошлась взглядом сначала по Шейну, затем остановилась на Розанове. Тот понимающе кивнул и уже направился к двери. Перед тем как скрыться в дверном проёме, он бросил Шейну быстрый, знающий взгляд и подмигнул ему. Пока медсестра деловито, с лёгким раздражением принялась поправлять подушки за плечами канадца, Холландер слабо улыбнулся, кивая ему в ответ. Он поймал этот взгляд, как тайную записку. Они не прощались, зная, что это лишь начало их новой «Игры». Жаль было только то, что сегодня у них было так чертовски мало времени. Но даже эти украденные минуты теперь сияли в памяти ярче, чем любые другие короткие встречи.