Против правил

Снег резво хрустел под колёсами арендованного автомобиля. Мимо проплывали заснеженные здания и магазины, постепенно сменяясь редкими огоньками загородных домов. Канадская зима чем-то напоминала ту, что он видел в детстве, в России. Правда, там всё казалось жёстче, беспощаднее — особенно когда погода резко менялась, превращая белый пушистый снег в противную, липкую грязь, мешавшую идти до стадиона. Радио зауныло вещало о чём-то своём. Илья не слушал. Сегодня всё было лишним. Его рука лежала на руле, а палец нервно отстукивал непонятный ритм по прохладной кожаной оплётке. Он размял затекшую шею, чувствуя, как напряжены плечи. Ехать было ещё далеко, но он был готов на что угодно, лишь бы доехать. Мысленно он прокручивал всю свою жизнь «до». В ней наступил момент, когда нужно было принимать решение. Цена была высока, особенно в случае неудачи. Из России его точно уже никогда не выпустят. Илья поморщился от этой мысли, переводя взгляд на зеркало заднего вида, в котором таяла знакомая, но чужая дорога. Россия. Холодная, местами дикая и словно совершенно одинокая — как и её народ, обречённый жить в скрепах и традициях до конца своих дней. В их отношениях с Шейном было бы гораздо меньше проблем, будь Розанов гражданином любой другой страны. Возможно. Омеги, альфы — мужчины и женщины были повсеместной нормой почти везде, только Россия боролась с этим с самого зародыша, занимаясь истреблением, порицанием и изгнанием. Особенно это касалось омег. В современности всё обстояло немного иначе: либо ты становился позором семьи, либо проводил всю жизнь на подавителях, в конце концов удаляя органы омег и оставаясь стерильным и бесплодным. Илья на секунду прикрыл глаза, злобно втягивая воздух ноздрями. Он воочию видел, с каким позором семьи выгоняли сыновей, если те «приносили в подоле» — что было для них так же естественно, как дыхание. Это было абсолютно дико. Розанов не находил никакого оправдания. Мир — такой, какой он есть, со своими правилами, — не может и не должен быть идеальным. Но нельзя просто отрицать существующее, загоняя людей в удушающие стандарты «традиционности», вычёркивая тех, кто якобы не подходит. Поэтому Шейн был и пока оставался его самым тайным и почти святым секретом. Ну, и потому что он — хоккеист. Да, в Европе или Америке омеги были обычными людьми, но со спортивными дисциплинами дела обстояли иначе. В голове Розанова уже зрел план, как отвязать себя от России навсегда. Быть свободным во всех отношениях, не оправдываться и не врать за то, что должно быть естественным правом. Машина остановилась на светофоре. Илья упёрся локтем в подлокотник, глядя сквозь тонированное стекло. Местность вокруг постепенно беднела, обнажая по сторонам дороги тёмные леса и белые, безжизненные поля. Его взгляд был расфокусирован, будто он видел сквозь всё это — прошлое, то место, где вырос и откуда в конечном счёте мечтал сбежать, проводя теперь большую часть жизни вне его границ. А оно всё не отпускало. Внимание привлекло движение в соседней машине. Там, прижавшись к стеклу, сидел мальчик лет пяти. Он внимательно, с серьёзным любопытством разглядывал стоящие рядом автомобили. Потом открыл рот, начал дышать на стекло и выводить на запотевшей поверхности какие-то весёлые каракули. Розанов невольно улыбнулся, хмыкнув, наблюдая за этим маленьким сорванцом. В машине был ещё один ребёнок, мирно сопящий в детском кресле на переднем сиденье. За рулём — усталый, но спокойный отец, который отвлёкся в этот момент на спящего младенца, поглаживая его вздёрнутую вверх ножку в очаровательном зелёном носочке. В их салоне царила какая-то абсолютно мирная, домашняя атмосфера. Илья задумался так глубоко, что не сразу заметил, как светофор сменил цвет. Сердце непроизвольно пропустило удар. Громкий, нетерпеливый гудок сзади вернул его в реальность. Увиденное что-то пробуждало в нём — тёплое, щемящее и до сих пор невероятное. Он ведь тоже скоро станет папой. Губы Розанова на мгновение сами растянулись в блаженной улыбке, а руки чуть крепче сжали руль, пока глаза вглядывались в даль заснеженной дороги. Илья не позволял себе думать о детях, пока был с Шейном. Возможно, он просто боялся. Боялся за Шейна и не знал, что делать, если... а теперь это «если» случилось. С одной стороны, им не по семнадцать, и вроде бы всё шло неплохо. Главное — суметь всё сделать правильно. «Смочь суметь», — он мысленно передёрнулся от тавтологии и пожал плечами, губы грустно опустились. Он опять терялся в мыслях. Розанов никогда не спрашивал Холландера о детях. Снова страх? Боязнь разрушить хрупкое равновесие их тайны? Когда им удавалось провести вместе чуть больше, чем ночь или пару часов, Шейн часто показывал фотографии Хейдена и его детей. Илья уже был для того негласным «лучшим другом», знавшим о нём и его детях абсолютно всё. Холландер ворчал на Хейдена, который так мечтал его с кем-нибудь свести, а Илья в это время изучал его лицо, стараясь разглядеть, что скрывается в глубине взгляда, когда тот листал эти семейные снимки. Сердце сжималось тупой, знакомой болью. Розанов так хотел спросить: «А... ты хочешь этого?» — но каждый раз одёргивал себя. Вопрос казался неуместным, слишком обнажающим его собственные желания. Он боялся показаться слишком чувствительным, слишком привязанным. Поэтому они никогда об этом не говорили. Сейчас всё было иначе. Навигатор показывал, что осталось чуть больше половины пути. Розанов больше не боялся. Страх остался где-то позади, в том снежном вихре за окном, уступив место новой, твёрдой и безоговорочной решимости. --- С момента их последней встречи прошло около пяти недель. Для Шейна это время растянулось в странный, вневременной промежуток: две долгих недели в больничной тишине, а затем ещё две — в плотном, удушающем тепле родительского дома. И неделя в своей "крепости одиночества". Мама до победного не хотела отпускать его в его удалённый и скрытый коттедж, убежище, где он обычно отдыхал от всего мира. Квартира Шейна у тренировочного центра теперь казалась миной замедленного действия — слишком много глаз, слишком много вопросов. Пресса, как стервятники, всё ещё кружила, вбрасывая в эфир отравленные заголовки: «Шейн Холландер смертельно болен». От этих слов тошнило сильнее, чем от любого утреннего недомогания. Мир теперь не просто изменился — он перевернулся с ног на голову и стал подобен калейдоскопу с тысячами маленьких острых ярких осколков. Его предупреждали, что беременность переворачивает в организме всё вверх дном, но для Шейна всё было сложнее. Он так долго жил на подавителях, балансируя на лезвии искусственной нормы, блуждая в мире мнимой стерильности, без запахов. Лишь выверенная трезвость — и ничего больше. Теперь ему пришлось быть омегой заново. Его тело, предательски живое и обострённое, реагировало на каждый шорох, на каждый взгляд. Его действительно стало слишком легко вывести из равновесия — словно он шёл по тонкому льду, который трещал под ногами от малейшего неверного шага. В такие моменты он чувствовал себя не просто уязвимым, а даже немного жалким. Упёршись спиной в прохладную стену, он сидел на своей старой, уже скрипучей, но неизменно надёжной кровати. Книга лежала на подушке, покоившейся на его вытянутых ногах — попытка создать островок нормальности в море хаоса. Шейн потёр переносицу, стараясь поймать убегающую мысль в плотном тексте новой книги. Его мама осторожно, словно боясь спугнуть, присела на край кровати. В её взгляде читалась целая вселенная: нежность, материнский трепет, затаённая тревога и безграничная любовь. Для неё он всё ещё был её мальчиком, хотя под её пристальным взглядом уже зрела новая жизнь. Шейн, сняв очки, посмотрел на маму. Тень улыбки скользнула по его губам. — Что такое, мам? — его рука медленно, почти с неохотой, закрыла книгу и переложила её вместе с очками на прикроватную тумбу. Юна медленно пожала плечами, и в этом жесте была вся её неуверенность и желание помочь: — Ничего, милый... Шейн прекрасно знал, что стояло за этим «ничего». Этот вопрос висел в воздухе с самого начала, как только он переступил порог дома. Когда родители узнали правду, их, конечно, накрыла целая буря — страх, растерянность, щемящая жалость и даже тлеющая злость от того, что сын скрывал о своих отношениях с кем-то. В больнице они дали ему передышку, не приставая с расспросами. Но теперь дома повисшая тишина над этим вопросом начинала давить. — Ты правда не знаешь, кто отец твоего ребёнка? — мама чуть прищурилась, но это был не допрос, а тихий, почти заговорщицкий и любопытный взгляд. Холландер откинул голову назад, позволив себе на миг редкую, почти подростковую слабость — закатить глаза. Он ненавидел эту игру в неведение, этот защитный панцирь лжи. — Мам, — его голова повернулась к ней. Правда, тяжёлая и неудобная, жгла горло. Он знал отца. Но признаться в этом значило раскрыть не просто тайну, а целый другой мир, шокирующий даже для самых близких. — Мы уже обсуждали это. Мать беззвучно вздохнула, поняв, что стена ещё не готова рухнуть. Она понимающе закивала и, вставая, с привычной нежностью потрепала его по волосам, как будто ему снова было шесть лет и он приходил с разбитой коленкой. Папа Шейна, Дэвид, будто обходил эту тему за километр. Молчаливый, как скала, он наблюдал. Но в его молчании не было равнодушия — лишь глубокая, мужская, несколько растерянная озабоченность. Возможно, отцам тяжелее всего отпускать своих мальчиков во взрослую жизнь, где те сами вот-вот станут отцами. — Нет, ну вы посмотрите, что этот гад себе позволяет! — ворчала Юна, пока всё семейство наблюдало по телевизору за вызывающими, победными кривляниями Розанова. Шейн чувствовал себя в этот момент тем самым псом из мема, сидящим в горящей комнате. Внешне спокоен, внутри — адское пламя смущения и горькой иронии. Всё вокруг полыхало намёками, а он должен был делать вид, что это просто телепередача. Дэвид Холландер, глава семейства, немного покосился на Юну. Его спокойный голос нарушил напряжение: — Юна, не надо, тут же дети... — Он откинул голову, и его взгляд, тёплый и немного уставший, встретился с взглядом Шейна. В ту же секунду в глазах отца мелькнула та самая хитрая искорка. Он едва заметно, почти неуловимо кивнул в сторону жены, и этот жест был полон такого тихого, семейного юмора, что Шейну захотелось смеяться и плакать одновременно. Поймав этот беззвучный сигнал, Юна буквально вспыхнула от догадки. Её возглас был полон не упрёка, а чистой, почти детской радости: — Прошу прощения... — её ладонь, тёплая и успокаивающая, легла на коленку Шейна, ласково похлопывая. И в этот момент Шейн понял. Не словами, а всем нутром. Эта маленькая, молчаливая шутка отца значила больше любых разговоров. Она значила: «Пусть я молчу, но мне не все равно. Я с тобой, сынок». --- Двигатель машины затих, и в наступившей тишине звонко щёлкнула дверца. Илья осторожно выпрямился на подъездной дорожке, разминая затекшее за долгую дорогу тело. Вокруг царила особенная, зимняя тишина, которую мог нарушить лишь шелест ветра в кронах высоких деревьев да мягкое падение с ветки пушистого комка снега. Он достал свою дорожную сумку из багажника и почти бесшумно поспешил по ступенькам к двери. В коттедже царил полумрак — светился лишь едва заметный ночник где-то в глубине гостиной. Илью удивило и другое: на окнах теперь висели плотные, тёмные шторы, а не автоматические жалюзи, которые так любил Шейн. Звякнув ключами в замке, он открыл дверь и на секунду замер на пороге, прислушиваясь. Ему нелепо казалось, будто за ним наблюдают, — абсурд, ведь на несколько десятков километров вокруг не было ни души. Оказавшись внутри, он осторожно поставил сумку на пол и щёлкнул выключателем. Свет мягко залил прихожую и часть кухни. В доме было тихо, как в снежной пещере. Розанов поднял голову, разглядывая новые шторы. Полный блэкаут. Видимо, паранойя Шейна достигла пика или только набирала обороты. Хорошо, что хоть сейчас они были раздвинуты, открывая взгляду волшебную, заснеженную спящую красоту за окном. Илья вдруг безмятежно улыбнулся и уже наклонился, чтобы снять обувь, как его движение прервал ленивый, сонный шорох. Из гостиной, медленно, выплыл Шейн. По нему было видно — его поднял на ноги звук захлопнувшейся двери. Парень стоял, заспанный и абсолютно потерянный, будто не веря своим глазам. Шейн протёр кулаками глаза, вглядываясь сквозь сонную пелену в фигуру в дверях. Ему казалось, это мираж или сон, — он не ждал Илью. Сердце отчаянно заколотилось в груди, а ноги чуть не подкосились от нахлынувшей, оглушительной радости. Илья, словно уловив эту дрожь по воздуху, стряхнул с ног кроссовки, разбрасывая снег с них в стороны и, не снимая лёгкого пальто, совсем не для канадской зимы, ринулся к нему. Холодные, почти ледяные ладони прикоснулись к тёплым, сонным щекам. Илья начал целовать его лицо - щёки, уголки губ, переносицу. Ему казалось, он делает это быстро, жадно, но на деле каждое прикосновение губ было выверенным, исцеляющим, и с каждым из них Холландер пробуждался. Чтобы не потерять связь с настоящим, Шейн ухватился за ткань пальто на талии Ильи, чувствуя под пальцами холод и влагу от тающих снежинок. Илья тихо, блаженно мычал, запуская свои всё ещё холодные пальцы в тёмные, растрёпанные сном волосы Шейна, продолжая целовать его лицо, но теперь уже медленнее, глубже, вдыхая его. Голову кружил новый, незнакомый запах, исходящий от Шейна. В доме пахло хвоей, но здесь, в этом маленьком пространстве между их телами, витал иной аромат. Тёплая кожа Холландера пахла, как спелая лесная ягода, раздавленная пальцами, с тёплой, солнечной каплей мёда. Убрав одну руку, Илья обхватил его затылок и прижался лбом ко лбу, потом носом к щеке, стирая последние границы. Наконец-то между ними нашлось место для слов. — Шейн… Шейн, наконец-то… — Холландер слегка вздрогнул от исходящего от Ильи холода, но губы его расплылись в нежной, смущённо-блаженной улыбке. — Ты так пахнешь… Мне кажется, я сплю… — шёпот Ильи был горячим и прерывистым, как бред. Он говорил, отключив разум, слушаясь лишь обоняния и осязания. Шейн издал сдавленный, смущённый вздох, не открывая глаз. Он просто тонул в знакомом, но отчего-то новом оттенке запаха Ильи. Розанов пах хвоей, дымом и… жжёным сахаром. Раньше он был глух к этим тонкостям, а теперь они били в нервы, заставляя сердце бешено колотиться и сладко ныть под ложечкой. — Я не ожидал, что ты приедешь сегодня… — хрипло хмыкнул Холландер, осторожно потеревшись кончиком носа о кончик его носа, уже согретый своим дыханием. Илья едва сдержал низкое рычание от накатившей волны чувств и этого простого, доверчивого жеста. — Хотел порадовать тебя… — прошептал он, слегка ткнувшись носом в его нос, будто отталкивая, чтобы освободить место для главного. Медленно, давая время отпрянуть, его губы приблизились к губам Шейна и приняли их, увлекли в тёплый, осторожный, бесконечно долгожданный поцелуй. Внутри всё полыхало и требовало большего, но сейчас они были не в том положении, чтобы с порога забывать обо всём. Поэтому он лишь чуть углубил поцелуй, отчего дыхание Шейна участилось, а Илья прорычал что-то очень одобрительное, прежде чем с невероятным усилием оторваться. Он немного отстранился, чтобы увидеть лицо Холландера, которое пылало румянцем до самых мочек ушей. Это рассмешило и растрогало Илью одновременно, и он издал счастливый, лёгкий смешок. Шейн робко повторил за ним. Склонённые головами, они стояли, упираясь лбами, как два барашка. Взгляд Розанова неуверенно, почти благоговейно скользнул вниз, к едва заметной, но уже бесспорной выпуклости на когда-то идеально плоском животе Шейна, прикрываемой домашней старой футболкой Ильи. Горячая волна нежности и ответственности накрыла его с головой. Холландер поймал этот взгляд и смущённо, сдавленно добавил: — Подрос… Розанов от чего-то рассмеялся и осторожно ткнул пальчиком эту упругую выпуклость на животе Шейна. --- За окном их тихой берлоги давно спустилась ночь. Впереди их ждали целых три дня наедине — невероятная, почти запретная роскошь. После плотного ужина Илья лежал на кровати, поглаживая широкой ладонью спину Шейна, который устроился у него на груди. Их ноги были запутаны, как корни одного дерева. Розанов осторожно переместил руку в волосы Шейна — они были невероятно мягкими теперь, как шёлк. Холландер слушал ясный, неторопливый и чёткий ритм чужого сердца. Наконец-то он чувствовал себя на своём месте. В его голове было пусто, если не считать тихого, умиротворённого покоя, что поселился там. Голова Ильи не могла похвастаться тем же. Он тихо готовил себя к разговору. — Шайни... — осторожно позвал его Илья, оставляя тёплый, долгий поцелуй у виска кареглазого. Шейн медленно, лениво отстранился и повернул к нему голову. Илья улыбнулся ему одним уголком губ. — Розанов, не говори, что ты снова голоден. Мы недавно поели... — Холландер выглядел таким забавным, комично строя гримасу усталости, а потом тоже улыбаясь. — Нет, — спокойно ответил Илья, проводя рукой по его волосам и засматриваясь на их текстуру. Шейн был уже заинтригован, приподнимаясь на локте, чтобы лучше видеть лицо Розанова. — А что? Илья перевёл взгляд в его глаза. Его собственные будто хранили целый ворох секретов и планов. — Мне нужна твоя помощь, — медленно прошептал он. Шейн изменился в лице. Если бы Илья говорил о сексе, он бы уже давно зацеловал его, вгоняя в краску. Речь явно шла о другом. — Что ты хочешь, Розанов? Илья хмыкнул и закрыл глаза, всё ещё поглаживая вытянутой рукой затылок Шейна. — Мне нужно, чтобы ты объявил официально о своём отпуске. — Глаза Ильи оставались закрытыми. Шейн задумался: для чего весь этот спектакль? — Это нужно сделать как можно скорее. На этих словах Холландер напрягся и сел, упёршись прямой рукой в матрас и поджав ноги к себе. — Для чего тебе это всё, Илья? — голос прозвучал настороженно, с лёгкой дрожью. Открыв один глаз, Илья посмотрел на него и медленно опустил ладонь на его коленку, снова закрывая глаза. Признаться честно, он немного волновался, поэтому старательно делал вид, будто это обычный будничный разговор. Он знал, что Шейн теперь заводится с пол-оборота, поэтому приходилось играть в спокойствие. Если они заведутся оба, от этого дома останутся только щепки. Выдохнув, Розанов наконец ответил: — Мой контракт с «Бостоном» на исходе. Соответственно, кончается и моя рабочая виза... — он сделал паузу, чтобы Шейн успел понять ход его мыслей. — Ты сам знаешь, что это значит. Голова Шейна медленно повернулась, открывая Илье вид своего профиля. Окончание визы значило одно: Илья должен вернуться в Россию. — Если ты официально уйдёшь, они начнут искать замену. В твоей команде нет никого лучше тебя, как и во всей Канаде, а значит, они могут рассмотреть меня как кандидата. Голова Шейна резко повернулась к нему, а пружина матраса жалобно скрипнула. Наконец Илья открыл глаза и приподнялся на локтях, внимательно сканируя его реакцию. Тот выглядел не просто обиженно — он был, как ребёнок, у которого украли конфету. — Илья, ты, блять... Ты хочешь забрать моё место? — Холландер хмурился и был похож на маленького, но грозного обиженного злодея. От чего Илья еле держался, чтобы не засмеяться, чуть надув щёки. Шейн отвернулся, выдыхая, и закрыл глаза, чтобы не взорваться от бури чувств. Илья поменял позу, подползая на коленях ближе к обиженному Холландеру, чтобы сидеть с ним лицом к лицу. Руки он положил на свои бёдра. — Шейн, послушай. Я делаю это не ради себя. Ради нас с тобой. Я уже выставил на продажу квартиру в Бостоне. Пока ты готовишь заявление, я внесу залог за студию в небольшом городке рядом с этим коттеджем. Это всё исключительно для прессы, для видимости... — Холландер слушал, иногда слабо кивая его словам. — Пойми, ребёнок не сможет быть тайной вечно. Рано или поздно эта информация всплывёт, или же мы просто устанем быть тенями. Я хочу, чтобы мы были готовы. Чтобы... я смог быть ближе к тебе. Ты сам видел — расписание у вашей команды плотное только в январе и феврале, дальше в основном домашние игры. А значит, имея дело с канадской командой, мне не нужно будет разрываться между двумя берегами океана... — Илья говорил это уже с какой-то грустной, выстраданной прямотой, хотя это была чистая правда. — Если мир все же внезапно узнает нашем малыше, я никогда не выберусь из России больше... Шейн будто наконец-то всё понял, и его оборонительная стена дрогнула. Он посмотрел на Илью, который поморщился и отвел взгляд в сторону окна их спальни, следя за немым балетом падающих снежин. — Да без вариантов. Думаю, что пока будет действовать твоя уже новая виза, желательно еще расписаться, чтобы начали капать дни для возможности получения гражданства. Голова Ильи медленно повернулась. Он всё ещё был серьёзен, но глаза выдавали его — в них плескалась целая буря надежды и нежности. Он чуть ближе придвинулся к Шейну, плюхнувшись на попу и разведя ноги, чтобы обвить ими его тело, как защитным коконом. Розанов незаметно, по-мальчишески улыбался, в сотый раз за вечер заглядывая в тёмный, тёплый омут глаз Шейна. — Да. И ты знаешь... я уже пропустил практически весь первый триместр твоей беременности. — Шейн хмыкнул от того, что в лексиконе Ильи теперь появились новые, такие заботливые и заумные слова. И это невероятно грело. Беременность не была тяжёлой, но эти разлуки стали в его положении невыносимыми. — Я не хочу вычёркивать это из нашей истории. У меня осталось чуть больше шести месяцев до встречи с ребёнком... а я даже не успел насладиться тобой. Илья был абсолютно прав. Шейн был на девятой неделе — самое начало третьего месяца. Конечно, он очень ждал ребёнка. Но такого Шейна — нежного, уязвимого, расцветающего — он видел впервые. Ему до боли хотелось видеть эти трепетные изменения вживую, а не украдкой на экране телефона. — Ладно, — Шейн сдался. Илья уже давно заметил это по его щенячьим, сдавшимся глазам — просто ждал словесного подтверждения. И теперь сам превратился в радостного пса, утягивая Шейна для поцелуя, осторожно, но твёрдо придерживая его подбородок своей тёплой ладонью.