Против правил

Время ускользало незаметно, будто хвост пушистой лисы — мелькнул у самого лица, а ухватить уже нечего. Шейн не умолкал. Он выкладывал Илье всё подряд: накопившиеся переживания, мысли, забавные ситуации с родителями, переписки с Хейденом, странные статьи о себе. Розанову оставалось лишь слушать и наблюдать: за движением его губ, игрой бровей, размашистыми жестами, смехом — таким живым, что от него Илье становилось и тепло, и одновременно невыносимо от мысли о предстоящей разлуке. Илья признался самому себе, что был готов сидеть так вечно, подмечая новые крошечные детали в том, кто сидел напротив. За дни, что Илья провёл с Шейном, он обнаружил, что тот изменился. Загадочные, вечно блестящие глаза. Мягкие щёки, которые стали пухлее. Волосы — шелковистые на вид. И этот головокружительный запах рядом с Шейном, тянувшийся за ним лёгким шлейфом. Возможно, чувствовал его один лишь Илья. Первый совместный день они провели абсолютно лениво, тихо, по-домашнему. Они валялись в кровати до самого вечера, и казалось, всё счастье мира поместилось в этом «любовном гнёздышке» — как однажды, с иронией, назвал его Шейн. Они устали бежать за все эти долгие годы. Эту мысль озвучил Илья, и Шейн кивнул. Безумию и нестабильности должен прийти конец. Пришло время заземляться. И эти первые совместные выходные, казалось, стали тем самым краеугольным камнем. За окнами коттеджа наступал спокойный, такой же ленивый вечер, как и у его обитателей. Снежинки, похожие на лёгкие пуховые комочки, медленно опускались на землю, укутывая всё вокруг в бархатное снежное покрывало. Шейн лежал, подперев голову рукой, и наблюдал за танцем снега и ветра. Ветер иногда подхватывал пушистые хлопья, кружил их и снова отпускал в падение. 8 декабря, суббота. Его мысли уже уносились в будущее — тревожное и манящее одновременно, — но тихие влажные шаги вернули его в комнату. Он обернулся через плечо. Илья шёл босиком по прохладному полу, оставляя за собой мокрые следы больших ступней. В дверном проёме он вытирал волосы полотенцем и улыбался. Шейн, уткнувшись в подушку, разглядывал его всё ещё влажное тело. Время делало Илью более поджарым и рельефным. Холландер вдруг осознал, как тот вырос — не в годах, а в стати. Раньше он этого не замечал. Теперь было с чем сравнивать. С собой. Нет, Шейн не был маленьким — для омеги он был как раз крупным, — но округлившийся живот и мягкие бока делали его иным: менее резким, более уязвимым. Илья улыбался, пока Шейн, словно заворожённый, смотрел на него в полумраке, залипнув на его глазах. Тело Ильи медленно приблизилось к кровати. Он встряхнул головой, и брызги тёплой воды разлетелись в стороны. Шейн недовольно фыркнул — Розанов вырвал его из потока интимных мыслей. — Розанов! — сквозь смех Ильи воскликнул Шейн, вспоминая, как тот не раз проворачивал подобное. Он бы соврал, если бы сказал, что ему это не нравится. Все шутки и подколы Ильи стали ему родными. Он уже не представлял его без них. Илья взобрался на кровать, опустившись перед Шейном на четвереньки. Его ладони и колени утопали в матрасе, прогибая его с лёгким скрипом под своим весом. Шейн сидел, прислонившись спиной к деревянному изголовью, и его взгляд, тёмный и бездонный, встретился со взглядом Ильи. — Не мог удержаться, прости, — прошептал Илья, извиняясь за трюк с каплями. Шейн молча смотрел ему в глаза. Взгляд Ильи был спокойным, но в глубине таилась бездна. Они замерли так на несколько томительных секунд, пока Илья не начал медленно, почти недвижимо, приближаться. Уголки его губ растянулись в едва уловимой улыбке. Шейн уже успел смутиться, когда те губы коснулись уголка его рта — лёгкое, обжигающее прикосновение. Чем неторопливее были движения Розанова, тем острее отзывалось на них тело Холландера. В голове Ильи крутился навязчивый вопрос: насколько это сейчас безопасно? Он уже готов был проклясть себя за эту инициативу. Нужно было убедиться. Его рука легла на бок Шейна, чуть выше резинки мягких штанов, и сжала мягкую кожу. Шейн резко выдохнул в тот самый момент, когда губы Ильи прикоснулись к коже — ещё один медленный, жгучий поцелуй где-то рядом с ртом. Илья поймал этот вздох и усмехнулся, но вопрос оставался открытым. Теперь его ладонь поползла ниже, к едва заметной, но уже твёрдой выпуклости на животе Шейна. Широкая, тёплая ладонь накрыла её, слегка сжав. — Насколько это может быть опасно?.. — горячий шёпот Ильи обжёг его губы. Тот лишь дразнил его, и Шейн уже изнемогал от этого ожидания. — Можно… Нам можно… — его шёпот звучал срывающе, будто в бреду. — Ты узнавал? — улыбаясь и щекоча вибрацией голоса кожу у самого рта Шейна, спросил Илья. — Да, Боже… Рози… — выдохнул Холландер, чувствуя, как всё внутри него сжимается, а в штанах становится тесно и влажно. Илья выдохнул с тихим, интимным смешком и наконец прикоснулся губами к его губам. Шейна чуть не разорвало от этого. Сквозь поцелуй Илья услышал его тихий, подавленный стон. С тела Шейна медленно, почти ритуально, стянули футболку. Губы Ильи прикасались к каждому вновь открывшемуся участку кожи, спускаясь всё ниже. Его взгляд периодически возвращался к лицу Шейна, который застыл в немом экстазе, вцепившись пальцами в его ещё влажные волосы. По телу Холландера будто ударила волна тока, когда Илья начал опускаться ещё ниже, прокладывая дорожку из поцелуев от рёбер до резинки штанов, задерживаясь на его животе, где под упругой кожей зарождалась новая жизнь. Каждое прикосновение губ было тёплым, влажным, намеренным. Руки Ильи стянули штаны ниже, помогая Шейну освободиться от них — тот рвался быстрее, почти судорожно брыкаясь. Розанов точно знал: даже в этом Шейн стал нетерпеливее. — Шейн… — томно, почти нараспев, выдохнул Илья. Его взгляд приковало к тому, что кожа у основания его тела была влажной, блестящей в полумраке. Раньше он никогда не видел этого с Шейном. — Кажется, мы стали экономнее… — ухмыльнулся он перед тем, как снова коснуться его губ. Холландер понимал, о чём он. Теперь стандартные ласки Ильи не просто возбуждали — они заставляли тело откликаться иначе, глубже, создавая ту самую влажность. Это чувство было абсолютно новым, не тем юношеским наваждением. Смазка больше не была необходимостью. Илья словно нарочно избегал касаться его набухшей, твёрдой плоти, прижатой к упругой коже низа живота. Вместо этого его пальцы, тёплые и уверенные, скользили вокруг, ласкали, исследовали, заставляя Шейна выдохнуть хриплое, выстраданное хныканье. — Так неинтересно, если я сразу потрогаю тебя, — прошептал Илья ему прямо в ухо, слегка задев зубами мочку, врываясь в тихие стоны Холландера. Шейн в ответ глухо зарычал и впился короткими ногтями в его руку. Илья видел его член, набухший и требовательный, но ему хотелось изучить его заново — каждый изгиб, каждую реакцию. Старые, привычные методы теперь казались слишком простыми. — Розанов… Что за игры?.. — надрывно выдохнул Шейн, и его голос сорвался на влажный, прерывистый стон, когда Илья медленно и осторожно ввёл внутрь один палец. Довольная улыбка не сходила с лица Ильи. Он наблюдал, как корчится Шейн от этих пока ещё медленных, выверенных движений. Добавив второй палец, он усилил нажим, одновременно накрывая своим ртом губы Холландера, ловя и поглощая очередной стон. Розанов не был садистом, но такой Шейн становился откровением. Его тело отзывалось на каждое прикосновение с такой первозданной дрожью, что это сводило с ума. Ускорив ритм, он прижался лбом ко лбу Шейна, чувствуя, как тот впивается пальцами в его предплечье, упёртое в изголовье. Рот Холландера беспомощно открывался в потоке прерывистых вздохов, стонов и тихого, непрекращающегося скулежа. — Рози… Рози… Не прошло и пяти минут таких «истязаний», как Шейн начал скулить, сигнализируя о близкой развязке. Внутри Ильи что-то победно взорвалось, но разум напоминал: первый раз после долгой разлуки не должен быть марафоном. Он медленно высвободил пальцы из тугого, влажного кольца. Холландер выдохнул — обиженно, почти сердито. Его взгляд поймал руку Ильи, которая была между ними у его паха. Два мокрых пальца раздвинулись, и между ними натянулась тонкая, блестящая нить. — Смотри… — прошептал Илья, переводя взгляд с пальцев на его затуманенные глаза. — И-и-ль-я… — выстраданный стон сорвался с губ Шейна. Вид этой влаги на его руке сводил с ума, а вид отчётливой выпуклости и тёмного пятна на трусах Ильи добивал окончательно. Выбирать позу долго не пришлось — на боку, с минимумом изгибов. Илья соорудил за спиной Шейна баррикаду из подушек, создав безопасное гнездо и оставив за его спиной пространство для себя. Губы Розанова медленно и вновь обжигающе целовали кожу за ушком, шею и веснушчатое плечо Шейна. Веснушки были не только на его лице, но и здесь, рассыпанные на смуглой коже. Обхватив ладонью свой набухший, тяжёлый член, Илья упёрся в тугой, мокрый вход. Его глаза нашли лицо Шейна. — Расслабься… — шёпот растворился в поцелуе за его ухом. Ему удалось войти лишь головкой. Пока этого было достаточно, судя по тому, как тело Шейна вздрогнуло, выдав длинный, влажный стон. По спине Ильи пробежали мурашки. Второй поцелуй он оставил между его лопаток, продвинувшись ещё. Ладонь легла на мощное и теперь мягкое бедро Шейна, медленно поглаживая горячую кожу, на которой «танцевали» мурашки. Шейн чувствовал Илью совершенно иначе. Раньше секс с ним был лучшим в его жизни, но теперь… Теперь он ощущал его сильный, доминантный запах — хвою, перемешанную с жжёным сахаром. Каждое прикосновение этой кожи будто ставило на нём невидимую, жгучую отметину. Холландер оглянулся через плечо, чтобы встретиться с ним взглядом. Илья застыл, целуя край его плеча. — Всё… Всё хорошо, — выдохнул Шейн, потому что для других слов в голове не было места. Он закрыл глаза, кивнул и набрал в лёгкие воздух, густой от запаха их тел. Движения Розанова были неспешными, почти ленивыми. Ему и самому нужно было привыкнуть к новой узости, к этому изменённому, обострённому отклику. Когда он доходил до той самой точки внутри, Шейн заходился на стоны, покрываясь лёгким, липким потом. — Ты в порядке, малыш? — бережно спросил Илья, слегка повернув его лицо к себе пальцами. Веки Шейна трепетали, дыхание срывалось. Лёгкий, едва заметный кивок. Илья обхватил его шею ладонью, мягко захватывая. Вторая рука легла на талию, помогая движению. Ритм стал чуть быстрее, глубже. Отпрянув от его спины, Илья наблюдал за тем, как его собственный член скользил вперёд и назад. Вся лишняя влага вытекала, пачкала основание его плоти, стекая куда-то вниз. От этого зрелища его захлёстывало ещё сильнее. Это было первое знакомство с телом нового Шейна. С тем, каким он всегда должен был быть. И это не огорчало. Даже если бы Шейн был альфой, Илья выбрал бы его. Будь Шейн кем угодно, он бы всегда выбирал его, потому что дело было не в динамике полов, а в нём самом — в его занудном, скучноватом характере, в его твёрдой и одновременно ранимой душе. Но сейчас его подстёгивала одна-единственная мысль: он стал первым — и, хочется верить, единственным — человеком на земле, который прикоснулся к Шейну-омеге, а не к хоккеисту Холландеру. Илья упёрся носом в его потную щёку, помогая двигаться, зажмурившись от хлопающего звука кожи, от надрывного дыхания Шейна, от его медового запаха, в котором теперь чувствовались нотки молока. Розанов зарычал и слегка прикусил угол его челюсти. Шейн в ответ сжал край подушки так, что костяшки пальцев побелели. Для взрыва не понадобилось много времени. Тело Шейна зашлось в мелкой, частой дрожи, а стоны стали обрывистыми, скулящими. Розанов сам заскулил, почувствовав, как волна тепла подкатывает к самой головке. Сердце Шейна колотилось, бешено, как у загнанного зверя. Его финиш наступил раньше. Набухший член выстрелил на кожу живота, на простынь, тут же размазываясь от движений их тел. Илья издал звук, похожий на сдавленный плач, и бессильно упёрся лбом в пространство между его лопаток. Пульс стучал в висках, в ушах, даже, казалось, в самом члене. Шейн дышал чаще и тяжелее него. Это был первый раз, когда он чувствовал всё настолько глубоко. Медленно, подкрадывалась мысль: Неужели всё это время я бежал от себя? Нет. Если бы он не бежал, то никогда не вошёл бы в сборную. Никогда не встретил бы Илью. Жизнь не издевалась — она вела его всё время именно сюда. Позади себя Шейн услышал слова, произнесённые в срывающемся шёпоте на русском: — Я тебя люблю. Он прекрасно знал, что означает эта связка чужих, не родных ему слов. --- Хвост лисы скрылся в глуши леса, оставив наблюдателя одного. Щёлкающая молния, глухой стук закрывающейся сумки — звуки, что вывели Шейна из ступора. Он стоял, сжимая в кулаках края рукавов чужого худи, надетого наспех поверх футболки. Илья уезжал. Всего на три недели. Холландер не хотел смотреть, но не мог оторвать глаз от того, как тот, присев на корточки, завязывал шнурки кроссовок. Он ненавидел эти моменты больше всего на свете. Каждая прожитая вместе минута обретала вкус последней, после которой снова наступит одиночество, наполненное тишиной, а разум будет прокручивать кадры последних дней. — Ну всё, пора, — Илья поднялся, отряхнул ладонью штанину. Шейн стоял, слегка раскачиваясь на носках, — верный признак нервного напряжения. Розанов выдохнул, опустил ладони на его щёки, мягко провёл большими пальцами по скулам. — Шейн. Три недели, — его руки развернули лицо Шейна к себе, а сам он шагнул ближе. — Ты справишься, Шайни… Губы Ильи прикоснулись к горячему, напряжённому лбу Холландера. Тот будто не отзывался, взгляд его упрямо косил вниз, пока на глазах не набежала предательская влага. «Долгие прощания — долгие слёзы», — промелькнуло в голове у Ильи, и он выдохнул. Он поцеловал парня в губы — сначала осторожно, мимолётно, потом начал оставлять короткие, частые поцелуи, вставляя между ними слова, как пунктиры: — Я. Люблю. Тебя. Сердце Шейна сжималось ещё больнее. Возможно, его успокоило бы только одно — если бы Илья остался. Но тот не мог. Они и так дотянули до последнего, когда времени на дорогу назад уже оставалось в обрез. Но в глазах Шейна всё ещё оставалось что-то невысказанное, какая-то глухая паника. — Напиши, как доберёшься… пожалуйста, — наконец выдавил из себя Шейн, закрывая глаза и упираясь лбом в чужие губы. Илья кивнул, переместил руку на его затылок, поглаживая тёплые, растрёпанные волосы. — Конечно… Я, может, даже позвоню. Холландер даже слабо улыбнулся сквозь подступающие слёзы. — Ну всё… Пока-пока, мой мальчик. Его губы в последний раз накрыли губы Шейна — влажные, дрожащие. Тот смотрел на него снизу вверх, и в этом взгляде была вся вселенская грусть. Медленно Илья отступил, взял сумку, тихо выдохнул и вышел за дверь — к уже прогретой машине. На улице был колючий, пронизывающий холод. Шейн остался стоять около закрытой двери. Стало невыносимо. Когда отпускаешь кого-то, кажется, будто между вами натянута невидимая нить — и с каждым шагом отдаления она натягивается всё сильнее, причиняя боль, пока человек не скроется из виду. Он, не раздумывая, набросил на себя первую попавшуюся старую спортивную куртку и всунул ноги в чьи-то короткие угги — кажется, отцовские. Выбежал из дома, осторожно сбежал по обледеневшим ступенькам к машине, в которую Илья уже собирался сесть. Илья замер, увидев его. Теперь сжалось уже его сердце. Он тоже чувствовал это натяжение — тупое, физическое. Шейн стоял в двух метрах от него. Дувший с озера ветер обдавал его лицо колючей снежной пылью, отчего ресницы вздрагивали. Этот миг растянулся в вечность. Он издал громкий, сдавленный всхлип — и заплакал. Почти как ребёнок, бессильный перед несправедливостью мира. На лице Ильи отразилась гримаса абсолютной, беспомощной боли. — Две вещи… у меня на свете! Две вещи… обе — ты! — слова, выкрикнутые против ветра, прозвучали ломано, с диким, странным акцентом, но яростно. Шейн говорил с надрывом, пытаясь не сорваться в рыдания от сковывающего горло ужаса разлуки. Он сказал это по-русски. Илья замер, поджав губы. Он закрыл глаза и запрокинул голову назад, к низкому тёмному небу. То, что сказал Шейн, было отрывком. Искажённым, переиначенным отрывком из стихотворения, которое когда-то, в глубоком детстве, рассказывала ему мама. Тогда он плакал, разбив её любимую кружку, а она, обнимая его, шептала эти строки. Шейн знал, что мать Ильи была поэтичной, часто говорила стихами. Эти несколько слов — всё, что он смог выучить, запомнить, вбить в память. Как молитву. И теперь он выкрикивал эту молитву ему вслед, стоя босиком в отцовских уггах на ледяном ветру, — как будто эти кривые, чужие слова могли пригвоздить Илью к месту, остановить время, отменить неизбежность. Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Даже ветер будто притих на миг. Илья резко, почти спотыкаясь, сделал два шага вперёд. Руки его обхватили Шейна с такой силой, что тот зарыдал громче — не от боли, а от неожиданного облегчения. Пальто Ильи, холодное от морозного воздуха, грубой тканью врезалось в щёку Шейна. Они не говорили больше ничего. Илья просто держал его, вдавливая в своё плечо, а его собственное тело содрогалось от тихих, прерывистых спазмов. Он плакал. Молча, беззвучно, только горячие слёзы текли по его щеке и впитывались в ткань на плече Шейна. Шейн же, наоборот, рыдал открыто — всхлипывая, давясь собственными слезами, вцепившись пальцами в спину Ильи так, будто боялся, что тот испарится. Его кривое, выстраданное признание на русском сломало последнюю грань. Он больше не пытался быть сильным. Он просто был — напуганным, любящим, разрывающимся на части. Они стояли так, обнявшись посреди ледяного безмолвия, — два взрослых мужчины, трясущиеся от рыданий, как потерянные дети. В этом не было стыда. Прошла минута, другая. Дыхание Шейна стало ровнее, истерика сменилась глухой, тёплой истомой. Илья вытер лицо рукавом, не отпуская его, и прижался губами к его виску — солёному от слёз, горячему. — Всё, — прошептал он хрипло, едва выговаривая. — Всё, Шейн… Я… я скоро. Он не сказал «вернусь». Это и так было ясно. Он сказал «скоро» — потому что эти три недели теперь казались вечностью, и только это слово имело хоть какой-то смысл.