Против правил

— Да, убей ты его уже! — увлечённо вглядываясь в экран плазмы, тараторил Илья, до хруста сжимая джойстик. — Придурок...— Закатив глаза, он агрессивно тыкнул кнопку, погружённый в виртуальный бой. В комнату вошел Шейн. Он присел на противоположном конце дивана, вжавшись в угол и подобрав ноги, будто стараясь занять как можно меньше места, стать невидимым для увлечённого игрой Ильи. По его виду было ясно — он раздражён. Но не из-за игры. Внимания Илья уделял ему, по правде говоря, даже слишком много. Порой Шейн сам уходил читать свои, как казалось, «занудные для Розанова» книжки, давая себе и ему передышку. — Шейн? — не отрываясь от экрана, окликнул его Илья. Холландер поднял на него пустые, отстранённые глаза и снова уткнулся в телефон. — Всё в порядке? — Илья на секунду повернулся к нему, но взгляд тут же прилип к экрану, где его персонаж вступил в смертельную схватку. Шейн безразлично скользнул взглядом по мелькающим вспышкам. Отвечать не хотелось. Видеть его, тоже. Причины такого отвращения медленно копились внутри, но вытащить их наружу, было страшнее, чем носить в себе. Он позволял этому отвратительному, иррациональному чувству ревности разъедать его изнутри. Внешне жизнь текла своим чередом. Дом. Тренировки Ильи. Визиты родителей, ставшие тёплой традицией. Совместная уборка, готовка, смех на кухне. Обычная рутина, которая приносила странное, новое для них обоих умиротворение. Долгие разговоры у телевизора открывали потайные уголки душ, куда они не успели добраться за все предыдущие годы. Казалось, они наконец-то строят то самое гнездо. Но даже это не смогло остановить безумие Холландера. Физические изменения тела он принимал стоически, стараясь воспринимать все капризы, как пока неизменную и необходимую данность. Худшие изменения претерпевали его восприятие и внутренний мир, который всегда был его крепостью. Беременность не всегда приносила только радость; она была проводником для древних, первобытных страхов. Илья старался быть рядом, когда у того накатывали тревоги, но он упустил главный момент. Шейн наткнулся на старые фотографии. Не специально — алгоритм социальной сети, будто злой рок, выудил из глубин памяти снимок, сделанный около пяти лет назад: Илья обнимает на каком-то вечере девушку. Она смеётся, запрокинув голову, а его рука лежит у неё на талии. Он весело улыбается. Девушка была чертовски хороша собой — яркая, уверенная, его типаж. И этот факт ранил сильнее всего. Она была из его мира. Из того времени, когда Шейн был для Ильи всего лишь «скучным парнем из Канады». Он не смог остановиться. Начал копать глубже, находить смутные упоминания в старых статьях, обрывки интервью. Раньше, когда между ними лежали тысячи километров и редкие встречи были подарком судьбы, он относился к этому спокойнее. Тогда не было этой уязвимости, этого чувства собственности и страха всё потерять. Теперь же любая тень настораживала. Илья, залипший в телефоне. «Кому он пишет?» Долгая тренировка? «А вдруг не тренировка?» В его воспалённом воображении рождались целые сценарии измен, такие яркие и детальные, что от них перехватывало дыхание. К тому же они никогда не говорили о границах явно, те установились сами собой, на ощупь. Сейчас Шейн с ужасом понимал, что это было ошибкой. Он даже не знал пароля от телефона Розанова. Этот колкий яд подозрений убивал изнутри, а он молча глотал. — Шейн, ты меня слышишь? — Илья по-прежнему смотрел в телевизор, где мелькали пиксельные враги. В его голосе сквозь игровой азарт пробивалась лёгкая, натянутая тревога. Холландер сжал зубы, от чего на скулах заиграли жёсткие тени. Злость, смешанная с обидой, накатила горячей волной. — Да, — выдавил он, и голос прозвучал ледяным осколком. Игру прервал резкий, обрывающий звук паузы. Илья отшвырнул джойстик на диван. Он склонился ближе, упираясь локтем в спинку дивана и его взгляд пытался настигнуть глаза Шейна, упорно устремлённые в экран телефона. — Я снова оставил носки не в том месте? — Мягко, почти шёпотом спросил он, в надежде, что причина кроется в чём-то простом, может, даже глупом по его меркам. Наконец Шейн поднял на него глаза. Это был не взгляд, а холодный удар. Илья замер, брови сдвинулись в одну тревожную тёмную линию. — Тебе плохо? Я просто не понимаю, что… Вопрос оборвался в воздухе, перерубленный резким движением. Шейн вскочил с дивана, как пружина. Илья инстинктивно откинулся назад, вглядываясь в лицо, которое казалось чужим — тёмные, бездонные глаза были лишены привычного тепла. Перед ним был не его мальчик, а загнанный, отчаявшийся зверёк. Холландер болезненно поджал губы, скрестил руки на груди в защитной позе. Всё тело мелко дрожало от сдерживаемого напряжения. — А я… точно у тебя один? — вырвалось наконец. Голос дрогнул и сорвался на хрип, а губы сжались. Лицо Ильи исказилось от чистого, неподдельного изумления. Он замер, рот приоткрылся. Вопрос прозвучал настолько дико, так чудовищно не вязался со всем, что было между ними сейчас, что мозг отказался его обрабатывать. Поднимаясь, он встал напротив него. — Шейн… Ты… Что ты такое говоришь? — его руки, тёплые и тяжёлые, осторожно легли на напряжённые, как туго стянутые канаты, плечи Холландера. Шейн дёрнулся, как от удара током, и скинул их одним резким движением. — Эй… — руки Ильи снова потянулись к нему. — Не трогай меня! — прорычал Шейн, отступая на шаг назад. Терпение Ильи, натянутое как струна все эти дни, лопнуло. — Холландер! — Илья опустил руки в разведённом жесте. — Ты можешь нормально объяснить, что происходит?! — Голос сорвался, в нём впервые расстеряный гнев. — Ты неделю ходишь сам не свой, а сейчас говоришь мне это! Глаза Шейна встретились с его взглядом, и это было похоже на короткое замыкание — искры от боли и гнева. — Объяснить? — он горько, истерично рассмеялся. — Ты даже не можешь на мой вопрос ответить! — На какой, блять?! — Илью кинуло в жар, по спине пробежали мурашки. Первый раз, когда он слышал что-то подобное от Шейна, и это пугало больше, чем злость. — Ты невыносим, Илья! — Начав задыхаться, продолжал распаляться Холландер, сжимая свои дрожащие кулаки. — Что?.. — По лицу Розанова пробежала гримаса оглушающего недоумения. Слова были настолько немыслимы, что на мгновение он даже забыл о гневе, повиснув в пустоте между «не понимаю» и «этого не может быть». — Что ты сказал? — нервно прищурив глаза, он упёрся руками в бока, плечи чуть сгорбились, когда он выдохнул этот вопрос сквозь зубы. Ноздри Холландера раздувались, гоняя воздух, пока в глазах стояла пелена безумия. В голове, сменяя друг друга, мелькали ужасные, нарисованные ревностью образы: Илья, смеющийся с кем-то другим, Илья, более свободный и раскованный с кем-то, кто не был им, Шейном, с его сомнениями и страхами. — Ничего. — Ты хочешь, чтобы я ответил на этот тупой вопрос?! — Вскрикнул Илья, и резкий и громкий голос, заставил тело Шейна вздрогнуть. Холландеру стало неприятно от того, что Илья посмел назвать этот вопрос тупым. Для него он имел значение вселенского масштаба. — Ладно… — проведя ладонью по лицу, смахивая невидимую усталость, и немного обмякнув, Илья издал короткий вздох. — Если ты спросил, значит, не тупой, — тихо, глядя куда-то в пол у ног Шейна, произнёс он. — Ты у меня один. Злость все равно продолжала кипеть в Шейне ядовитым ключом, потому что самая старая и глубокая рана продолжала кровоточить. Ему было невыносимо больно вспоминать, как он сгорал от любви в те годы, а Илья, казалось, ничего не чувствовал. Он игнорировал его сообщения месяцами, пропускал звонки, его присутствие в жизни Ильи было необязательным. Холландер вспоминал себя — натасканного, преданного пса, готового на всё ради крупицы внимания, а Илья… Илья наслаждался своим положением, крутил им, как хотел. И эта боль прошлого, смешавшись с неуверенностью настоящего, создавала разрушительную смесь. — Я не хочу тебя видеть. — Оборвав давящее молчание, сквозь стиснутые зубы процедил Шейн, пока его мозг продолжал подкидывать обрывки тех унизительных воспоминаний, разгоняя внутреннюю бурю. — Мне противно, когда я вижу твои старые фотографии, где ты пьян и счастлив с кем-то, в то время как я был… Ничем! Временным удовольствием. Слова звучали глухо, будто в вакууме, но каждое падало в тишину комнаты с весом гири. Илья слушал и на его лице рождалось горькое понимание. Это была не просто ревность к призракам из прошлого. Это была вывернутая наизнанку, незаживающая травма их собственной истории. Призрачное прошлое встало между ними не картинкой из соцсетей, а стеной обид и несказанных тогда слов. – Боже, Шейн… – по-русски, обречённо прошептал Илья. Холландер уходил в сторону спальни, ловя за спиной этот жалобный вздох, но он не обернулся. – Шейн… – Рука Ильи замерла в воздухе, ладонью вверх, будто в последней надежде на то, что тот всё-таки остановится. --- После этого разговора Шейн стал призраком в собственном доме. Он старался не попадаться Илье на глаза. Тот вечер стал новым водоразделом. Под толстым слоем бытового счастья таилась боль. И ей суждено было проснуться. Ранимое состояние, бушующие гормоны стали лишь катализатором. Илья пытался заговорить, выловить его взглядом, но в ответ получал лишь смертельно обречённое: «Не сейчас». Холодный февральский воздух колыхал кудри. Дым от тлеющей сигареты медленно таял где-то над головой. Набок натянутая шапка с глупым помпоном, глаза, прикованные к небу над замёрзшим озером, где слабо мигали редкие звёзды. Илья вытер ладонью мокрое от слёз лицо, шмыгая красным носом. Он сидел на краю ступеньки, уткнувшись в безмолвие вокруг. Губы беззвучно шептали что-то между затяжками. Розанов почти бросил курить, но сейчас это был единственный ритуал, дающий возможность просто быть и не разваливаться. – Две вещи – обе ты… – Ботинок ворошил снег. – Вся боль моя земная. – Слова теряли звук, растворяясь в выдохе. – И вся моя молитва. Илья выглядел как высеченный из боли ахматовский образ, прокурчивая эти строки из детства, которые тогда казались чем-то очень абстрактным и отдалённым. Дрожь от холода пробила сгорбленное тело. В последний раз затянувшись, он почти онемевшими пальцами стёр холодную, засохшую дорожку на щеке. Настоящее определяется прошлым и формирует будущее. Розанов ловил себя на мысли, что обида Шейна была оправданной. Это нормально – сомневаться. Нормально, когда болит то, что когда-то сломалось. Но так продолжаться больше не могло. --- – Шейни, передай соль, – с улыбкой проговорила мама, кидая взгляд на сына. Тот даже не притронулся к еде, сидя перед тарелкой и уткнув взгляд в стол, в свой выпуклый живот. Его рука механически потянулась к солонке, а затем опустилась. Илья на секунду перевёл на него взгляд. Внутри всё сжалось от этой картины. Родители ещё не знали, что между ними выросла стена. – Спасибо. А почему ты не ешь? – с лёгким беспокойством спросила мама. Отец, сидевший рядом, прекратил жевать и положил руку сыну на колено, слегка потряхивая. – Не хочется, – апатично ответил Шейн, пряча руки в рукава своего худи. Вскинутые брови и выражение недоумения на её лице сразу сделали воздух за столом колким. Илье стало неудобно. – Вы что поругались? – вопрос мамы заставил самого Дэвида посмотреть на Илью, встречая его измученный, полный стыда взгляд напротив. Объяснять что-то наполовину, при всех, было немыслимо. – Нет, – твёрдо, почти отрезал Шейн. Весь дом уже давно был пропитан атмосферой холода, и это отрицание звучало абсурдно. – Кхм.. – подал голос Розанов, перехватывая инициативу. – Он просто неважно себя чувствует. – Илья как-то беспомощно поджал губы. – Вы меня заебали своими разговорами обо мне и моём состоянии! Это всё, что я слышу от вас всех ежесекундно! – Он швырнул на стол скомканную салфетку и буквально сорвался с места, поспешно покидая домашнюю посиделку. Розанов провожал его взглядом, как и все остальные, но Шейн не посмотрел ни на кого, унося своё тело в комнату. – И давно он такой стал? – поворачиваясь к Илье, спросила мама, бесцельно накалывая на вилку помидор из салата. – Не то чтобы… – Пытался подобрать слова измученный Илья, медленно пережёвывая пищу. Юна обеспокоенно медленно выдохнула, опуская вилку в тарелку, смотря на Дэвида. – У него скоро УЗИ, мне кажется, он волнуется.. Илья пожал плечами, встречая её взгляд. Она видела, что с ним тоже что-то не так. – Я не знаю, – обречённо добавил он. --- Тусклый свет от лампочки, висевшей над кухонными тумбами, отбрасывал жёсткие тени на подпертое рукой лицо Розанова. В доме было темно и неуютно. Из гостиной послышался шорох, и он обернулся. Это был Шейн, включивший торшер у дивана. Стало немного светлее. Холландер что-то искал среди подушек, возможно, наушники. – Шейн. – Как можно осторожнее Илья подошёл к нему, словно ступал по минному полю, босой ногой нащупывая безопасную землю. Шейн посмотрел на него, и в его взгляде не было злости. Только непереносимая печаль, от которой внутри у Ильи всё болезненно сжалось. – Я много думал все эти дни… Возможно, ты даже не захочешь слушать. – В его груди встал тугой ком, который он попытался выдохнуть, но не смог. – Прости, что я был таким эгоистом. Шейн медленно разглядывал его лицо, пытаясь прочесть, что стоит за этими словами. Пока длились эти безмолвные дни, он успел соскучиться, хотя сам же бегал, как тень, скрываясь от его света. Илья отошёл к тумбочке, где обычно они оставляли ключи от машины или всякую мелочь. Розанов не отводил от него взгляда, словно Шейн мог в любую секунду испариться. – Вот.– Вернувшись, он протянул ему свои паспорта, банковскую карту и телефон. Шейн в недоумении принял это.– И ещё… – Илья наклонил голову и подцепил пальцами цепочку на шее. Взгляд встретился с глазами Шейна. Пальцы сжали символ распятия и освобождения. Илья никогда прежде не снимал её. Его ладонь медленно вложила в свободную руку Шейна цепочку. – Это всё, что у меня осталось. – Блеск в его глазах сдавил грудь Холландера. – Я готов отдать вдвое больше, если тебе будет нужно.– На горле Ильи дёрнулся кадык. – Пароль от телефона – дата нашего первого матча. Такой же пин-код от карты. Шейн сглотнул, и его лицо исказилось от боли, которая преследовала его всё это время. Дрожь пробежала по губам. Лицо Ильи тоже преобразилось, выпуская наружу всю накопленную муку. Холландер почти выронил вещи на диван, чтобы освободить руки. – Иди сюда... – вытягивая одну руку, как бы освобождая пространство на своём теле для объятий, прошептали губы Ильи. – Прости меня… – мучительно выдохнул Шейн, прижимаясь к Илье, обвивая руки вокруг тела. Горячие слёзы намочили ткань чужой футболки. – Я сошёл с ума, мне кажется. Не думал, что могу так закопаться в себе. Руки Ильи крепко обхватили его спину, щека прижалась к виску. – Так бывает, милый. Просто… больше не молчи, если что-то не так.– Илья прижался щекой к макушке, где отросшие волосы источали медово-молочный запах. Он вдохнул его, прикрывая глаза. Голова Шейна закивала, он издал тихий всхлип. Лицо уткнулось в ткань, растирая по ней слёзы. – Мне невыносимо думать, что ты можешь быть с кем-то другим. Видимо, так же, как и тогда, – тихо говорил Шейн, растворяясь в объятиях. Илья тихо хмыкнул, нос предательски защипало. – Прости. Прости меня. – звук его голоса был надтреснутым, он ненавидел себя за то, что был таким подлым по отношению к Холландеру, который в те годы от собственной ревности иногда мстил ему. Розанов в свою очередь злился и бесился даже сильнее, чем пару дней назад Шейн. – Раньше я думал, что могу играть в Бога, и играл, не получая сдачи. Мне так жаль, что ты так много чувствовал, а я брал это, считая, что просто могу. – Наступила пауза, в которой были слышны шорохи одежды и каких-то сдавленных шмыгов. - Мы потеряли очень много лет впустую. Шейн мысленно соглашался с ним, будь они чуточку мудрее тогда, многих болей можно было бы избежать. Тело медленно отлипло от груди Розанова. Когда он обнажил своё лицо, то стал похож на лохматого заплаканного ежа. Теплеющая улыбка растянулась на лице Ильи, а руки потянулись к голове «ёжика» убирая эту неряшливость волос. – Мне страшно. – С неожиданным спокойствием в голосе сказал Шейн и закрыл глаза, чувствуя тёплое прикосновение пальцев ко лбу. Илья «слышал» его мысли. Несмотря на весь этот трепет, эту жгучую любовь, перемешанную с необъяснимой страстью, они оба боялись, что не смогут пройти притирку характерами на уровне реальной жизни. А появление малыша могло сильно усугубить это. – Шейн, – Илья тихо позвал его. Их взгляды коснулись друг друга: Весна встретила осень. Оба переходные, холодные, но могут быть и по-летнему жаркими. – Мы не можем позволить страху быть выше нас. С усталостью и бесконечным облегчением Илья упёрся лбом в висок Шейна, ладонь легла на тёплый изгиб подросшего живота. --- Илья навис над Шейном, упираясь руками в прогибающийся под ними матрас. Его тень накрыла Шейна целиком. Он медленно двинулся вперёд и в ответ по комнате пронёсся влажный, хриплый стон Холландера. На лице Ильи появилась едва уловимая улыбка, но больше всего о нём говорили глаза. Они были прикованы — к пылающему румянцу на щеках, к рассыпанным по носу веснушкам, похожими на карту забытых созвездий, к дрожащим векам. — Ты такой красивый. — Склонившись к горячей солоноватой от пота коже шеи, чтобы оставить влажный и затяжной поцелуй, прошептал Илья. Он знал, что двигаться в полную силу ещё рано. Да и не хотелось. Эти первые секунды, когда границы тел стирались, не шли ни в какое сравнение ни с чем. Шейн ответил глубоким вздохом, ощущая, как по коже бегут мурашки от каждого прикосновения тёплых губ. Розанов молча наслаждался этим сгустившимся между ними воздухом, пахнущим кожей, возбуждением и чем-то родным. — Хочу, чтобы у него были твои веснушки. Он сам удивился этим сказанным глупым словам и закусил губу, замирая в ожидании реакции. Холландер медленно распахнул глаза. Руки, вцепившиеся в предплечья Ильи, чуть сжались. — Розанов, — сквозь возбуждение и накатившее смущение он выдавил смешок. — Время для таких комплиментов ты выбираешь… своеобразное. Тот лишь тихо рассмеялся в ответ, и в этом смешке звучала вся та безумная тоска, что копилась в дни разлуки. — Замолчи. — С тем же смешком произнёс Илья, на мгновение накрывая его губы своими и прижимаясь телом чуть плотнее. И тогда он начал двигаться. Из Шейна вырывались стоны, и Илья ловил каждый звук. Влажные поцелуи на шее, на виске собирали все ощущения в тугой, раскалённый узел где-то глубоко внутри Шейна. Дыхание сбивалось, путалось, а эта уверенная ухмылка Розанова окончательно отшибала последние мысли в голове. Его бёдра задавали осторожный ритм. Каждый плавный толчок вытеснял из Шейна то тихий стон, то сдавленный выдох, то имя Ильи, разбитое на слоги. Розанову оставалось лишь стирать влажными поцелуями этот оборванный и потерянный в чужих губах лепет и тихий скулёж своего имени. — Я.. Я.. — надрывный шёпот Шейна заставил Илью прижаться к его лбу, давая опору, в этом хаосе ощущений. Перекинув свой вес на одну руку, он обхватил набухающий член Холландера, ритмично двигая рукой в такт своим движениям, выжимая из того новый, пронзительный звук. В его волосы вцепились руки Холландера, притягивая ближе. Хотя ближе уже было некуда. По вискам Ильи стекали маленькие влажные капли, а дыхание стало глубоким и хриплым. Приспустив взгляд вниз, он наблюдал за тем, как его рука ловко двигается по грубеющему члену Холландера. Воздух вокруг них сгустился, стал горячим, тяжёлым от стонов и прерывистых выдохов. — Рози… — это уже знакомое стенание из уст Шейна заставило, потерять остатки осторожности и ускорить движение бёдер. Он изо всех сил старался не погружаться глубже, сдерживая подступающую к собственному низу живота тёплую, густую волну. Волна резкого напряжения ударила по телу Шейна, и он заскулил, но это больше походило на всхлипывания. Илья сжал кольцо из пальцев вокруг головки его пульсирущей плоти, прикрыв её ладонью, чтобы вырвавшаяся на свободу теплота не испачкала Шейна. Илье понадобилась пара секунд, чтобы самому нырнуть в теплую негу оргазма. На мгновение ему захотелось плакать — от переизбытка, от этой близости. Сердце прибивало кровь к вискам, а руки Шейна никак не хотели отпускать его взмокшие волосы. Он часто дышал, затуманенным взглядом наблюдая, как рука Ильи медленно отпускает его член. — О, нет… — сбивчиво прошептал Шейн. — Опять менять постельное бельё. Вязкая, густая жидкость каплями стекала с отведённой ладони Ильи. Холландеру лучше было не знать, что под его собственными бёдрами уже давно расползлось влажное пятно. Илья отстранился, встретив его усталый, но весёлый взгляд, и губы коснулись переносицы Шейна. — Я помогу. — Прошептал он и зачем-то мягко прикусил чужой кончик носа. --- Илья время от времени понимал, что где-то в глубине Шейна все ещё может быть страх или призрачная мысль, что для Розанова в этом мире может найтись кто-то… лучше, ярче и проще. Он изо всех сил хотел убедить Шейна в обратном. В гардеробной, в полутени между высокими полками, пахло кедром и чистыми вещами. Единственный свет в комнате исходил от лампы, мягко подсвечивавшей большое, в полстены, зеркало. Напротив него стоял комод, в чью прохладную полированную столешницу упирались дрожащие руки Шейна. Его тело содрогалось в такт толчкам Розанова. Спина Шейна была изогнута, а чуть выше линии его тазовых костей, на влажной коже, алел свежий след от зубов Ильи. Сам Илья стоял сзади, тяжело дыша, и в зеркале его взгляд был прикован к отражению Шейна — смутному, потерянному. Илья плотно вписывался в изгибы его тела. Одна рука лежала на пояснице Шейна, направляя и диктуя ритм. Другая медленно проплыла по влажному позвоночнику вверх, запуталась в отросших, пропитанных потом волосах у затылка. Пальцы мягко впились в пряди и потянули голову Шейна на себя, заставив её, склонённую от стыда или наслаждения, подняться. – Смотри… – Припав губами к его уху, выдохнул Илья. Голос был низким и хриплым от напряжения. Их взгляды столкнулись в отражении. Глаза Шейна смотрели сквозь едва прикрытые, дрожащие веки. В них плавали слёзы от переизбытка чувств — смущения и невыносимой откровенности зрелища. Он видел себя: залитые румянцем щёки, приоткрытый в беззвучном стоне рот, влажный блеск глаз. Видел Илью позади: его сжатые от концентрации челюсти, взгляд, пылающий тихим, одержимым восторгом. Видел, как их тела движутся в унисон, сливаясь в одно целое. – Нравится? – Рука Ильи на его пояснице сжалась сильнее, прижимая ближе к себе его таз. – Да... – Шейн едва кивнул, пытаясь не зажмуриться, не спрятаться от этого обнажающего зеркала. – Я схожу с ума от этого вида. – Шёпот утонул в волосах Шейна, по его коже побежали грубые, электрические мурашки, и он сорвался в тихий сдавленный стон. Этот надломленный звук подстегнул Илью, как удар хлыста. Он прижался к Шейну всей тяжестью тела, щекой к его влажной щеке, чувствуя, как та смешивается с собственной влагой на коже. Горячие, широкие ладони Ильи бережно накрыли живот Шейна. Они сгорали, заглядывая в отражение глаз друг друга. В этом мире не существовало силы, способной разорвать их связь. Зеркало было беспристрастным свидетелем, отражающим не просто двух любовников. Оно показывало неоспоримое доказательство — плоть от плоти, боль от боли, восторг от восторга. И пока Илья заставлял его смотреть, Шейн безоговорочно верил ему.