Против правил

Время продолжало свой неспешный путь, но его вечно не хватало. Его было мало на всё: на бесконечные звонки, на выбор мебели, на то, чтобы просто побыть в тишине друг с другом. Звук льющейся из крана воды, звон мокрой посуды, аккуратно расставляемой в сушилку, сквозь который пробивался голос из телефонной трубки. Прохладный, хмурый апрельский день медленно тонул в ранних сумерках. Рука Шейна легла на влажный край раковины, ища опору. — Нет, мам, я передумал, — усталый голос сорвался на тихий выдох. — Я посмотрел обзоры… эта кроватка не подходит. — Пауза, заполненная лишь озадаченным бормотанием на том конце провода. — Закажи ту, вторую, пожалуйста… — Шейн прижал телефон к плечу, закатывая соскользнувшие рукава обратно. — Илья задержится, наверное. Да, я поел. Мам, я помню… Этот разговор уже изрядно вымотал его. У Шейна сложилось стойкое ощущение, что никто вокруг, даже самые близкие не понимал всей серьёзности и важности выбора правильной мебели для малыша. Все словно не замечали его суетливости, проснувшейся в конце шестого месяца беременности. Возможно, было ещё рано, но Шейн хотел подготовить всё заранее. Холландер снова упёрся рукой в край раковины, ища точку равновесия. Лицо его на мгновение исказилось от внутреннего спазма. Маленький бунтарь внутри явно был чем-то недоволен и вымещал это на внутренностях, методично отбивая по ним пятками. Ощущение было странным — щекочущим и раздражающе-неприятным одновременно. — Мама… — вымученно произнёс он, стараясь скрыть в голосе дискомфорт. — Мне надо домыть посуду, я потом напишу. Да, скину ссылку, посмотри сама… я не до конца уверен… Продержавшись ещё несколько секунд вежливости, Шейн наконец положил трубку и тяжело выдохнул, опустив голову. Вторая рука тоже нашла опору на мокром краю. — Эй, — шепотом обратился он к своему животу, скрытому под старым, бесформенным, вылинявшим свитером, некогда принадлежавшим Илье. — Малыш, Папе надо домыть посуду… — в голосе проскользнула дрожь от давящего изнутри беспокойства и усталости. — Видимо, тебе не понравилось утреннее мороженое… Я тебя понял… Говорить с животом, когда он оставался один, уже вошло в привычку. Тихий монолог в пустой, наполненной синеватыми сумерками кухне был его странным утешением. «Ты точно сын Розанова, раз так пинаешься», — мелькнула мысль, и Шейн выдавил сдавленный, одинокий смешок. В этот момент дверь в прихожей тихо щёлкнула. В дом вплыл знакомый шорох, лязг ключей и свежий, влажный запах улицы. Тело Шейна неосознанно отозвалось на этот звук, лёгким, почти физическим расслаблением в плечах. Он почувствовал и усталость Ильи, осязаемую, как тяжёлое пальто, после долгого, утомительного дня. — Привет… — устало улыбнувшись через плечо, тихо сказал Шейн. — Я думал, ты будешь позже. — В его голосе прозвучала та самая, знакомая Илье нота. Это была лёгкая вина за немытую посуду и неприбранную кухню, за то, что он не встретил его у порога. — Привет-привет, — Илья, не обращая внимания на бардак, быстрыми шагами преодолел расстояние до раковины, поправляя часы на руке. Его тело в темном костюме с бабочкой тепло прижалось к спине Шейна, а руки обвили талию, найдя привычное место. — Не смог слушать вторую волну их нудной болтовни. — Розанов мгновенно уловил каменное напряжение в позе Шейна. Он упёрся подбородком в его плечо, скользнув взглядом по горе тарелок. — Оставь. Я переоденусь и сам всё доделаю, — словно прочитав его мысли, тихо сказал Илья, и его дыхание согрело кожу на шее Шейна. Глаза Шейна устало прикрылись, а тело на мгновение полностью обмякло в этом прочном каркасе из рук и груди. Руки Ильи сместились ниже, мягко, но уверенно обхватив живот с двух сторон, как будто принимая ношу. Холландер выдохнул с почти осязаемым облегчением. Этот тёплый, равномерный нажим чудесным образом облегчал внутренний дискомфорт, успокаивая маленького бунтаря внутри. — Шейн?.. — осторожно позвал Илья, чувствуя, как напряжены его плечи, видя эту сквозящую в полумраке усталость, явно не из-за посуды. — Малыш снова донимал весь день? — Он слегка приподнял растянутый свитер и запустил руку под ткань. Шершавая, тёплая ладонь прижалась к обнажённой коже живота. Шейн просто медленно закивал, чувствуя, как под этой ладонью происходит очередной, едва уловимый, но настойчивый толчок, словно это было приветствие или протест. — У меня такое чувство… — выдохнул Шейн, откидывая голову назад, на плечо Ильи, и наконец отпуская спасительный край раковины, — что тебе вообще из дома лучше не выходить. Каждый раз, когда ты уезжаешь, он ведёт себя как сумасшедший… Губы прошептали это почти беззвучно, пока он полностью прижимался спиной к груди Ильи, растворяясь в его тепле. Розанов в ответ тихо хмыкнул, и его улыбка ощутимо коснулась кожи Шейна на виске. — Прямо как ты когда-то, — бархатный шёпот, тёплый и знакомый, коснулся уха Шейна, и тот медленно, нехотя растянулся в улыбке. — У вас это, видимо, генетическое. Они оба тихо выдавили сдавленные, похожие на вздохи смешки. Рука Шейна легла поверх руки Ильи на своём животе, прижимая ладонь ещё плотнее. Кажется, маленький забияка внутри начал успокаиваться, чувствуя это двойное, усталое, но абсолютно спокойное присутствие. — Зато пинается он так же мощно, как ты по льду рассекаешь, — Шейн рассмеялся снова, и Илья подхватил эту тихую волну веселья. — Конечно, пока ты там на льду телишься… Он берёт всё самое лучшее у меня, — какая-то ехидная и безмерно счастливая улыбка не сходила с лица Ильи. Он осторожно, игриво ткнул пальцем в выпирающий бок под свитером. — Розанов, иди в жопу! — сквозь тёплый, срывающийся смех выдавил Шейн, слегка отпихиваясь ягодицами назад, в пах Ильи, в шутливом, добром протесте. — Это приглашение? — второй рукой мягко, но выразительно ущипнув Шейна за ту же ягодицу, с низким, интимным шёпотом прямо в ухо спросил Илья. — Илья! — Холландер фыркнул, снова дёрнув корпусом, чтобы отодвинуть Розанова, но без особого рвения. — Посуду домыть надо. И я уже, между прочим, проголодался, — подвёл он итог, пытаясь звучать серьёзно, но тёплое веселье всё ещё звенело у него в голосе. Илья лишь глубже зарылся носом в его шею, явно не собираясь никуда отпускать. Сумерки за окном сгустились, а на кухне, в круге жёлтого света под лампой, было по-домашнему тесно, уютно и совершенно неважно, сколько там немытой посуды. --- Любимым ночным занятием Холландера стало будить Илью, донимая его вопросами вроде «Будь я червяком, ты бы всё равно меня любил?» или «Какой цвет носков лучше подойдёт для крошечных ножек?». Самыми простыми, впрочем, были просьбы успокоить ребёнка, который никак не давал уснуть, не ощутив на животе тяжёлую, сонную отцовскую ладонь. Сейчас Илья был уже давно и крепко предан сну, тихо посапывая на боку рядом с Шейном. Голова его уткнулась в простыню рядом с бёдрами Холландера, а вытянутая во сне рука покоилась на его ногах. Шейн сидел, прислонившись к изголовью, о чём-то глубоко задумавшись. Его руки были скрещены на животе, пальцы бессознательно переплетались. С его стороны на тумбочке тускло горел маленький ночник, отбрасывающий на потолок дрожащие, тёплые тени. В этом приглушённом, медовом свете он молча смотрел вверх. — Илья? — он тихо позвал, опуская руку между лопаток Розанова и совершая нежное, неуверенное поглаживание. В ответ — лишь сонное бормотание и глубже вздох. Подождав ещё пару секунд, Шейн позвал снова, чуть громче, немного наклонившись к нему. — Илья. — Мм… Что? — по-русски выдохнул тот. Сны Илье, к счастью или к сожалению, снились только на родном языке, поэтому сквозь его тихий храп Шейн частенько ловил обрывки странных, никому не понятных фраз. Голова Ильи медленно оторвалась от подушки, он беспомощно поводил взглядом по сторонам. Веки отчаянно пытались распахнуться, но, проиграв борьбу, он рухнул в подушку, теперь уже лицом к телу Шейна, который с тихим умилением наблюдал за этой борьбой. Шейн даже почувствовал знакомый укол вины. Он снова оторвал его от отдыха. — Илья… — он замялся. Розанов решил, что это очередной сигнал тревоги, и автоматически, полусонно переместил руку с ног Холландера на его живот. Пальцы, ещё тёплые и вялые от сна, начали медленно водить по коже живота. — Тшш-тшш… — прошептал Илья сквозь сон, продолжая гладить. Внутри Шейна всё дрогнуло от нежности. Даже в этом уязвимом состоянии Илья оставался настороже. Но тревога, гнавшая сон, была иного рода. Малыш давно уже утих. Шейн набрался духу. — Илья. Нам нужен ремонт. Он умолк, пристально вглядываясь в сонное лицо, ожидая, поймёт ли тот хоть что-нибудь. — Прям… сейчас?.. — еле слышно выдохнул Илья, остановив движение руки. Губы Холландера невольно растянулись в самой умилительной улыбке на свете. — Нет. В выходные приедут родители. Я сегодня им звонил. Ты же поможешь? — рука Шейна поднялась, чтобы отодвинуть со лба и висков Ильи растрёпанные, спавшие кудри. — Ты так спрашиваешь, будто у меня есть выбор… — устало пробормотал Илья. — А что ремонтируем-то?.. После этого вопроса глаза Шейна засияли, и он обрушил на Илью поток заранее обдуманных планов: — Так. Наша комната кроватку ещё вместит, но всё остальное — нет. Я хочу, чтобы мы переехали в комнату на первом этаже… Рядом с той, где будет детская. Сначала малыш будет с нами, потом — за стенкой. Но я хочу переклеить обои, подумать, как лучше всё обустроить и для нас, и для него… Ему не дали договорить. Голова Ильи снова оторвалась от подушки, и сквозь щелочки прищуренных глаз он посмотрел на Шейна, такого взволнованного, серьёзного и бесконечно беззащитного посреди ночи. — Шейни… — Илья хрипло хмыкнул, не уловив и половины сказанного. — Успокойся, я всё понял… Он приподнялся, лёг поближе и, найдя губами его бедро, оставил там несколько медленных, тёплых поцелуев. Он вдыхал знакомый запах его кожи, смешанный с запахом сна, застоявшимся в спальне. Волна немого облегчения и радости разлилась по телу Шейна. Он тут же улёгся на бок, спиной к Илье, прижимаясь к нему. — Завтра ещё обсудим… Хорошо? — повернувшись через плечо, уже совсем тихо спросил он. Илья кивнул, и его губы коснулись тёплой кожи плеча Шейна. — Холландер, милый… Его рука вернулась на живот Шейна, мягко прижимая его к себе. Холландер с блаженным вздохом прикрыл глаза, чувствуя, как вторая рука Ильи вытягивается рядом с его головой, образуя надёжную, уютную скорлупу. — Давай спать… тебе нужен отдых, — прошептал Илья, и в этом шёпоте сквозь собственную усталость звучала та самая, неизменная забота. Даже сейчас, посреди ночи, разбуженный абсурдными планами, он думал о Шейне в первую очередь. --- — Посмотри, как тебе? — Юна, сидевшая на диване вплотную к Шейну, облокотилась о его плечо и протянула телефон, демонстрируя очередные варианты обустройства детской. Её взгляд был тёплым и внимательным. Она изучала реакцию сына, чьи глаза скользили по каждой детали на яркой картинке из интернета. — Мам… Только, пожалуйста, не хоккейную тему. Я до сих пор помню свою комнату у вас дома… — Шейн снова уткнулся в свой собственный телефон, бессознательно медленно поглаживая рукой живот, где под сердцем мирно посапывал малыш. — Зачем вы только согласились со мной в двенадцать лет так изуродовать комнату... — продолжал он ворчать, листая ленту. Мама немного отклонилась и слегка потрясла ногой, тоже погружённая в изучение детских комнат. — Ты же так умолял, что папа просто не мог отказать, — слегка улыбнувшись, сказала Юна, на мгновение переносясь в те воспоминания, когда он со слезами на глазах выпрашивал обои с принтом из шайб, клюшек и ворот. — Я был молод и глуп, — с доброй, ностальгической усмешкой произнёс Шейн, вспоминая, кажется, то же самое. Из соседней комнаты, где шла ожесточённая битва с обоями, раздался грохот, а затем отборный русский мат: — Блять! — это кричал Розанов, судя по всему, что-то благополучно опрокинув. Юна и Шейн переглянулись. На лице матери было чистое, неподдельное недоумение, она понятия не имела, что означает это громкое слово. Шейн медленно выдохнул, мысленно сокрушаясь: «Лучше бы нанял рабочих…» — Что он только что сказал? — уставившись на Холландера-младшего, с беспокойством спросила мама. — А… Это… он просто так… радуется, — его глаза виновато встретились с материнскими. — Оу, ладно. Надо запомнить, интересное слово, — Юна почему-то пожала плечами, мысленно пытаясь повторить эту странную комбинацию букв. — Нет! Не надо.— нервно выпалил Шейн, при этом глупо улыбаясь. Мамина бровь вопросительно взметнулась вверх, изучая странную эмоцию на его лице. — Господи… — Шейн закрыл глаза, и его руки бессильно упали на диван. — Зачем я это только затеял? — спросил он себя вслух, уже не в силах сдерживать нарастающую панику. — Шейн, если это не даёт тебе покоя, значит, это действительно очень нужно, — поправив ему рукой волосы на лбу, мягко сказала мама и, по старой детской привычке, подула на его лоб прохладным воздухом. Это был их маленький, никому не ведомый ритуал: когда Шейн в детстве «заводился», она дула ему на лоб, шепча, что это «охлаждает пыл». — Я уже сам не понимаю, что мне нужно, мам… Мне кажется, что я выбрал не те обои, и ты заказала не тот ковёр… — Шейн хмыкнул, безуспешно пытаясь устроиться поудобнее на диване, который вдруг стал колючим и неудобным. Юна выдохнула, притянула голову Шейна к своему плечу и прижалась щекой к его макушке. Её рука медленно, ритмично поглаживала его волосы, а он, сдавленно вздохнув, закрыл глаза, стараясь отыскать точку покоя в этом внутреннем хаосе из сомнений и гормонов. — Ты всё выбрал правильно. Всё гармонично и сочетается, — она старалась звучать максимально убедительно, хотя и не врала , просто отлично понимала, что с беременными нужно быть осторожнее в формулировках. — Думаю, твоему сыну очень понравится. Вторая её рука мягко щёлкнула его по носу, заставив распахнуть глаза и встретить её тёплый, полный безоговорочной поддержки материнский взгляд. Шейн почувствовал себя в этот миг самым счастливым человеком на свете. Такая безусловная поддержка и участие родителей был уделом далеко не каждого. И если даже Илья Розанов, человек из своеобразного «стоп-листа» его семьи, смог стать её полноправной частью. На его лице появилась спокойная, почти незаметная, но бездонная улыбка. Поймав её, мама поцеловала его в лоб, и Холландер был готов замурлыкать от умиротворения, но их мирный миг нарушил пыхтящий Илья, замерший в дверном проёме. За его спиной маячила фигура отца Шейна. Кажется, они наконец-то закончили спустя почти целый день мучений, с этими обоями. — Всё! — выдохнул Илья, вытирая руки о старое полотенце. Его дыхание было прерывистым, на лбу блестели капельки пота, но на лице сияла усталая, довольная улыбка. — Иди смотри, прикидывай, где что ставить… Шейн растекся в улыбке, и сердце ёкнуло от вида такого слегка уставшего, но гордого собой Розанова. --- Илья вернулся после тренировки в обычное, вечернее время. Тело приятно ломило от усталости, мышцы слегка «горели» от перенапряжения. Со скрипом стянув кроссовки, он старательно поставил их ровно на коврике у двери, стараясь не вызвать даже тени раздражения у Холландера своим обычным «неряшеством». Но Шейн его не слышал. Он сидел в кресле, поджав одну ногу под себя, полностью поглощённый книгой. Чтение, судя по его позе, давалось ему с трудом: дыхание было сдержанным, почти замершим. — Эй, — тихо и осторожно окликнул его Илья, облокотившись о стену и наблюдая за сидящей в кресле фигурой. Это была самая приятная часть дня — возвращаться домой и видеть Шейна в любом из его состояний: сосредоточенном, уставшем, задумчивом. Холландер прерывисто выдохнул и кивнул, подняв голову. Он попытался выдавить что-то вроде улыбки, но получилось нервно и неуверенно. Илья мгновенно почувствовал это напряжение и, оттолкнувшись от стены, подошёл ближе, присев на подлокотник кресла, в котором сидел Холландер. Его рука легла на плечо Шейна, а сам он слегка прищурился, пытаясь разглядеть, какой же текст мог так сковать его. Страницы были исписаны медицинскими терминами и схемами. Книга явно была о беременности. И о родах. Шейн уже проштудировал горы литературы по уходу и воспитанию. Но до этих, самых пугающих глав, добрался только сейчас. Он долго изучал вопрос урывками, по статьям в сети, но ощущение неотвратимости, видимо, наконец перевесило. Теперь он сидел лицом к лицу со своим главным страхом, запечатанным в переплёт. Помолчав, Илья медленно уткнулся губами в его макушку, а затем прошептал прямо в волосы: — Что читаешь?.. Вопрос был риторическим. Шейн ответил не сразу, лишь дочитав до конца абзаца. Потом он закрыл книгу с глухим стуком и вжался в спинку кресла, будто пытаясь переварить прочитанное. Он нервно облизнул пересохшие губы, уставившись в пустоту перед собой. Палец Ильи осторожно провёл по его запястью, едва касаясь кожи. — Да так… — Шейн хотел что-то добавить, но слова застряли в горле. Стало страшно до тошноты. Илья, будто предчувствуя эту тихую панику, медленно опустился на корточки прямо перед ним, поймав его отстранённый, ушедший в себя взгляд. Он упёрся лбом в его колено и слегка потёрся, будто и сам искал опору в этой тишине. Часть жизни Шейн надеялся, что тема беременности так и останется где-то «у других». Он был почти уверен, что не найдёт на свете человека, с которым захочет этого. Но человек нашёлся. И теперь жизнь диктовала новые правила. Как бы он ни пытался убежать от своей природы, он всегда возвращался к истокам. Он был так создан. Даже его анатомически «правильный» для деторождения таз с ямочками над ягодицами — теми самыми, что сводили Илью с ума неотвратимо говорил о том, кто он. Бежать стало некуда. С каждым днём страх подступал ближе. Это был первобытный, естественный страх. Чем ближе появление потомства, тем сильнее потребность в защите, покое и тепле. Природа предусмотрела всё. Только Шейн был к этому совершенно не готов. — Мне страшно, — выдавил он сквозь долгую, мучительную тишину, высверливая взглядом узор на вазе в другом конце комнаты. Илья медленно поднял голову, ища в своей обычно такой уверенной голове подходящие, не пустые слова. Они никогда не говорили о родах. О самом процессе. Будто не было времени. Будто этот момент был слишком далёким и неосязаемым. Илья, конечно, пролистывал пару статей, но боялся заговорить первым. Видимо, так же, как и Шейн. Возможно, тот из-за гормональной бури просто не был готов услышать это раньше. Илья поднялся перед ним, упёрся руками в свои затекшие колени и наклонил голову набок, ловя взгляд Холландера, в котором уже стояла предательская влага. Затем он выпрямился, протянул руки и помог Шейну подняться с кресла, который словно пытался спрятаться, убежать, но теперь покорно позволял вести себя. Усевшись на диван, Илья устроил Шейна между своих расставленных ног, мягко прижав его спину к своей груди. Холландер сидел, поджав одну ногу, а вторую вытянув на ковёр. Тёплые, уверенные руки Ильи обошли его руки и легли поверх живота, замирая в ожидании. И почти сразу же Илья почувствовал лёгкий толчок изнутри. — Да, это страшно, — глядя куда-то поверх головы Шейна, прошептал Илья и поцеловал его напряжённое плечо. — Но ты же сильный… Он с трудом подбирал слова, спотыкаясь и о собственные, глубоко запрятанные страхи. Его ладонь медленно провела по животу, а губы снова коснулись кожи. — Шейн… Илья изначально знал, что будет с ним. Всегда. На всём этом долгом, сложном пути. Теперь он созрел, чтобы сказать самое главное. Или даже спросить о том, что должен был предложить гораздо раньше. — Хочешь, я буду с тобой? — его голос прозвучал тихо, но невероятно чётко в тишине комнаты. Шейн вздрогнул. Он приподнялся и развернулся к Илье, сев теперь прямо напротив, коленка к коленке. Розанов выглядел непривычно смущённым, почти робким. Холландер разглядывал его, ощущая в груди странную смесь трепета и внезапной, острой заботы — теперь он переживал уже за Илью. — Что?.. Ты… хочешь быть со мной на родах?.. — прошептал Шейн оглушённо, чувствуя, как слёзы снова подступают, жжёт в носу. Илья смутился ещё больше, но, заметив это смятение в его глазах, осторожно взял лицо Шейна в свои ладони. По щеке того уже скатилась одна-единственная, солёная слезинка. Большой палец Ильи мягко стёр её, не отрывая взгляда от влажного следа на коже. — Да, — спокойно, с каким-то внутренним облегчением ответил он. — Почему нет? Ему казалось, это должно быть очевидно. Что Шейн и сам уже так решил. Шейн не то улыбнулся, не то нервно покосился. — Я думал… что буду с мамой… — он издал короткий, истеричный смешок, в котором дрожали и страх, и неверие. Илья медленно помотал головой. — Нет, нет.. — его тёплый палец снова погладил скулу. — Мне будет спокойнее рядом с тобой. Он тепло улыбнулся Шейну, от чего губы Холландера неуверенно улыбнулись, издавая новый смешок. — Я читал, что тебе… тоже должно быть немного легче. Не обещаю быть первоклассным партнёром в таком деле, но кое-что успел изучить… Шейн выдохнул, глубоко, с дрожью, пытаясь остановить новые предательские слёзы. — Илья… — его голос прозвучал хрипло. — Шейн? — Илья убрал руки от его лица и помог ему подвинуться ещё ближе, уперев свои ладони в его колени. Их взгляды встретились, изучали друг друга, будто пытаясь разглядеть новые, взрослые черты за прожитые вместе месяцы. Они точно повзрослели. — И почему… ты достался именно мне? — тихо, с почти болезненной искренностью спросил Шейн. Илья выдохнул, на секунду отвернувшись, чтобы скрыть внезапную волну смущения, накатившую на него. — Не знаю. Скажи спасибо своим веснушкам, — его шёпот был тёплым и очень близким, прямо у лица Шейна. Он заглянул в блестящие, полные слёз и надежды глаза Холландера, слабо улыбнулся и, не в силах больше сдерживаться, накрыл его губы своими. Это был тёплый, невыносимо чувственный поцелуй. Поцелуй-утешение. Поцелуй-дом. Он зажёг на щеках Шейна смущённый румянец и растопил последние льдинки страха где-то глубоко внутри. Если и бояться — то только вместе.