Против правил

«…В Оттаве и её окресностях сегодня переменная облачность, ожидается тёплая погода, от шестнадцати до восемнадцати градусов. Местами возможны небольшие осадки…» — уныло бубнило радио на веранде, заглушаемое весёлой суетой и смехом обитателей дома, готовившихся к чему-то важному. В спальне было тихо, сонно. Сквозь щель между тяжёлыми шторами пробивалась единственная полоска рассеянного утреннего света. Раздался лёгкий шорох. Шейн поворочался под одеялом, издав, невнятный сонный звук. Брови слегка нахмурились, он нехотя перевернулся на спину, всем существом сопротивляясь необходимости вставать. И тут, лёгкий, но отчётливый толчок изнутри. Шейн приоткрыл глаза, озаряя тусклый потолок над головой. Ладонь инстинктивно потянулась туда, где должно было быть тепло знакомого тела, тихое посапывание или хотя бы вмятина на подушке. Но под пальцами оказалась лишь прохладная, гладкая простыня. Шейн приподнялся на локте, сонно оглядывая комнату. Тихо. Пусто. Лёгкая, мгновенная тревога, успела кольнуть его, пока взгляд не упал на край кровати, со стороны Ильи. Там стояла корзина. Пышная корзина, полная нежно-персиковых, полураспустившихся пионов. Шейн моргнул, потер кулаками глаза, словно разгоняя остатки сна. Когда он снова распахнул глаза, цветы никуда не делись. Мягкая, сбитая с толку улыбка тронула его губы. Он снова опустился на подушку, позволив себе момент тихого, растерянного удивления, потирая пальцами переносицу. Сегодня был его день рождения. «Чёрт возьми, где этот русский маньяк умудрился раздобыть пионы в Канаде в это время?» Шейн тихо хмыкнул, улыбка становилась шире. Получить в подарок целую корзину цветов… Это было так странно. И почему-то безумно приятно. Полежав ещё минуту, он наконец сел, потянулся, стараясь размять одеревеневшие после сна мышцы. Повернувшись к цветам, он нежно провёл рукой по округлившемуся животу, где маленький обитатель, будто почуяв движение, тут же потребовал внимания. Сильный, уверенный пинок пришёлся куда-то под самые рёбра. — Ох… — Шейн выдохнул, на мгновение зажмурившись, но на лице его играла улыбка. Он осторожно присел на край кровати рядом с корзиной, матрас мягко прогнулся под его весом. Пальцы коснулись прохладных лепестков. Они пахли сладко, с едва уловимыми травянистыми нотками. И только сейчас он заметил в самой гуще цветов маленький кремовый конверт, аккуратно вложенный так, будто расчёт был именно на этот небольшой момент удивления и поиска. Шейн медленно взял его. Конверт был плотный, приятный на ощупь. На лицевой стороне кто-то небрежно, но старательно вывел шариковой ручкой маленькое, корявое сердечко. Больше ничего. Сердце почему-то забилось чуть чаще. Он вскрыл конверт и вытащил сложенный в несколько раз листок бумаги. Почерк был знакомым: угловатый, нервный, местами буквы съезжали со строки. Илья. Письмо на английском, с парой фраз на русском в самом конце. «Шейн, Сложно писать на чужом языке. Ты знаешь. Сегодня твой день рождения. Я помню, как ты сказал мне, что чувствуешь себя «временным» (так это слово пишется? черт, я проверял) Я до сих пор корю себя за это. Прости, что вёл себя как последний осёл. Мне было страшно признать, что я… уязвим. Хотя, наверное, я стал уязвим ещё тогда, когда впервые увидел эти штуки у тебя на лице — веснушки. В тот момент мне показалось, что это что-то невероятное. Твои азиатские корни и эти пятнышки? Боже, это было (и есть) чертовски сексуально. Иногда я смотрю на тебя и не верю, что ты мой. Что скоро у нас будет маленький крикливый комок. Прости заранее, если он унаследует мою любовь к разбросанным вещам. Мы даже не думали над именем, но, пожалуйста, только не Владимир… Я согласен на что угодно. Ты восхитителен.Спасибо, что ты есть. Спасибо, что иногда терпишь меня и не смотришь, как на полного идиота. Спасибо, что решился на это приключение со мной. В моей жизни было мало смысла, кроме спорта. Честно сказать, спорт кажется, теперь пустым. Возвращаться к НАМ домой — высшая награда, которую я когда-либо получал. Никогда в жизни никому искренне не дарил цветов. Твоя мама поддержала идею с этой корзиной пионов. (Даже не спрашивай, где и как я её достал!) Не старей. Ну или старей, но только вместе со мной. «Я люблю тебя, Шейн Холландер» - тут написано на русском, что я люблю тебя, Шейн Холландер. Илья Розанов ;) (P.S. Не вздумай показывать эту бумажку кому-то!! Сожги лучше или съешь.)» Шейн сидел неподвижно, сжимая в пальцах тёплый листок. Он перечитал его ещё раз. Потом ещё. В горле встал ком. Он опустил голову и прижал бумагу ко лбу, вдыхая запах бумаги и чернил, смешавшийся с ароматом пионов. На лице растянулась глупая улыбка и он выдохнул. Внизу, на веранде, радио закончило прогноз погоды и заиграло какую-то бодрую, незнакомую мелодию. --- Илья стоял на веранде в растянутой толстовке и спортивных шортах, натянув капюшон на голову. По привычке он держал во рту шнурок от худи, слегка покусывая его, пока наблюдал за углями в мангале. Позади него Юна и Дэвид расставляли по столу тарелки, стараясь сделать всё красиво и гармонично, хотя свободного места уже почти не оставалось. — Всё, снимаю, — обернувшись через плечо, Илья бросил взгляд на Дэвида, который возился со стульями. — Мясо готово. Пока шли последние приготовления, телефон в кармане Ильи загудел противной, настойчивой вибрацией. Достав его, он увидел целую лавину сообщений от родного брата. Экрана не хватало, чтобы всё отобразить. «Илюх, может, хватит игнорировать? На Новый год всё хорошо было. И вообще, вчера было 9 мая, отец любил этот праздник и всё такое...» Далее шла целая простыня похожих текстов. Упрёки, попытки достучаться. Илья нервно дёрнул коленом, будто отгоняя назойливую муху. Без лишних раздумий он очистил весь чат и сунул телефон обратно в карман, возвращаясь к столу . Родители Шейна, кивнув ему, уже знали, что именинник, скорее всего, проснулся и скоро выйдет. Шейн между тем, одетый в мягкие домашние штаны и просторную футболку, спустился вниз. Гостиная встретила его гробовой тишиной и странной полутьмой. Все окна были затянуты шторами, даже дверь на веранду плотно закрыта плотной тканью. В доме стало душно и как-то жутковато некомфортно от этой искусственной ночи. Он резко отодвинул край шторы у стеклянной двери и замер. За окном, залитая мягким дневным светом, сияла вся его маленькая семья. Родители что-то оживлённо говорили, а Илья, слушал, меняя выражения лица от сосредоточенного до того счастливо-беззаботного. Весь периметр веранды был увешан воздушными шарами глубокого, спокойного синего цвета. Они были в тон скатерти и чехлам на стульях. Это выглядело одновременно наивно и невероятно трогательно. Илья первым заметил притаившуюся в полумраке фигуру в проёме двери. Его лицо озарилось широкой, предвкушающей улыбкой. Он едва заметно поднял бровь, всем видом вопрошая: «Ну что, выходишь?» Шейн, словно в тумане, сунул босые ноги в свои кроксы и вышел на веранду. Тёплый свежий воздух обнял его, а взгляды троих самых важных людей встретили его с таким восхищённым и трепетным ожиданием, что он почувствовал, как уши наливаются жаром. — Доброе ут… — он сбился, осознав время, — то есть, день, — робко произнёс Шейн, пока все трое, не выдержав, рассмеялись его растерянному виду. Да, теперь он спал крепче и дольше, и в собственный день рождения ухитрился проспать до часу дня. Лёгкое чувство вины шевельнулось внутри. «Почему никто не разбудил?» Хотя, возможно, так и было задумано. — Ну, как тебе? — с надеждой в голосе спросила Юна, наблюдая, как Шейн медленно подходит к пустому стулу рядом с Ильей. — Если честно, я ничего такого не ожидал… — тихо признался Шейн, наконец разглядев не только шары, но и несколько изящных корзин с белыми пионами, расставленных в углах. Это было так не по-мальчишечьи, не так, как в его детстве, но от того и прекраснее. Его живот оказался в непосредственной близости от Ильи, и тёплые пальцы тут же легли на него, быстрые и нежные. Он постучал ими. Шейн повернул голову, глядя на Илью снизу вверх. — С днём рождения, Шейни, — растянувшись в самой солнечной улыбке, произнёс Илья. И Шейн засмущался. По его памяти, они отмечали его день рождения вместе всего пару раз, и те праздники были какими-то скомканными, на бегу. Юна и Дэвид переглянулись, наблюдая за этой немой сценой. Та невероятная, тёплая химия, что витала между их сыном и этим русским парнем, плавила их родительские сердца. Несмотря на все первоначальные предрассудки и страх, они в очередной раз видели, что на Илью можно положиться. Он не был идеальным, но в нём была какая-то надёжная, грубоватая искренность, которая не могла не подкупить. Рука Ильи совершила ещё один мягкий, круговой пасс по округлившемуся животу, будто спрашивая молча: «Ну?» Но Шейн всё ещё смотрел на него зачарованно, не отошедший от шока после утренней записки. — Ну что ты? — с умилением в голосе спросил Илья, наклонив голову набок, и в его глазах играли смешинки. Шейн лишь глупо, по-детски пожал плечами, и наконец опустился на стул рядом, чувствуя как пылают его щёки. — Вы меня совсем засмущали, блин, — сдавленно произнёс Шейн, откидываясь на спинку плетёного кресла и складывая руки на своём круглом, твёрдом животе, будто пытаясь прикрыть самое уязвимое место от этого потока внимания. Илья тут же отреагировал: его ладонь, легла на щёку Шейна, мягко прижала и слегка потрясла, заставив того наконец рассмеяться. — Всё для тебя, наш малыш...Кхм, простите. Большой мальчик. Двадцать пять — это уже не шутки. Шейн фыркнул, и этот смех вырвался легко и звонко. Он шлёпнул Илью по запястью, но беззлобно, скорее для того, чтобы скрыть то, как всё внутри у него таяло от этих простых, дурашливых слов. — Прекрати, — пробурчал он, сквозь тихий смех родителей. Этот день, начавшийся для него почти в обед сюрпризом в полутьме и тишине, уже пахнул свежим воздухом, углём от мангала и сладковатым ароматом пионов. Он обещал быть не просто хорошим. Он обещал быть простым, немного нелепым, уютно-семейным и от этого одним из самых драгоценных в памяти. --- Они просидели на улице до самого позднего вечера, пока майские прохладные сумерки не растворили края предметов в бархатной синеве. Разговоры, перемешанные с поздравлениями и смехом, не иссякали ни на минуту, но все нити, как ни крути, неизбежно сходились к Шейну и Илье. К их новому, грядущему этапу. — Как ты? — тихо спросила Юна, сидевшая рядом с сыном на плетёном стуле. Мягкий, почти янтарный свет от лампы на столе заливал их лица, отбрасывая тёплые тени. Чуть поодаль, прямо на траве у веранды, отец и Илья что-то оживлённо обсуждали, склонившись над экранами телефонов. Взрывы их смеха иногда доносились сюда, приглушённые и радостные. Илья, уже изрядно раслабленный общим настроением и выпитым алкоголем, время от времени отворачивался, чтобы выпустить струйку сигаретного дыма, которая таяла в воздухе. Шейн перевёл взгляд с собственного живота на мать и пожал плечами, машинально поправляя сползший с одного плеча мягкий плед. Ладонь его второй руки покоилась на округлившемся животе. Мама явно спрашивала не о физическом состоянии. В её вопросе, застрявшем где-то между осторожностью и нежностью, было что-то другое. — Всё хорошо, — тихо сказал он, отвечая ей улыбкой. Юна мягко улыбнулась в ответ, её взгляд скользнул вниз, к его рукам. — Я имею в виду… — она запнулась, подбирая слова, будто боялась спугнуть хрупкое равновесие вечера. Седьмой месяц. Двадцать девятая неделя. — Тебе страшно? — выдохнула она наконец. Легкое винное опьянение, растворённое в воздухе праздника, дало ей смелость задать этот вопрос. Шейн замер. Его пальцы непроизвольно сжали ткань свитера на животе. Конечно, он боялся. — Ну… Немного, наверное, — признался он, и в его глазах мелькнула тщательно скрываемая уязвимость. Мама понимающе кивнула, слегка поджав губы. На мгновение она отвернулась к смеющейся паре мужчин, будто ища поддержки у знакомого силуэта мужа. — Илья сказал, что будет со мной, мам, ну когда...— вдруг, пользуясь её минутной отвлечённостью, выпалил Шейн. Юна медленно повернулась к нему, и по её лицу расплылась широкая, сияющая улыбка. — Вау… — прошептала она, и в этом слове были удивление, гордость, лёгкая зависть. — Даже твой папа не был таким отважным… — Она нежно ткнула Шейна пальцем в плечо, засмеявшись, и в уголках её глаз собрались лучистые морщинки. Шейн не удержался и фыркнул в ответ. — Думаю, у вас всё получится, — её голос стал мягким. Рука матери нежно скользнула по его щеке. Для неё он всё ещё был малышом. Сердце сжалось от странной боли, горькой и сладкой одновременно, от мысли, что теперь её мальчик сам станет родителем. — Мам… Я тебя так люблю, — вдруг сказал Шейн и его голос немного дрогнул. Губы Юны задрожали, а глаза мгновенно наполнились влажным блеском. Она провела фалангой пальца по его скуле, проверяя, не начал ли он уже плакать. — Спасибо, что выбрал нас двадцать пять лет назад. И этого Шейн уже не выдержал. Жалобно хмыкнув, он потянулся к ней, запутываясь в пледе, и уткнулся лицом в её знакомое, пахнущее домом плечо. Юна обняла его крепко, как в детстве. Они сидели так, в своём маленьком островке света, пока вокруг звучали голоса и смех, а будущее терпеливо ждало своего часа. --- Все шло тихо своим чередом, но внутри Ильи начал разрастаться страх. И в одну из ночей это смутное беспокойство наконец материализовалось, приняв форму леденящего душу ужаса. Его вырвали из глубин сна. Чья-то рука отчаянно трясла его за плечо, и всё его тело сопротивлялось, цепляясь за последние обрывки небытия. — Илья! — это был почти крик. Шейн толкнул его, и глаза Розанова распахнулись мгновенно, в тусклом свете ночника они казались огромными и пустыми. Он подскочил, упёршись рукой в матрас. Перед ним, опираясь коленями в скомканную простыню, сидел Шейн. Слова, которые тот выдыхал, долетали до Ильи искажёнными, будто он был на дне, а ему кричали сквозь толщу воды. Холландер захлёбывался, его пальцы впивались в плечо Ильи, пытаясь объяснить необъяснимое. — Илья, он не шевелится! — эти слова наконец пробились сквозь вату сна и паники, долетев до сознания. Взгляд Ильи наконец четко сфоткусировался на испуганном, мокром от слёз лице Шейна. Его трясло крупной, неконтролируемой дрожью. — Сколько? Сколько по времени? — хриплый и испуганный голос Ильи сорвался, и этот звук окончательно разогнал остатки сна. — Уже больше шести часов! — выпалил Шейн, и в его голосе звенела та же истеричная нота, будто он всё ещё пытался разбудить его. Тело Ильи сначала пронзил холод, а затем накатила волна такого жара, что по телу тут же выступил липкий пот. Шейн был дотошным, педантичным; он ставил таймер, скрупулёзно отмечая интервалы между сном и активностями малыша. Илья мгновенно сел к нему, схватил его ледяные, дрожащие пальцы в свои тёплые ладони. — Дыши… Вдох-выдох… Вдохни со мной… Иии… выдохни, — повторял он механически, сам не понимая, что ещё делать. Ровное дыхание лишь слегка успокоило Шейна. — Ложись, — скомандовал Илья, и в его голосе не было злобы, только та же сдавленная паника. Холландер послушно опустился на спину, приподняв корпус на локтях. Илья сел сбоку и положил ладонь на твёрдый, круглый живот. Он сосредоточился, вглядываясь в пространство перед собой, пытаясь уловить малейшее движение, дрожь, что угодно. Но под его рукой царила мёртвая, пугающая тишина. Он выдохнул, стараясь не передать Шейну новый виток ужаса. Рука слегка надавила, он аккуратно потряс живот — ничего. Илья скривил губы в нечто, похожее на обнадёживающую улыбку, надеясь разбить маску страха на лице Шейна. В тусклом свете ночника его щёки были мокрыми и покрасневшими. Отодвинувшись, Илья приложил ухо к коже, не зная толком, что надеется услышать. Одной рукой он поддерживал живот снизу, осторожно надавливая. Тишина. Он зажмурился и просто упёрся лбом в боковую поверхность живота, словно силой мысли пытаясь достучаться. — Хей… — прошептал он спустя пару мучительных секунд, положив ладонь под живот и совершая лёгкие толчки. — Просыпайся. Мы с папой здорово напуганы… Шейн закусил губу до боли, наблюдая за этой немой пыткой, в голове его уже проносились самые страшные сюжеты. Илья отпрянул, сделал последнее, безнадёжное круговое поглаживание и поднял глаза на Шейна. Тот лишь бессильно пожал плечами. В эту секунду Илью накрыло. Он почувствовал будто сейчас он разрыдается от беспомощности и ужаса… И в этот миг он увидел, как лицо Шейна изменилось. А затем и сам почувствовал лёгкий, но отчётливый толчок прямо под ладонью. И ещё один. В комнате повисло тихое, совместное «Ох…», выдох облегчения, смешанный со всхлипом. Илья подполз к Шейну, обхватил его лицо руками и прижался лбом к его лбу. Шейн вдруг истерично рассмеялся. — Всё хорошо… — целуя его губы, мокрые от слёз, бормотал Илья, и его голос дрожал. — Всё хорошо... Он просто… очень крепко уснул… — Он отстранился, чтобы видеть глаза Шейна, и снова поцеловал его, поглаживая большим пальцем по щеке. — Чёрт… Я так испугался… — Шейн откинул голову на подушку, закрыв глаза. Илья хотел сказать «я тоже», но слова застряли в горле. Ему хотелось поскорее стереть этот липкий ночной кошмар. Он сполз пониже, прильнув щекой к животу, накрывая его ладонью. — Ты ещё так долго не просыпался… — тихо упрекнул Шейн, его пальцы мягко запутались в кудрях Ильи. — Прости, милый... — прошептал Илья, целуя тёплую кожу. — Господи, — его шёпот растворился на коже Шейна. Губы Ильи зашевелились, оставляя на животе медленные поцелуи. Эти 5 минут, наверное, были самыми долгими и жуткими в его жизни. Он переместился ещё ниже, устроившись между ног Шейна, и медленно провёл носом по выпуклой линии живота. Шейн приподнялся на локтях, чтобы лучше видеть его. — Не пугай нас так больше, — шёпот Ильи был едва слышен, губы касались кожи чуть ниже пупка. — Мы с папой любим тебя и ждём больше всего на свете… — Тёплый, влажный поцелуй лег на это место. Илья поднял глаза, и его взгляд, ещё полный отголосков недавнего ужаса, встретился со взглядом Шейна. Этот взгляд был усталым и безгранично нежным. --- Этот случившийся ночной кошмар не отпускал Илью. Его когда-то крепкий, безмятежный сон стал рваным и тревожным. Он вскакивал от каждого шороха, просыпался в холодном поту и тут же, ещё не отдышавшись, тянул руку к животу Шейна, прислушиваясь, прикасаясь, пока не чувствовал ответный толчок или пока сам Шейн не просыпался от его нервных движений. Почти каждую ночь его настигал один и тот же сон, с каждым разом рассыпавшийся на всё новые, более жуткие фрагменты. Кто-то отчаянно звал его, голоса . Знакомые и чужие — сливались в невыносимый, оглушающий гул. Он закрывал уши руками, и в этом безумии рождалась дикая, животная мысль. Прострелить себе голову, лишь бы прекратить этот шум. А за ним наступала абсолютная, давящая тишина, и из этой пустоты прорезались голоса: мамы, Шейна, его собственного отца. Илья замирал, не зная, куда бежать, и, сделав шаг в любую сторону, проваливался вниз, в трясину, которая медленно, но неумолимо засасывала его, сжимая грудь холодной тяжестью. Илья проснулся с резким всхлипом, в холодном поту, задыхаясь. Он судорожно огляделся. Вокруг была комната Шейна в родительском доме. Детские медали на стене, книги на полке, знакомый запах чистого белья и древесины. Было тихо, лишь его собственное прерывистое дыхание разрывало ночной покой. Он повернулся к Шейну. Тот спал, слегка приоткрыв рот, отчего на подушке под его губами образовалось небольшое тёмное влажное пятно. Уголок губ Ильи дрогнул в слабой улыбке. Он потянулся рукой, осторожно положил ладонь на твёрдый живот. И под кожей, будто в ответ, он почувствовал лёгкий толчок. Илья тяжело выдохнул, потер лицо ладонью и так же осторожно, стараясь не шевелить матрас, поднялся с кровати. Натянул брошенные на стуле домашние шорты, провёл пальцами по взмокшим от пота вискам. Спать больше не хотелось. Вернее, тело боялось снова нырнуть обратно в этот хаос. На кухне он щёлкнул выключателем, зажёг приглушённую подсветку под шкафами. Желтоватый свет выхватил из темноты стол и часть стены. Он открыл холодильник, достал недоеденный йогурт Шейна и сел, бессмысленно уставившись в одну точку на деревянном столе, механически глотая холодную, сладковатую массу. Вкус не ощущался. В кухню бесшумно вошла Юна. Кажется, она тоже не спала и, услышав осторожные, но тяжёлые шаги на лестнице, решила проверить. — Почему не спишь? — тихо спросила она, медленно присаживаясь напротив. Он замер, отложил ложку, отодвинул стаканчик. Скрестил руки на мощной груди, снова уставившись в пустоту. — Не могу уснуть, — ответил он, и голос прозвучал глухо, отстранённо. Нога под столом нервно подрагивала. Это была плохая ложь, и от матери Шейна она не ускользнула. — Илья… — она мягко выдохнула его имя. — С тобой что-то не так. — Она замолчала, сложила руки перед собой, подперла подбородок. — Это после той ночи? — спросила она прямо, наблюдая, как напряглись его скулы. Илья сглотнул и кивнул, не в силах вымолвить слово. — Просто… — на большее не хватило духа. Он замолк, плотно сжав губы. — Просто что? — она мягко настаивала, брови чуть приподнялись. Перед ней сидел не грозный капитан сборной, не самоуверенный Розанов. Сидел потерянный, напуганный мальчишка.Илья надул губы, словно задерживая внутри клубящийся хаос. — Просто я боюсь… — наконец выдавил он, поднимая на неё свой, пронзительный и до боли уязвимый взгляд. Юна положила руки на стол, сцепила пальцы и подвинулась чуть ближе. — Отцовства? Будущего? — осторожно предположила она. Голова Ильи сначала кивнула, а затем замотала из стороны в сторону. Внутри клубился целый рой мелких страхов, но над всеми возвышался один. — Я боюсь за Шейна… — прошептал он, и нога под столом задрожала сильнее. Он принялся кусать внутреннюю сторону щеки, стараясь через физическую боль заглушить другую. — Ох… Почему? Напряжение в Илье достигло предела. Он не знал, можно ли так, просто взять и вывалить свой выстраданный страх на чужие плечи. По кухне раздался громкий, неловкий шмыг. Илья грубо вытер нос тыльной стороной ладони. Брови Юны снова сдвинулись. — Когда я родился… мама очень часто плакала. Слишком часто. Брат говорил, что это я так её изменил, что он начал меня ненавидеть. Я был беспокойным ребёнком… — он на секунду закрыл глаза, перед ним встали не детские воспоминания, а уже взрослые, горькие слова брата, брошенные после того, как мамы не стало. Вернее, после того, как она сама ушла. — Отец… не помогал ей. С нами. Илья пожал плечами, беспомощный жест. Глаза его ярко блестели в полумраке. — Недавно, я стал потихоньку читать статьи о беременности и жизни после рождения. И только сейчас… только сейчас начинаю понимать, что с ней тогда происходило. — Он горько, криво усмехнулся. — Она была самым чудесным человеком. Но её депрессия была сильнее. Её не стало, когда мне было двенадцать. Я не знаю… но Шейн ей бы понравился. — Он резко помотал головой, словно отгоняя наваждение. — Нет, нет… — забормотал он, больше себе, чем ей. — Мне страшно, что Шейну будет невыносимо тяжело. Меня пугает мысль, что он будет несчастен. Со мной. Илья запнулся, пытаясь сдержать предательскую дрожь в голосе, но губы его уже не слушались. — Я боюсь стать таким отстранённым, как мой отец… Нет, он не плохой человек, просто… — Его нога бешено тряслась. Он сломался. Плечи содрогнулись, и он наклонился вперёд, спрятав лицо в ладонях. — Простите… простите… — шёпот вырывался сквозь пальцы, смачивая их горячими слезами. — Я не уверен, что должен вот так… всё это говорить… Он поднял на неё мокрое, искажённое страданием лицо. И в этот момент Юна увидела не хоккеиста, готового к любым ударам и падениям. Она увидела того самого мальчика, оставшегося один на один с жестоким миром, который научился выживать сквозь равнодушие и боль. Он нарастил клыки и броню, чтобы никто не смог дотронуться до его хрупкого внутреннего мира, где до сих пор плакал маленький Илюша, так и не дождавшийся помощи. Она прерывисто выдохнула, чувствуя, как в горле встаёт ком. Медленно, давая ему время отпрянуть, она положила свою руку поверх его огромной, сжатой в кулак, лежащей на столе, и мягко сжала. — Илья, сынок… — её голос дрогнул, пробиваясь сквозь ту же непрошеную влагу в глазах. — Если ты уже сейчас об этом думаешь — этого не случится. Да, послеродовая депрессия может быть. Но ты есть у него. Вы есть друг у друга. — Она смотрела, как он, всё ещё с болью в глазах, впитывает её слова. — И мы с Дэвидом всегда рядом… — Её пальцы осторожно провели по его костяшкам, и он снова всхлипнул, пытаясь улыбнуться, но его надломленная душа уже не могла остановиться. В кухню, шаркая босыми ногами, вплыл сонный Шейн, едва разлепивший глаза. — Мы опять голодные… — проворчал он, ещё не осознавая странную атмосферу, витавшую в воздухе. Мама и Илья переглянулись. Илья слабо улыбнулся ей, в попытке стряхнуть остатки слёз, а она кивнула и, прежде чем убрать руку, ещё раз ободряюще похлопала его по его руке. Холландер-младший подошёл к Илье и, не глядя, притянул его голову к своему животу, уткнувшись носом в его взъерошенные волосы. — Почему не разбудил? — прошептал он в макушку, голос хриплый от сна. Илья в ответ обхватил его за поясницу одной рукой, а вторую положил на тёплый живот, прижимаясь к нему щекой. Шейн выдохнул и, наконец оторвав его голову, принялся сонно теребить его кудри пальцами. Илья тихо шмыгнул носом и, поймав взгляд Юны, оставил мягкий поцелуй на коже живота Шейна. Та смотрела на него с новой, тёплой и горделивой нежностью, а затем перевела взгляд на сына. — Мама, я его так люблю… — протянул Шейн, медленно расплываясь в блаженной, сонной улыбке. Она тихо усмехнулась: — Есть за что. Илья улыбнулся её словам, чувствуя, как что-то тает у него внутри. — Илья, а ты что, мой йогурт доел? — Шейн спросил с какой-то преувеличенной грустью. Илья оторвался от его живота, и они наконец посмотрели друг другу в глаза. Шейн тут же нахмурился, заметив неестественный блеск голубых глаз, подозрительную красноту век. — Прости… — виновато пробормотал Илья. Ладони Шейна мягко обхватили его лицо. В его прикосновении была тревога. Большой палец осторожно провёл по резко очерченной, влажной скуле. Шейн не знал, почему только что плакал Илья. Он обязательно спросит. Позже. Но сейчас эти синие глаза смотрели на него с такой любовью и преданностью, что всё остальное отступило на второй план. Мир, который недавно назад сжимался до размеров ночного кошмара, снова обрёл свои привычные, прочные очертания. Запах йогурта, тепло руки на щеке, сонное бормотание любимого человека. Илья закрыл глаза, пытаясь вдохнуть этот момент. Страх не исчез. Но теперь у него было надёжное убежище, где можно было его пережить.