Против правил

В отремонтированной новой спальне было темновато и немыслимо душно. Конец мая выдался жарким, почти летним. За окном, давно проснувшаяся от долгой, местами дождливой весны, буйствовала природа, заливая всё вокруг густой, сочной зеленью. Из приоткрытого окна дул тёплый освежающий ветерок, донося в комнату звук пения каких-то маленьких птичек. — А-ах… — сдавленно выдохнул Шейн, занимая позицию сверху. Его тело двигалось плавно, почти невесомо, и в этих неторопливых движениях была особая нежность. Капризное, перестроившееся тело теперь отзывалось на любое прикосновение обострённым, острым желанием. Он стал невероятно чувствительным, и эта чувствительность сводила с ума. Илья наблюдал за ним, полулёжа на подушках, удобно подпиравших его спину. Руки лежали на округлившихся боках Шейна, ощущая под ладонями тёплую кожу. Каждое осторожное движение сверху заставляло Илью глубже выдыхать, но не от тяжести, а от непередаваемого чувства полного обладания и трепета одновременно. Розанов, кажется, умел быть нежным только с ним. Даже в самые дикие, «грязные» моменты прошлого, те самые вопросы — «Ты в порядке? Всё хорошо?» — уже тогда были признанием. Глаза Ильи были чуть прикрыты, ресницы вздрагивали, когда сжимающая теплота вокруг его плоти достигала невыносимого, сладкого предела. Он сдерживался из последних сил. Шейн требовал от него так много секса в последнее время, что Илья физически не успевал «перезаряжаться». Он отдавал всё, опустошаясь, и сейчас был на грани. Илья наблюдал. За плавными подъёмами и опаданиями тела Шейна. За сжатыми веками, за приоткрытыми алыми губами, которые казались сейчас ещё пухлее от горячего дыхания. За каплями пота, стекавшими по вискам, блестящими в небольшом полумраке. — Ох, блять… — надломленно, почти стонуще, вырвалось у Ильи. Голос сорвался, не выдержав зрелища этого трясущегося и отдавшегося наслаждению Шейна. Губы Холландера издали тихий, прерывистый стон, и он зажмурился сильнее, чувствуя, как внутри всё напрягается и сладко сжимается. Ему больше не нужна была помощь рук Ильи. Достаточно было одного его присутствия, его взгляда, этого глухого, сдавленного стона. — Ро… зи… — еле шевеля губами, ощущая, как дрожь, зародившаяся где-то в глубине живота, растекается до кончиков пальцев на ногах, выдавил Шейн. Илья уже не мог терпеть. Руки, до этого лежавшие почти лениво, вдруг ожили, пальцы впились в скользкие бёдра Холландера, помогая и усиливая размах. Розанов сходил с ума от одной мысли: он мог довести Шейна до абсолютного, кричащего взрыва, и это могло случиться одновременно с его собственным. Эта мысль была последней каплей. Шейн застонал громче и чётче, когда ритм стал глубже. Его руки упёрлись в твёрдый, напряжённый пресс Ильи, словно цепляясь за него. Розанов зажмурился, немного запрокинув голову назад. Рот его открылся в немом, беззвучном стоне. И в тот же миг он почувствовал, как что-то тёплое капнуло, а затем разлилось горячей волной по его животу. А над ним захныкал Холландер. Чьё тело окончательно обмякло, полностью отдавшись на волю рук Ильи, которые теперь просто держали его, не давая упасть. — Блять, Шейн… — проскрипел Илья, и в его голосе смешались изнеможение, восторг и какая-то больная нежность. Внутри Шейна всё ещё пульсировало, сжималось последними спазмами. Это было немыслимо приятное ощущение, когда в разгар его собственного оргазма его догоняла и поглощала волна Ильи. Комната заполнилась звуками тяжёлого дыхания. Приходя в себя, Шейн медленно открыл глаза. Его взгляд упал на живот Ильи, на отчётливые, белёсые мазки. Без того красные щёки вспыхнули, запылали новым, жгучим пламенем стыда. Холландер никогда не мог нормально реагировать, когда дело касалось измазыванием чего-то или кого-то по имени Илья. Голова Ильи тяжело поднялась с подушки. Сквозь хриплые выдохи пробивалась усталая, блаженная улыбка. Глаза пристально наблюдали за Шейном, который застыл в ступоре перед своим же творением. Не теряя возможности, Илья сел повыше, крепче обхватив Холландера, всё ещё оставаясь с ним одним целым. Шейн растерянно, виновато посмотрел в глаза Ильи. Розанов ответил дерзкой ухмылкой, находя свой, бесстыдный выход из положения. Пальцем он стёр уже вязкую, остывающую жидкость со своего живота, медленно поднёс ко рту и, смотря прямо, не отрываясь от глаз Шейна, преднамеренно облизнул его. — Сладкая… — прошептал он, приближаясь, почти касаясь губами губ Шейна, согревая их своим дыханием. Холландер смущался этому всегда. Он упорно продолжал думать, что это до неприличия постыдно. Мягкие, знающие губы накрыли его в влажном, глубоком поцелуе, отчего он сначала широко распахнул глаза, затем покорно прикрыл. Илья чуть отпрянул, переводя взгляд с его губ на сияющие от смеси стыда и наслаждения глаза. — Шайни… — выдохнул он прямо в губы. — Каждый раз — как в первый, да? — облизнув свои губы, продолжил шептать Илья. — Кажется, мы уже вдоль и поперёк облизали друг друга, а ты всё ещё заливаешься краской… — блуждающий взгляд снова скользнул по губам, затем стремительно поднялся к смущённым глазам Шейна. — Э-э… — беспомощно протянул Шейн, не в силах найти слов. Илья рассмеялся, не дав закончить, и игриво прикусил свою губу, слегка склонив голову. Смех был низким, грудным и таким искренним, что матрас под ними заметно затрясся. Руки Ильи бережно легли на живот Шейна по бокам. — Ты… Блять… Холландер, ты меня с ума сводишь просто… — мучительно сказал Илья за мгновение до того, как растворить в его губах новый, ещё более сладкий поцелуй сквозь собственное мычание. Холландер и вправду сводил его с ума — этим своим детски-наивным взглядом посреди самой что ни на есть взрослой близости. Несмотря на вдруг хлынувшую, неудержимую страсть, он оставался собой. Таким робким. Таким его. --- — Илья… — Шейн, уткнувшись в телефон, вышел из кухни и замер посреди комнаты. Тот, кого позвали, был всецело поглощён игрой на приставке, яростно шлёпая по кнопкам джойстика. Холландер, сам того не замечая, встал прямо перед экраном, полностью перекрыв обзор. Илье не хотелось его отвлекать или делать замечание, поэтому он лишь выгнулся вбок, извиваясь всем телом, чтобы успеть сбить противника. — Илья, — позвал его Шейн во второй раз, и на этот раз голос дошёл. — А-а? — протяжно и рассеянно отозвался Розанов, на мгновение высунув кончик языка, пытаясь поймать ускользающую концентрацию. В гостиной было необычайно ярко и солнечно. В кои-то веки Шейн позволял свету беспрепятственно заливать дом. Видимо, тёплая погода влияла на его настроение и самочувствие куда лучше, чем промозглая сырость. — Шейн? — спустя пару секунд молчаливого ожидания спросил Илья, уже немыслимо напрягаясь от неудобной позы и предсмертных конвульсий своего виртуального персонажа. Шейн поднял голову и огляделся. Осознав, что стоит прямо на линии огня, он отступил в сторону, наблюдая, как корчится на диване Розанов. Губы Холландера растянулись в ленивой, тёплой улыбке, и он снова уткнулся в телефон, пролистывая что-то, наверное, очередную подборку детских товаров. — Я хотел сказать, завтра приедут родители, папа хотел немного облагородить участок, спрашивает, поможешь ли ты? — спокойно произнёс Шейн, невольно погладив ладонью живот, которому шла тридцать первая неделя. — Ёбанный в рот! — выругался Илья по-русски, в сердцах закатив глаза. Он дёрнул кнопку, сворачивая игру, даже не дождавшись конца раунда. Вражеская команда снова настигла и захватила точку быстрее, чем он ожидал. Раздражённо скрестив руки на груди, он откинулся на спинку дивана, уставившись себе под ноги. Спустя несколько мгновений до него дошло, как двусмысленно прозвучали его слова в контексте вопроса Шейна. Как ошпаренный, он перевёл взгляд на Холландера, но тот, кажется, даже ничего не заметил, полностью погружённый в экран. Взгляд Ильи на секунду задержался на животе, который едва скрывался под растянутой футболкой, обнажая узкую полоску кожи у самого низа. Он довольно поджал губы. Этот вид всегда вызывал у него странную смесь умиления и глупого, первобытного удовлетворения. Почему-то ему было приятно осознавать, что там его ребёнок. Но через пару секунд он заметил нечто странное: живот Шейна будто бы дёргался в одном месте, словно ребёнок бил исключительно в одну точку. Брови Ильи нахмурились. — Шейн, что у тебя с животом? — спросил он, и в голосе прокралась лёгкая тревога. Холландер, мыслями витавший где-то далеко, в непонимании поднял на него глаза, огляделся по сторонам и наконец кинул взгляд на свой живот. Губы растянулись в улыбке, а рука сама собой накрыла выпуклость, погладив сверху вниз, чуть приподнимая край футболки. — А… Да, это он просто икает, — буднично ответил Шейн. Глаза Ильи расширились от искреннего изумления. — Он там… икает? — переспросил он, не скрывая удивления. — Ну да. Ты разве ни разу не видел? — улыбнулся Шейн, глядя на его реакцию. Розанов только пожал плечами, не отрывая взгляда от этих ритмичных, странных толчков изнутри. Шейн убрал телефон в карман своих лёгких домашних штанов и медленно подошёл к дивану. Илья уже подготовил для него место. Колено Шейна упёрлось в мягкую обивку между раздвинутых ног Ильи. Мягкая, тёплая ладонь легла на плечо Розанова. Тот поймал его взгляд, улыбнулся в ответ, а затем, бережно приподняв край футболки, скрылся под тканью, обхватив живот с двух сторон широкими ладонями. Шейн прикрыл глаза, продолжая поглаживать плечо Ильи, а по его лицу расплылась блаженная, умиротворённая улыбка. Эти моменты «общения» Ильи с ребёнком всегда были для него до дрожи трогательными. — Привет-привет… — русская речь, приглушённая тканью, пронеслась под футболкой. Илья прижал широкие ладони к тёплой коже. Коснувшись живота губами, он оставил там медленный поцелуй в пространстве между своими руками. — Жду не дождусь встречи с тобой, малыш… — всё так же шёпотом на русском продолжал Илья. Шейн понимал лишь «привет» и «малыш», но от этого его сердце таяло ещё сильнее. По словам Холландера, у них были все шансы вырастить малыша-билингва, поэтому Илья теперь частенько болтал с животом именно по-русски. Он не сомневался, что слова там звучали самые что ни на есть милые и нежные. Ну, или почти. — Знаешь… твой папа бывает иногда таким занудой… — Илья, скрытый тканью, хитро улыбался. — Но мне это даже нравится в нём… — ещё один поцелуй лёг на живот. — Интересно, мой голос для тебя звучит иначе, когда я перехожу на русский? М? — Розанову вдруг стало смешно, видимо, он представил, как они сейчас выглядят со стороны. — Боже, ты такое чудо… Пока ты ещё не совсем понимаешь масштабы нашей любви к тебе. Возможно, я ошибаюсь… — в ладонь Ильи пришёлся чёткий, сильный толчок. Он прикрыл глаза, прижался лбом к животу и тихо хмыкнул. — Понял-понял тебя, — выдохнул он, затем вдыхая знакомый, сладковатый запах кожи, пахнувшей тёплым молоком и мёдом. — Что ты там ему болтаешь? — мягким, тёплым голосом спросил Шейн, чуть сжав пальцами плечо Ильи. Его голова склонилась, наблюдая за движениями под собственной футболкой. Голова Розанова медленно вынырнула из-под ткани, руки бережно поправили складки на животе, возвращая всё на свои места. — Рассказываю о том, какой ты вредный… — загадочно произнёс Илья, закусывая губу, а в уголках его глаз заплясали весёлые искорки. — Илья… — Шейн выдохнул, не в силах сдержать улыбку. — Я не вредный. — Рука Шейна легонько толкнула корпус Ильи в спинку дивана. Тот без сопротивления погрузился в мягкую ткань, но руки тут же потянулись вверх, чтобы принять и усадить Шейна поудобнее на свои бёдра. Розанов смотрел на лицо Шейна снизу вверх, и дрогнувший уголок его губ выдавал нежное умиление. С появлением солнца преображалось не только пространство их дома. Лицо Шейна тоже будто расцветало, подчиняясь той же силе. Заботливые лучи украдкой целовали его кожу, делая россыпь веснушек на переносице и щеках ещё ярче и заметнее. — Ты вредный. И вдобавок — ужасно ревнивый, — медленно, почти медитативно протянул Илья, в то время как его рука сжала округлую ягодицу Холландера. От неожиданного прикосновения и всплеска чувствительности Шейн вздрогнул. — Мне это нравится, — хмыкнул Илья, наблюдая за мгновенной сменой выражений на его лице. — Ты… Ты ещё хуже, — выдохнул Шейн с той же нежной, смущённой улыбкой, тихо посмеиваясь. Его руки легли на плечи Ильи, пальцы впились в обнажённую кожу, ощущая под собой лёгкое напряжение мышц. Ухмылка на лице Розанова стала увереннее. Губы коснулись руки Шейна, оказавшейся рядом с его лицом. Он не отводил взгляда ни на секунду, ловя каждый его жест, каждое изменение в глазах. — И тебе… это не нравится? — глубоким, обволакивающим шёпотом спросил он. Рот Шейна приоткрылся в немом стоне. — Нравится… — это признание сорвалось с его губ тихим выдохом. От этих слов Илья закусил губу, вторая его рука потянула Холландера ещё ближе. — А помнишь, как ты тогда… — голос Ильи дрогнул, потому что воспоминания о той старой нелепой ревности сейчас смешили его до чертиков. — Заткнись… — Шейн прижался к Илье всем телом, затыкая ему рот ладонью. Он сам засмеялся, сгорая от смущения, прекрасно понимая, о чём сейчас может сказать Илья. Тот продолжал что-то бубнить в его руку, но слышен был лишь сдавленный, неразборчивый гул. — Замолчи… — повторил Шейн, с трудом сдерживая новый приступ смеха. Когда попытки донести свою мысль были окончательно заблокированы, Шейн убрал руку, всё ещё ожидая какую-нибудь язвительную пакость, которая должна была пристыдить его. Но Илья молчал. Он просто внимательно смотрел, с ленивым любопытством и той самой хитрой улыбкой, которая сводила с ума. В этой секунде растянувшегося молчания Шейн вдруг вспомнил, с чего всё началось. — Так ты… поможешь? — спросил он, запуская пальцы в мягкие, непослушные волосы Ильи. — М-м… — глаза Розанова блаженно прикрылись, лицо обмякло под его прикосновениями. — С чем…? — тихо, с напускной невинностью протянул он. — С уборкой на улице… — прошептал Шейн, чувствуя, как уже почти утихшее возбуждение снова накатывает нетерпеливой волной. Голова прижалась к виску Ильи, ладонь обхватила щёку. — И мне… Илья довольно ухмыльнулся, прекрасно понимая, о чём просит Шейн, но играть в кошки-мышки сейчас было куда интереснее. — Папе помогу, — чётко и ясно заявил он, затем сделал паузу, ожидая реакции. Он не прогадал: в ответ послышался тот самый возмутительный вздох. — А тебе… Шейн нервно втянул воздух ноздрями. Все эти словесные игры Розанова в его обострённом, чутком состоянии доводили до предела. — Ты можешь просто… выебать меня уже… — выпалил он, оттягивая за кончики несколько прядей на голове Ильи. Тот в ответ лишь потянул рукой край футболки Шейна вверх, обнажая ещё больше кожи, и наблюдал, как по ней пробежали мурашки. — Илья… — имя сорвалось с губ Холландера, звуча как мольба и упрёк одновременно. Розанов продолжал мучить его своим тягучим, неоднозначным молчанием. — Тц… Какие только слова не произносит твой ротик, — вторая рука снова сжала ягодицу, уже не играя. Холландер испустил что-то среднее между стоном и мученическим вздохом, сжимая пальцами угол челюсти Ильи второй рукой. — Ты издеваешься, блять, — проскрежетал он, чувствуя, как сердце отчаянно колотится в груди, вторя нарастающему внутреннему пожару. Илья не ответил. Вместо этого он чуть отстранил Холландера и, не сводя с него пристального взгляда снизу вверх, начал медленно стягивать с него футболку. Когда ткань оказалась сброшена, он, не отрывая глаз, принялся оставлять влажные, горячие поцелуи на его груди. Пальцы в это же время чуть сжали его сосок, заставив Шейн резко зажмуриться и выдохнуть: — Бля-я-ять… Только тогда, наконец, прозвучал долгожданный ответ, выдохнутый прямо в кожу между его рёбер: — Помогу… Солнечный свет, заливая комнату, смешался с их дыханием. В этом золотом зареве уже не было места словам. Они просто продолжали наслаждаться тем беззаботным временем, что у них было. --- Почти середина июня выдалась на редкость жаркой и душной, словно сама природа, забыв о канадской сдержанности, решила устроить внеочередное тропическое лето. Воздух над Оттавой дрожал от зноя, перемежаясь лишь короткими, бодрящими ливнями, которые на час возвращали миру свежесть и запах мокрой земли и асфальта. Природа давно сменила свой аскетичный зимний имидж на буйство красок. Из окон их дома открывался вид, от которого захватывало дух. Бесконечный, многослойный танец всевозможных оттенков зелени: от нежно-салатового молодого клена до глубоких, почти чёрных еловых крон на дальнем берегу озера. Цветущие кусты сирени и жасмина наполняли воздух густым, сладковатым ароматом, в котором вязли мысли и замедлялось время. Где-то в этой гуще лениво прогудело пухлое, полосатое тело шмеля. Шейн поправил оправу тёмных очков на переносице и уложил руку поверх своего округлого живота, скрытого под тонкой хлопковой футболкой. Ладонь ощущала приятное тепло, которое солнце вдавливало в кожу и мышцы. У ребёнка был тихий час после утреннего марафона кульбитов и пинков, изнурявших тело Холландера. Он лежал на шезлонге, который неделю назад с упорством притащил на веранду Илья, заявив, что «солнечные ванны в умеренных дозах полезны для духа». Шейн медленно сжимал и разжимал пальцы на босых ногах, чувствуя, как их окутывает редкая струя прохладного ветерка, сорвавшегося с воды. Сбоку раздалось сдавленное шмыганье носом. Цветочная пыльца, подхваченная ветерком, щекотала ноздри Ильи. Он лежал на соседнем шезлонге в таких же тёмных очках-авиаторах, растворившись в тишине и жаре. — Если я буду умирать в родах, выбери ребёнка, — внезапно разорвав цветущее спокойствие, абсолютно буднично произнёс Шейн, словно комментировал прогноз погоды или список покупок. Розанов замер на секунду, будто не поверив ушам, затем медленно сел, упершись босыми ступнями в нагретые доски веранды. Его тело развернулось к Шейну. Рука сняла очки, и он уставился на Холландера абсолютно безумным, потерянным взглядом, в котором смешалось недоумение и зарождающаяся паника. Шейн же продолжал нежиться под солнцем, будто ничего не случилось. — Чего, блять? — выдохнул Илья, пытаясь разглядеть, что скрыто за чёрными стеклами на его лице. Уголки губ Шейна дрогнули, затем растянулись в улыбке, и он тихо рассмеялся. От смеха живот под белой тканью мелко вздрагивал. — Холландер, ты перегрелся на солнце? — уже с лёгкой, шипящей злобой спросил Розанов, не понимая, как эта леденящая душу фраза может сочетаться со смехом. Но Шейн смеялся искренне, почти беззвучно тряся плечами, и наконец снял очки. Его пальцы легли на живот уже в успокаивающем, поглаживающем жесте. — Ты что вообще несёшь? — повторил Илья, его голос звучал сдавленно, пока он наблюдал, как тот отходит от приступа веселья. Когда Шейн открыл глаза, слегка прищуренные от яркого света, в них всё ещё стояли смешинки. Он взглянул на Илью с той же странной усмешкой. — Я просто… продумываю все возможные варианты развития событий. На всякий случай. Он и правда был отчасти тревожным. Это было в его стиле. В тридцать третью неделю беременности внезапно озвучивать самые мрачные сценарии, чтобы мысленно к ним подготовиться. — Прекрасно. И ты решил выложить это мне за неделю до моего дня рождения? — Илья был явно недоволен, даже слегка обижен. Подобные гипотетические «а что, если» периодически всплывали в их разговорах, но сейчас Шейн перешёл все границы. — Чтобы я потом мучился в кошмарах, вспоминая эту твою фразу? Шейн снова тихо рассмеялся, теперь явно от неловкости, осознавая, как его слова ударили по самому больному. Илья уже не был тем бесшабашным парнем, что мог отмахнуться от всего. Теперь он впитывал каждое слово, каждую интонацию, пропуская через себя. — Прости… — его улыбка стала виноватой. — Я просто… готовлюсь. — Ко всему и сразу? — фыркнул Илья, уже смягчаясь. Он провёл рукой по лицу, смахивая капли пота, выступившие на висках от солнца и волнения. — Ты ходячая пороховая бочка, Холландер, — он упёрся локтем в колено, подпер подбородок и пристально разглядывал лицо этого смутьяна. Но Илья всё понимал. В состоянии Шейна сейчас было слишком много переменных: физический дискомфорт, блуждающие гормоны, страх перед неизвестностью, безудержная активность малыша внутри. На этой спокойной ноте он решил, что пора немного удивить Шейна в ответ. Повернуть разговор в другое русло. — Шейн, — позвал он его тихо. Взгляд Шейна, блуждавший по его телу, мгновенно нашёл его голубые глаза. Рука, гладившая живот, замерла. — Да? — Шейн насторожился, совершенно не представляя, что последует дальше. Илья бесшумно соскользнул со своего шезлонга и опустился на колени на тёплые доски террасы рядом с ним. Пальцы осторожно, но уверенно обвили руку Шейна. Холландер не сопротивлялся, лишь спокойно наблюдал, затаив дыхание. — Когда я буду старым… — начал Илья, и его голос стал тихим, который едва было слышно над шелестом листвы. — Дряхлым стариком… — он сделал паузу, сам не зная, как может выглядеть то далёкое будущее. — Возможно, начну забывать твоё лицо… или комбинацию букв в твоём имени… Шейн едва заметно напрягся. Он прекрасно знал о прямой генетической предрасположенности в семье Розановых. Фигура его отца, медленно угасающего в путанице воспоминаний, была пугающим доказательством. — Ты же не оставишь меня? Не сдашь куда-нибудь? — Илья крепче сжал его руку в своих ладонях и прижался губами к выступающим костяшкам его пальцев. Шейн выдохнул долго и глубоко. Он осознал, насколько далеко вперёд смотрел Илья, раз его собственные грёзы приводили к подобному вопросу. Этот обмен страхами, таким нелепым и таким важным, вдруг сделал их ещё ближе. — Даже если это случится… хотя, — он сделал паузу, глядя прямо в его глаза, — я верю, что нет. Но даже если… я тебя не оставлю. Он медленно высвободил свою руку из рук Ильи, но лишь для того, чтобы обхватить его затылок, пальцы мягко вплетались в волосы. В ответ Илья приник лбом к его губам, и Шейн оставил там медленный, долгий поцелуй, в то время как его взгляд скользнул за его спину, к птицам, кружившим в вышине над сверкающей на солнце гладью воды. — Или… поедем куда-нибудь вместе, — прошептал он, и улыбка снова тронула его губы, ощущая кожу лба Ильи. Тот осторожно отстранился, чтобы видеть его лицо. Голубые глаза, похоже, сканировали каждую мелкую деталь на лице Шейна: веснушки, лёгкие морщинки у глаз от смеха, отблеск солнца в янтарных радужках. В этот миг казалось, что в мире не существует ничего прочнее и невероятнее этого странного, выкованного из противоречий союза. Сжав руку Шейна ещё раз, Илья прошептал едва слышимое «Спасибо», прежде чем его губы вновь нашли губы Шейна в тёплом, медленном поцелуе, растворяющем мысли о мрачном далёком будущем в жаркой реальности сегодняшнего дня. --- День рождения Ильи был не так красиво оформлен внешне, но наполнение праздника было ещё более с вау-эффектом, чем для Шейна. Холландер совершенно не возражал этому, более того, это была его идея с таким дорогим подарком. Круглый обеденный стол стоял в тени раскидистого клена, чьи густые кроны, как зелёные купола, бережно укрывали от палящего солнца гостей и обитателей дома. Воздух, напоенный ароматом влажной земли после утреннего ливня, был уже сух и свеж. От травы и нагретой хвои соседних елей поднимался густой запах свежести. — Илья, кхм… — Дэвид, неспеша прожевав последний кусок стейка, отставил тарелку и поднял бокал с рубиновым бордо. Особенность старшего Холландера заключалась в том, что его привычная, молчаливая мудрость обретала голос лишь под согревающим действием хорошего алкоголя. Тонкое вино растворяло остатки сдержанности, позволяя говорить прямо и от сердца. — Сегодня твой день. Теперь, кажется, и тебе двадцать пять, — он медленно рассмеялся, бросив многозначительный взгляд на Шейна, а затем снова устремив его на Илью, который сидел, слегка склонившись вперёд, улавливая каждое слово. Шейн откинулся на спинку плетёного кресла, сложив руки на животе, и просто наблюдал с тихим предвкушением. — Мы знаем тебя совсем недолго, но… — Глаза Дэвида чуть прищурились, а лицо озарила хитрая, почти мальчишеская улыбка. — Ты почему-то очень нравишься нам с Юной. В тебе есть что-то… необъяснимое. Наверное, это та самая русская душа. Абсолютно несгибаемая, стальная, — он сделал паузу, и голос его смягчился, — но при этом невероятно трепетная внутри. Рука Юны легла поверх его сжатого кулака, лежавшего на столе. Она нервно вдохнула, смотря на Илью с таким безграничным теплом, что у того ёкнуло где-то под сердцем. — Возможно, тебе иногда бывает нелегко здесь, на чужой земле, — продолжил Дэвид, и в его баритоне зазвучали отцовские, фундаментальные ноты. — Но мы очень хотим, чтобы эта страна, этот дом… стали по-настоящему твоими. Шейн смотрел на Илью, и сердце его сжималось от любви и щемящей боли. Он переживал, что у Ильи здесь не было ничего своего, кроме купленного пустого участка земли, взятого наспех, для галочки в документах. Даже машина, на которой тот ездил, была временной, взята в лизинг — не из-за отсутствия денег, а потому что Илья полностью растворился в их общей жизни, в заботах о нём и будущем ребёнке, отложив всё личное «на потом». Такая самоотдача казалась Шейну иногда даже несправедливой. У Ильи должно быть что-то своё. — Ты скоро станешь отцом, главой новой семьи, — голос Дэвида прозвучал торжественно. Рука Юны сжала его пальцы крепче; ей казалось, он говорит с родным сыном, а не с избранником их собственного ребенка. — Это будет самое большое приключение в жизни. И самое ответственное. Дэвид выдохнул, и его улыбка стала мягче, ободряющей. Шейн, чувствуя, как малыш откликается на его голос очередным тычком, улыбнулся в ответ и погладил живот. — Вас скоро станет на одного человека больше, — взгляд Дэвида скользнул по их лицам, сидящим напротив. — И у главы семьи должна быть своя машина. Надёжная. Поэтому мы решили… подарить её тебе. Юна убрала ладонь. Дэвид медленно разжал кулак и вытянул руку над столом. На его широкой ладони лежали ключи. Не просто ключи, а целый брелок с эмблемой, от которого веяло дорогим кожаным салоном и мощью. — Это, конечно, не гоночный болид, — усмехнулся Дэвид, — но она большая, безопасная и очень вместительная. Для коляски, сумок, да и просто… чтобы чувствовать себя защищённым. Глаза Ильи, до этого внимательно слушавшие, вдруг округлились. Всё его взрослое, привыкшее к ударам и жесткости «я» на миг испарилось, обнажив того самого мальчишку, который когда-то только мечтал о таком чуде. Он почувствовал ком в горле. — Я… — сорвалось с его губ, бессвязно и сдавленно, от чего дёрнулся кадык. — Подожди, не перебивай, — с той же тёплой улыбкой произнёс Дэвид, слегка потряхивая брелоком. — Я учёл кое-какие твои предпочтения. Чёрная. С бордово-коричневой кожей внутри. Тонировка. Всё, как полагается. — Он сделал небольшую, но важную паузу, давая информации улечься. — Пока она будет оформлена на меня. Думаю, ты понимаешь, как бы это выглядело, если бы я сразу, с такими суммами… оформил её на тебя. Но она твоя. С днём рождения, сынок. Последнее слово прозвучало тихо, но с такой невероятной теплотой, что влага мгновенно выступила у Ильи на глазах. Его будто накрыло волной, но не от стоимости подарка, а от его смысла. От этого простого слова «сынок». Илью затрясло изнутри, звуки вокруг приглушились, словно он нырнул под воду. Ничего не соображая, он повернулся к Шейну, ища в его глазах подтверждение, ответ на немой вопрос: «Это правда?». Юна, наблюдая за ним, замерла, сжимая салфетку. К её глазам тоже подступили слёзы, но от счастья и облегчения. Шейн, поймав этот потерянный, по-детски уязвимый взгляд, тут же отпрянул от спинки стула. Успокаивающая рука легла на щеку Ильи. — С днём рождения, милый, — тихо прошептал он, прежде чем его губы прикоснулись к губам Ильи в коротком поцелуе. Палец мягко смахнул непрошеную слезу, скатившуюся по скуле. Илья сдался. Он не стал скрывать, как слёзы покатились по его лицу, и даже не попытался их стереть. Он просто выдохнул, и из его груди вырвался сдавленный, счастливый смешок, смешанный с рыданием. — Я… чёрт, — его голос дрожал, нос предательски шмыгнул. — Спасибо… Просто спасибо. — С днём рождения, Илья, — произнесла Юна, и в её голосе прозвучали те самые интонации, какими она поздравляла в детстве самого Шейна. Дэвид отложил бокал и обошёл стол. Илья встал навстречу. Мужчины обнялись. Дэвид похлопал его по спине, крепко и по-отечески, а Илья, согнувшись, чтобы быть ниже, осторожно, но крепко обхватил его плечи. — Спасибо… — снова выдохнул он, и в этом слове была вся его благодарность не только за подарок, но и за это право называться сыном. За столом все переглянулись, и в воздухе повисло общее, счастливое облегчение. Самый важный подарок был сделан. Не металлический, а человеческий. Признание. Машина — мощный, чёрный Range Rover — покорно ждала своего хозяина в просторном гараже Холландеров. Её час должен был пробить совсем скоро. Впереди их ждал ещё один важный этап: переезд к родителям на финишной прямой. Юна взяла с них твёрдое слово, что как только у Шейна наступит 37-я неделя — рубеж доношенности, — они немедленно переберутся к ним. Так будет спокойнее всем, особенно если маленький Холландер-Розанов решит появиться на свет стремительно и неожиданно. Илья эту идею поддержал мгновенно и безоговорочно, даже несмотря на то, что придётся на время потесниться и пройти через новые, непростые этапы жизни с беременным Шейном бок о бок с его родителями. Но теперь у него была своя крепость на колёсах. И своя новая семья. Не та, что достаётся по крови, а та, что выбирается сердцем и доказывается каждым прожитым днём. Это было гораздо важнее.