Против правил

После дня рождения Ильи время потекло плавно и почти незаметно, как песок в огромных часах, отмеряющих последние недели. Всем своим небольшим, но крепким семейством они готовили дом к появлению ребёнка, докупая одежду и всякие побрекушки. Точнее, этим занимался сам Шейн, а родители покорно привозили ему всё это, не смея перечить его рвению. Розанов решил, что июль и август проведёт вне льда и жёсткого графика. Расписание игр позволяло, плюс он и так собирался взять отпуск. Просто решил растянуть его подольше. И вообще было плевать, кто что скажет по поводу его «растяжения ноги», которого, конечно же, не было. Илья был сконцентрирован на подготовке к рождению их сына — целиком и полностью, как и Шейн. — Так… — протяжно выдохнул Шейн, открывая комод, до краёв набитый памперсами. Одна его рука медленно водила по округлившемуся животу, а пальцы другой скользили по мягкой, пористой ткани памперсов, аккуратно сложенных стопками. Он словно проверял их на ощупь, пересчитывал без счёта. Хотя этих запасов хватило бы на полгода, а то и больше. Но он скупил все возможные размеры, какие только попадались на глаза. Шейн боялся прогадать, упустить какую-нибудь мелочь, и упорно, с почти маниакальной тщательностью, пытался быть готовым ко всему. С лёгким усилием, он толкнул ящик комода. Тот бесшумно задвинулся сам, подхваченный плавным движением доводчика. Шейн замер, оглядывая пока ещё пустую, безмятежно ожидающую детскую. Стены, окрашенные в глубокую, успокаивающую синеву, идеально сочетались с мебелью цвета слоновой кости. Уголок его губ дрогнул в слабой улыбке, а ладонь на животе почувствовала отчётливый, сильный удар пяткой. Её очертания уже можно было разглядеть сквозь натянутую кожу. Иногда это даже пугало Илью, когда он видел, как на голом животе Шейна «пляшут» маленькие пяточки и кулачки. Он и представить не мог, как Холландер терпит это постоянное, живое вторжение. Илья наблюдал за ним, прислонившись к дверному косяку. Вечерний, густой, как мёд, солнечный свет проникал в комнату, бросая блики и запуская золотистых солнечных зайчиков по стенам и по фигуре Шейна, застывшей в задумчивой, почти мечтательной позе. — У нас всё готово… — тихо, чтобы не спугнуть эту тишину, произнёс Илья, подходя сзади и обвивая его руками. Ладони легли поверх живота, чуть сдвинув руку Шейна. — Ты просто уже в сотый раз сюда заходишь… — его вздох, тёплый и усталый, раздался где-то у затылка Шейна. — Я должен убедиться, — почти шёпотом ответил Холландер, прижимаясь спиной к его груди и мягко положил ладони на его руки. Илья фыркнул, и его улыбка ощутимо расплылась по щеке Шейна. — Давай по списку. Памперсы — несколько видов. Детская смесь — тоже несколько видов, на всякий случай. Кремы, присыпки, влажные салфетки горой… — щека Ильи прильнула к его щеке, и слова стали тёплым шёпотом прямо в ухо. — Мне продолжать? В ответ Шейн лишь отрицательно помотал головой, чувствуя, как наваливается знакомая, тяжёлая усталость. Тридцать седьмая неделя подкралась незаметно и щедро наградила его новыми «сюрпризами»: отёками, одышкой и постоянной тяжестью. Ребёнок внутри был уже немаленьким, и к вечеру Шейн буквально выдыхался. — А ты не мог бы… подержать живот?.. — медленно, с лёгким стоном выпросил он, прикрывая глаза. — Конечно, — его голос прозвучал низко и так успокаивающе. Руки Ильи скользнули вниз, под основание живота. Он расправил ладони пошире, приняв всю эту тяжесть, словно держал огромный мяч. Одним плавным движением он приподнял живот, и сразу почувствовал, как тело Шейна обмякло, откинувшись на него всей своей расслабленной массой. Губы Холландера издали долгий, дрожащий выдох облегчения. Кажется, стоять стало хоть немного, но легче, как будто с плеч свалилась невидимая гиря. Илья стоял, чувствуя под ладонями твёрдый, тёплый изгиб, и думал о том, какую титаническую, незаметную со стороны работу проделывает организм Шейна. Мягкие губы прикоснулись к влажной от напряжения коже на шее. Холландер, наклонив голову набок под этим прикосновением, слабо улыбнулся. — Спасибо… — в этом одном слове растворилась вся накопленная за день усталость, благодарность за то, что Илья был рядом, что терпеливо сносил все его беременные закидоны, капризы и внезапные слёзы. Розанов смотрел в незашторенное окно, ловя на лице последние тёплые лучи, и наблюдал, как согретые июльским солнцем листья сирени за окном лениво колышутся на ветру. Завтра их ждал переезд в дом родителей, где все силы, всё внимание будут сфокусированы на одном — на встрече с их малышом. Последняя ночь в их личной, ещё пока тихой берлоге. --- В доме родителей абсолютно всё теперь вращалось вокруг Шейна. Каждый его вздох, чуть глубже обычного, каждое мимолётное изменение в выражении лица тут же фиксировалось бдительным семейным радаром. Реакция следовала незамедлительно. Доходило до того, что при малейшем намёке на тренировочные схватки Илья взлетал, как ошпаренный, и нёсся по коридору, громко стуча босыми пятками по деревянному полу. — Мне кажется, он начинает! — выдыхал он, появляясь в дверях гостиной и хватаясь за косяк, его взгляд метался между лицами родителей. Мама первой срывалась с места, следуя за этим живым сигналом тревоги, и обнаруживала в комнате сына, спокойно сидящего с телефоном в руках. — Что такое?.. — он поднимал на неё усталый, но абсолютно спокойный взгляд. — Это просто тренировочные, мам… Шейн позже заливался тихим смешком, наблюдая, как напряжённые плечи Ильи опускаются, а за спиной мамы тот пытается перевести дух. Юна лишь выдыхала, качала головой с улыбкой и хлопала Илью по плечу, прекрасно понимая: будущий отец зачастую боится перед родами куда сильнее, чем тот, кому предстоит проходить через это. Коротать время приходилось в сладкой, немного ленивой скуке. У родителей был небольшой, уютный участок, и хорошо, что хоть соседи были за глухим, недавно поставленным забором, который должен был оградить их от любопытных глаз. Илья и Шейн выходили на улицу по вечерам, когда спадал летний зной. Смотрели фильмы, над диковинными акцентами в которых Илья только хмыкал. Иногда Розанов читал ему детские книжки, спотыкаясь на каждом втором слове. — И мама мед… медве… медвежица… — с натугой выдавил он, вглядываясь в пожелтевшие страницы старой детской книги Шейна. Тот фыркнул, а затем рассмеялся, хватаясь за живот, который от смеха приходил в лёгкое, волнообразное движение. — Бо-оже… — сквозь смех выдохнул он, откидываясь спиной на грудь Илье. Тот держал книгу перед ними обоими, а свободной рукой мягко обвил шею Холландера. Они устроились на широком уличном диване: Шейн сидел, зажатый между согнутых колен Ильи, пока его пятки упирались в край дивана. — Иль… Илья… — Шейн пытался отдышаться, а Илья, заразившись его смехом, уткнулся носом в его висок. — Как ты сказал? — Медвежица… — с мученическим видом повторил Илья и снова фыркнул, отчего его плечи задрожали. Шейн опять звонко залился. — Ну мне тяжело с этими вашими сказками, блин… — пробормотал Илья, и его рука плотнее прижала к себе дёргающегося от смеха Холландера, пытаясь утихомирить. — Эй, — Шейн вывернулся из объятий и отполз, упершись руками в обивку дивана. Он развернулся к Илье, и в его глазах всё ещё танцевали весёлые искорки. — Давай тогда русские сказки читать, но на английском? — предложил он с хитрой улыбкой. Розанов ответил медленной, заинтригованной улыбкой. — Давай, — согласился он, зачарованный этим внезапно озорным Шейном. — Давай я поищу… или ты посмотришь в телефоне. — Шейн достал из кармана шорт свой смартфон, его пальцы привычно заскользили по экрану. — Про Колобка ищи, — вдруг сказал Илья, на секунду перейдя на какой-то русский акцент, и закусил губу, ожидая реакции. Шейн замер, улыбка сползла с его лица, сменившись искренним недоумением. — Что?.. Кол… Чего? — Колобок. Это про круглый хлеб, который ушёл от бабушки и дедушки… Глаза Шейна округлились. Это было что-то за гранью его культурного понимания. — Кого? Про хлеб? — он переспросил с таким чистым, детским удивлением, что Илью снова передёрнуло от смеха. — Поэтому в России хлеб не выкидывают? Убежит, типа?.. Или я не так понял? Илья не выдержал и расхохотался в голос, слушая этот восхитительный, абсолютно сюрреалистичный бред, рождённый в голове у Шейна. — Нет! — сквозь смех, вытирая выступившие на глазах слёзы, прохрипел он. — Какой же ты… — он не договорил, а просто притянул Шейна обратно, плотно обхватив его за живот, и прижался щекой к его виску. — Так красиво сегодня… — вдруг, уже серьёзно, произнёс Илья, засматриваясь на первые, робкие звёзды, проступающие в темнеющем бархате неба. Для Шейна это была резкая смена темы, вопрос о сбежавшем хлебе так и повис в воздухе, но он решил не настаивать. Ему тоже было хорошо в этом безмятежном коконе. Треск цикад создавал монотонный, убаюкивающий фон, изредка его прерывал далёкий, приглушённый лай собаки и едва слышный гул телевизора из открытого окна гостиной. — Угу, — просто выдохнул Шейн, закрыв глаза, полностью отдавшись теплу рук Ильи и этому густому, сладкому покою, что окутал их словно пуховое одеяло. Он даже не успел почувствовать, как очередная, чуть более сильная, волна пробежала по низу его живота, растворившись в общей расслабленности. Скоро им придётся прощаться с этими тихими вечерами, но пока что они были бесценны. --- В один из тех скучных, томно-жарких июльских дней, когда время, казалось, застыло в летнем зное, а скука достигла своего апогея, они решили, что хватит. Нужно заняться чем-то полезным. Например, потренироваться правильно дышать, как полагается Шейну во время предстоящих родов. В теории это звучало ответственно и мудро. На практике эти уроки «дыхания» превратились в чистый, ничем не разбавленный фарс. Шейн устроился прямо на прохладном ковре в гостиной, раздвинув ноги в карикатурно-нелепой позе, и изображал на лице гримасы глубочайших страданий. Илья сидел напротив, подсунув свои ноги под его колени, и держал его ладони в своих. — Вдох… — с пафосом произнёс Илья, солидно закрыв глаза и глубоко, шумно втягивая воздух носом. — Выдох… — продолжил он нараспев, выпуская воздух через сложенные трубочкой губы. Создавалось ощущение, что этим медитативным процессом занимался в комнате только он один. Приоткрыв один глаз, Розанов увидел, что его «страдающий» партнёр сквозь напускную муку отчаянно пытается не засмеяться. Шейн косился на Илью из-под опущенных век, его губы были плотно сжаты, но предательски подрагивали. Вид Ильи с закрытыми глазами, целиком поглощённого ролью духовного наставника в родах, был невыносимо смешным. — Холландер, соберись! — сквозь зубы процедил Илья, сам уже чувствуя, как в уголках его рта начинает дергаться предательская улыбка. Он снова закрыл глаза, но теперь уже чтобы скрыть смех. — У нас же роды идут... Он не выдержал и снова приоткрыл один глаз, чтобы взглянуть. Шейн уже вовсю задыхался, но не от «схваток», а от удерживаемого внутри потока истеричного, давящего смеха. Его щёки надулись, лицо покраснело, а плечи мелко дрожали. — Илья… — выдавил он наконец, захлёбываясь, — всё… хватит… хва-а-атит… Илья, сдавленно фыркнув, отпустил его руки. Шейн тут же рухнул плечом на ближайшую ножку дивана, обхватив живот рукой, и разразился сдавленным, но безудержным смехом, от которого его всё тело содрогалось. Илья опустил голову, тряхнул головой и выдохнул, с облегчением и широкой, глупой улыбкой. Вот если бы всё и вправду было так: весело, глупо, беззаботно и без настоящей боли. Он потянулся и повалился на ковер рядом, глядя в потолок, пока смех Шейна постепенно стихал, переходя в довольные всхлипы. Хорошо бы, чтобы и главное действо в их жизни прошло так же легко, как эта дурацкая репетиция. --- Ближе к сороковой неделе Шейн изменился до неузнаваемости. Тот прежний, терпеливый и сдержанный, куда-то испарился, а на его месте остался раздражительный, вечно недовольный комок нервов. Шейна бесило абсолютно всё. Слишком яркий, режущий глаза свет из окна. Подушка, которая за ночь становилась невыносимо горячей и неудобной. Илья, храпящий в три ноты, хотя раньше этот звук его убаюкивал. Даже еда, которую он сам просил, внезапно казалась безвкусной, пресной или просто «не такой». Низ живота ныл всё чаще и сильнее, тянущая, глухая боль становилась его постоянной спутницей. Шейн уже изнемогал морально: каждый новый приступ заставлял его внутренне замирать — «вот сейчас, это оно!» — но потом всё стихало, оставляя лишь разочарование и ещё большую усталость. Илья пытался утешить, как мог: целовал его горячий, вспотевший лоб, смахивал губами солёные, бессильные слёзы злости и отчаяния, шептал что-то бессвязное и тёплое. Но лекарства от этого мучительного ожидания не было. Однажды Шейн проснулся уже злым. Не просто в плохом настроении, а с чёрной, кипящей яростью, подпитываемой ноющей поясницей, которую, казалось, кто-то намеренно сводил судорогой, и этими чёртовыми тренировочными схватками, которые он уже даже не считал. Холландеру начало казаться, что он так и останется вечно беременным, будет ходить все сорок две недели и даже больше. От этой мысли ему хотелось кричать. — Блять! — вырвалось у него за обеденным столом, где они сидели вчетвером. Он резко отодвинул тарелку, скрестив руки на груди в самом агрессивном жесте. — Я не буду это есть! Мне осточертела эта паста… — он бросил вызов сначала матери, потом отцу, а его взгляд немого обвинения ко всему миру, заставил родителей буквально замереть, с трудом сдерживая собственную тревогу. Илья глубоко, устало вздохнул. Он протянул руку и мягко прикоснулся к пылающей щеке Шейна, слегка повернув его лицо к себе. — Может, поспишь, солнышко? — его палец медленно провёл по горячей коже, пытаясь передать хоть каплю спокойствия. Холландер-младший на секунду обмяк под этим прикосновением, но внутри всё ещё бурлило, как в котле под давлением. — Не хочу! — снова выкрикнул он и отстранился. Неловко, тяжело поднявшись, он обхватил живот обеими руками, будто пытаясь удержать этот тяжёлый, неудобный шар, и медленно, как раненая черепаха, поплёлся из кухни наверх, в их комнату. Долгий, тяжёлый вздох Ильи повис в воздухе следом за ним. За столом воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Взгляды родителей встретились, а потом оба обратились к Илье. — Эм… — начала Юна, пытаясь найти нужные слова. Её материнская интуиция, подкреплённая собственным опытом, подсказывала, что финал близок. Её взгляд, быстрый и понимающий, пробежал от мужа, методично доедающего порцию, который старался сохранить видимость нормальности, к Илье, который сидел, ссутулившись, с пустым взглядом, уставшим не от дел, а от беспомощности. Она тихо прикрыла веки, а затем снова посмотрела на Илью долгим, значимым взглядом, в котором читалось: «Держись. Скоро». Розанов встретил её взгляд, кивнул почти незаметно, а затем отвёл глаза в сторону, к окну. Он скрестил руки на груди в попытке собраться и сконцентрироваться. «Скоро» — могло означать и час, и день, и неделю. Но ясно было одно, они уже очень близко к встрече с сыном. --- Ночью Шейн проснулся в недоумении. Весь предыдущий день он проспал почти целиком, сбегая в сон от изнеможения. Голова гудела. Он медленно, с трудом приподнялся и сел на край кровати, упираясь ладонями в матрас, давая телу и мыслям прийти в себя. Повернувшись к Илье, он обнаружил, что тот спит прямо в шортах и футболке, в нелепой позе, закинув ногу на ногу. Детская книга, которую он, видимо, пытался читать, соскользнула ему на лицо, приглушая тихий храп. Картина была ясна: Шейн ворочался, Илья пытался убаюкать его чтением и отключился сам, разделив участь. Несмотря на ночную дурноту и, казалось, уже притупившееся раздражение, Шейн слабо улыбнулся этой нелепой и трогательной сцене, подсвеченной тусклым светом уличного фонаря, пробивавшимся через окно его комнаты. Осторожно, чтобы не разбудить Илью, он встал. Тот лишь причмокнул губами во сне и захрапел с новой силой. Илья был измотан не меньше его. Их ночные «приключения» с ложными схватками и утешениями не проходили даром. Медленно, будто плывя в густом воздухе, Шейн доплёлся до кухни. Он щёлкнул выключателем, зажигая мягкую подсветку под шкафами, которая выхватила из темноты столешницы и раковину. Даже как следует не протерев глаза, он набрал стакан воды и начал жадно пить, одной рукой придерживая тяжёлый живот. Жажда была такой мучительной, что он глотал с громким, слышным в тишине горловым звуком, затем налил и выпил ещё один стакан прохладной воды. И тут он почувствовал нечто странное. Тёплую, струящуюся влагу на босых ногах, немного прикртых пижамными штанами. В полутьме, продолжая пить, он машинально провёл рукой по животу, думая, что пролил воду. Но, допив и поставив стакан, он нахмурился: низ его футболки был абсолютно сухим. Он попытался заглянуть себе под ноги, но огромный живот преграждал обзор. Сделав шаг назад от раковины, он увидел в тусклом свете: пол был мокрым, а за ним тянулась цепочка влажных следов. Волна сперва обжигающего жара, а следом леденящего до костей холода, накрыла его с головой. Осознание ударило, как обухом. — Маааам! — его голос, сначала сдавленный, сорвался на тревожный, почти детский крик, нарушая гнетущую тишину спящего дома. — Мамааа! — позвал он снова, уже отчётливее, в ужасе вглядываясь в зловещие мокрые пятна на полу. Юна выскочила из спальни, на ходу шлёпая по стене в поисках выключателя. Яркий верхний свет хлопком заполнил кухню, ослепив и выхватив из полумрака фигуру бледного и испуганного Шейна. — Я не… — начал он встревоженно, но слова тут же оборвались, превратившись в резкий, непроизвольный вскрик. Острая, сжимающая боль обрушилась на него, опоясав поясницу и низ живота стальным обручем. Юне хватило доли секунды, чтобы понять. Её сон как рукой сняло. Она стремительно схватила сына за лицо. — Всё хорошо, всё хорошо, дыши, — затараторила она, пытаясь поймать его взгляд, и в её собственном голосе звенела паническая нотка. - Дэвид! Илья наверху резко открыл глаза. Его сон, тревожный и чуткий, разорвался от этого крика. Ему показалось? Нет. Снизу, с кухни, донеслись приглушённые, но отчётливые звуки: сдавленное бормотание и чей-то болезненный стон. Он смахнул книгу с лица и сел, ошарашенно озираясь по сторонам. Пустое место рядом. Хватило пары секунд, чтобы мозг, ещё затуманенный сном, сложил два и два. Он сорвался с кровати. — Шейн! — его голос прозвучал хрипло от спросонья. Он слетел вниз по лестнице, почти не касаясь ступеней, и ворвался на кухню. Шейн, согнувшись, держался за край столешницы, а Юна, бледная, пыталась его удержать и успокоить. — Илья, перехвати его с другой стороны! — её рука метнулась в его сторону, указывая на свободный бок Шейна. — Нам нужно в машину! Сейчас же! Илья закивал, кивая так часто, будто его голова была на пружине. Паника, липкая и холодная, сдавила горло, но где-то в глубине, в самом ядре его существа, включился тот самый «русский режим» — чёткий, почти безэмоциональный, отсекающий всё лишнее. Не было времени на вопросы, на одежду, на нежности. Он не стал церемониться: уверенно обхватил Шейна сзади, взяв на себя часть его веса, и медленно, но решительно направил к выходу. Хорошо хоть, он спал сегодня не в одних трусах. Главным сейчас было добраться. Всё остальное подождёт. --- Оказавшись в больнице, они ловили на себе целый спектр взглядов от персонала: от профессионального равнодушия до едва скрываемого изумления. Конечно, их здесь все знали. Видеть двух самых ярых, самых «горячих» соперников с ледовой арены вместе, в качестве пары, ожидающей первенца, это явно выходило за рамки обычных больничных сценариев. Клиника была частной, мама Шейна позаботилась обо всём, не поскупившись выкупить целый этаж и лояльность персонала в обмен на абсолютное молчание. Никаких лишних вопросов, автографов и, уж тем более, фотографий. Безопасность Шейна и будущего внука была единственным приоритетом. Шёл уже четвёртый мучительный час схваток. Илья, отбросив всю свою природную строптивость, стал тенью Шейна. Он помогал, слушался акушерку, предугадывал каждое движение. Всё это время он был его опорой в прямом и переносном смысле: массировал сведённую судорогой поясницу, нашептывал что-то тёплое и бессвязное, пытаясь пробиться сквозь стену боли. В попытке хоть как-то расслабить его окаменевшее тело, он даже зашёл с ним в душ. Илья стоял сзади, крепко держа его хрупкое, напряжённое до дрожи тело, пока струи тёплой воды стекали по их спинам, ненадолго смывая пот и отчаяние. — Илья… — выдохнул Шейн, и в этом шёпоте слышалось неимоверное страдание. Он стоял на четвереньках у кровати, вцепившись пальцами в белую больничную простыню. Илья сидел напротив на корточках, тоже держась за край матраса, чтобы быть на одном уровне с ним. — Да, малыш? — тут же отозвался он, проводя ладонью по взмокшей, горячей шее Шейна, пытаясь размять зажатые мышцы. — Родители… они ещё здесь?.. — еле шевеля пересохшими, потрескавшимися губами, спросил Шейн, с трудом поднимая к нему лицо. Он выглядел измученным до предела. Кожа, обычно смуглая, была болезненно-бледной, губы бескровными. Взгляд, обычно такой ясный и цепкий, был затуманен болью и усталостью, он то фокусировался на Илье, то уплывал куда-то в небытие. Илья изо всех сил постарался улыбнуться, поджав губы. Видеть Шейна таким было для него особой, душевной пыткой. Он кивнул, стараясь, чтобы жест был уверенным. — Да, тут, в коридоре. — Позови маму… — прошептал Шейн и тут же сжался, застонав сквозь стиснутые зубы от нового, накатывающего вала схватки. Его пальцы побелели, вцепившись в ткань. Илья кивнул ещё раз и осторожно поднялся, отходя к двери, но не спуская с него взгляда. В коридоре Дэвид и Юна стояли у огромного окна, за которым медленно розовел предрассветный августовский небосвод. Тёплая, тяжёлая рука мужа лежала на её плече, слегка сжимая его. Они о чём-то тихо говорили, но скрип открывающейся двери заставил их обернуться. Илья лёгкой, почти бесшумной пробежкой подошёл к ним. Он и сам был бледен, под глазами легли тёмные тени. — Ну, что там?.. — тихо спросила Юна, инстинктивно погладив его по плечу, как будто он тоже был её измученным ребёнком. — Он просит вас зайти… — прошептал Илья, переводя взгляд с понимающего лица Дэвида на встревоженное лицо Юны. Та лишь молча, быстро кивнула и скользнула в палату. — Как он? — спросил Дэвид, положив руки на свои бока. В его обычно спокойных, уверенных глазах читалась глубокая тревога, и каждый приглушённый стон из-за двери заставлял его сердце сжиматься. Илья бессмысленно пожал плечами, уставившись в узор на больничном линолеуме. — Шейн… молодец. Всё идёт как надо, просто… не так быстро, как он ожидал, — ответил он, и в его усталом голосе зазвучала беспомощная грусть. Дэвид тяжело выдохнул, понимающе кивнул и сжал ладонью крепкое, но напряжённое плечо Ильи. Это был жест поддержки, мужское «держись». — Ладно… Иди к нему, — мягко сказал отец. Илья лишь кивнул и так же быстро вернулся в палату. Там Юна уже сидела на краю кровати рядом с сыном, нежно поглаживая его твёрдую, как камень, спину круговыми движениями. — Мама… — выдохнул он почти неслышно. Голова Шейна медленно поднялась, и он издал долгий, мучительный стон. Повернув к ней мокрое от слёз и пота лицо, он смотрел на неё глазами, блестящими от боли и внезапного, острого осознания. — Прости меня… за всё… Слова прозвучали так чётко и ясно среди стонов, что Юна ахнула, широко раскрыв глаза. Шейн не прощался. Просто в этой всепоглощающей агонии к нему пришло жгучее понимание цены, которую платит за новую жизнь не только он, но и она когда-то платила за него. Его охватил стыд за каждую грубость, за каждое пренебрежение её советом в прошлом. Тёплая, нежная рука матери откинула слипшиеся волосы с его пылающего лба. Её сердце разрывалось от этой картины, от звуков боли, вырывающихся из её ребёнка. В памяти всплывали обрывки её собственных, давно стёртых годами воспоминаний. Одно она знала точно: как только малыш сделает первый вдох и запищит, мозг сотрёт эти ужасные часы, окутав тело волной неземной радости и трепета. — Не за что извиняться, Шейни… Всё хорошо, — её голос дрожал от переполнявшей её, бесконечной любви. — Я тебя люблю… Илья осторожно вернулся на своё прежнее место напротив Шейна, стараясь не нарушить эту хрупкую, интимную сцену. Хотя он и знал, что уже давно не чужак в их семье, а её часть. Шейн попытался улыбнуться матери, но новая волна боли стёрла улыбку с его лица. Он зажмурился, сдавленно застонав. — Спасибо, мам… — выдавил он, когда спазм отпустил. — Но… — он запнулся, собираясь с мыслями. — Я не хочу, чтобы вы… сидели и слушали всё это… Поддержка родителей всегда была для него важна, но сейчас, в эпицентре боли и уязвимости, ему остро необходимо было видеть рядом только Илью. Было неловко и даже мучительно от мысли, что они уже несколько часов находятся за дверью, слыша каждый его стон. Юна поняла без слов. Она закивала, её глаза блеснули слезами, и она нежно почесала ему макушку. — Хорошо, сынок. Как скажешь. Мы пока съездим, привезём вам вещей сюда на пару дней, договорились? — она заглянула в его мутные, уставшие глаза, пытаясь вложить в улыбку всё своё спокойствие. Шейн лишь слабо кивнул. И в тот момент, когда она поднялась, чтобы уйти, его голова снова упала на простыню, тело содрогнулось от нового, мощного спазма. Эстафета поддержки теперь полностью перешла к Илье. Тот, встретившись взглядом с уходящей Юной, тихо кивнул. «Я справлюсь». И снова протянул руку, чтобы тёплой ладонью погладить напряжённое плечо Шейна. Самые трудные часы были ещё впереди. --- Холландер лежал на кровати и бесцельно хлопал ресницами, наблюдая, как длинные, пыльные лучи солнца ласкали широкий больничный подоконник. Шёл уже восьмой час этого изматывающего марафона. Илья сидел на стуле напротив, вцепившись в его руку обеими своими — уставшими, с побелевшими от напряжения костяшками пальцев. Он медленно перекатывал чужую, тяжёлую и влажную ладонь из стороны в сторону. — Илья… — хрипло подал голос Шейн, всё ещё уставившись куда-то в пространство за окном. Розанов тут же встрепенулся, его взгляд немедленно нашёл лицо Шейна. — Да?.. — он сделал свой голос настолько мягким, насколько это было возможно через собственную усталость. — Я здесь… первый и последний раз, — прошептал Шейн, и его лицо снова исказила гримаса, когда опоясывающая боль сжала живот стальным обручем. Он стиснул зубы, переждал волну, и продолжил на выдохе, часто и прерывисто дыша: — Клянусь… я готов проиграть тебе в самом конце матча… во время самой ожесточённой игры… Он чуть сильнее сжал пальцы Ильи. — Забей хоть сто шайб за сезон… — Шейн говорил с таким мученическим, но искренним пафосом, что это было и трогательно, и немного нелепо. — И даже если… в мои ворота… Илья не выдержал и выдавил из себя что-то похожее на смешок. Он прижал лоб к этому сплетённому замку из их рук, пряча улыбку. — Ну… ты уже одну пропустил, — тихо сказал он, и улыбка прорвалась сквозь усталость, потому что эта самая «шайба» уже была на подходе. Шейн на секунду отвлёкся от боли, и в его затуманенных глазах мелькнула знакомая, озорная искорка. Слабый, но самый настоящий огонёк его прежнего «Я». — Розанов… Их взгляды встретились. Усталые, но тёплые и полные от безграничного доверия. Сухие губы Ильи нежно коснулись его горячего, влажного от пота лба. Он провёл по нему лёгким, утешающим касанием, а затем отстранился, чтобы потереться кончиком носа о его нос. Это был их старый, немой шифр. — Мы почти справились, — прошептал он ему прямо в губы, медленно и чётко, вкладывая в эти слова всю свою веру, всю свою силу, которые были теперь их общим ресурсом. --- Просидев так ещё пару изматывающих часов, их тихую, полную немого диалога взглядов идуллию вдруг мягко, но уверенно нарушил врач. Он вошёл бесшумно, но его присутствие сразу заполнило пространство. Он был олицетворением спокойствия и позитива, и в каждом его движении, от плавного шага до жеста рукой, сквозила такая непоколебимая уверенность и доброжелательность. — Ну что, как наши дела? — спросил врач, приближаясь, и его голос был низким, бархатистым, созданным для того, чтобы успокаивать. Илья лишь молча кивнул, а Шейн с трудом приоткрыл глаза. Он уже давно лежал на спине, сдавшийся тяжести собственного тела и процесса. Врач расцвёл в широкой, одобрительной улыбке, наблюдая за этими двумя могучими, а сейчас совершенно измотанными спортсменами. — Вижу, прогресс есть, — заключил он, и это прозвучало не как формальность, а как констатация факта. Шейн хмыкнул, и на его потном, бледном лице на мгновение расплылась кривая, слабая улыбка. Слова врача звучали для него почти нелепо. «Неплохо» в этом аду? — Смотрите, совсем скоро начнётся самая ответственная часть. Сами роды, — он сделал небольшую, значимую паузу, переводя взгляд с Ильи на Шейна и обратно. — Сейчас вам, Шейн, нужно набраться сил. Максимально, насколько это в ваших силах. А вам, Илья, — собраться. Ваша помощь станет для него основой всего процесса. — Как тут… расслабиться?.. — риторически, сквозь стиснутые зубы выдавил Шейн, корчась от новой, долгой схватки, впиваясь пальцами в руку Ильи так, что тому стало больно. Врач — доктор, которого, кажется, звали Харпер — выдохнул, и в его выдохе слышалась не усталость, а сочувствие и готовность помочь. Он мягко улыбнулся, на мгновение прикрыв глаза, будто сосредотачиваясь. — Я вам сейчас помогу. Он не стал суетиться. Движения были обдуманными. Сначала он подошёл к окну и опустил верхнюю створку, чтобы убрать резкий дневной свет, пробивавшийся в комнату. — Так… — произнёс он скорее для себя, командным, но тихим тоном. Затем подошёл к стене. Щелчок — и над кроватью Шейна загорелся тёплый, янтарный свет, не бьющий в глаза. Ещё щелчок и в разных углах палаты пространство озарилось мягкими, рассеянными островками света. — И вот так… — его пальцы нашли главный выключатель. Противный, люминесцентный больничный свет погас, погрузив палату в полумрак. Теперь это было не медицинское помещение, а какое-то интимное, сонное пространство, где царили тепло, глубокие тени и тишина, нарушаемая лишь дыханием. Илья и Шейн переглянулись в этом новом, неожиданном свете. В их глазах читалось одно и то же: они представляли себе всё совсем не так. Здесь не было места панике и металлическому блеску инструментов. Только покой и сосредоточенность. — Хах… — доктор Харпер тихо рассмеялся, наблюдая за их реакцией. — Это одна из моих любимых методик. Правило трёх «Т». — Он поднял ладонь, и по мере произнесения слов его пальцы мягко сгибались. — Тепло. Темнота. Тишина. В такой атмосфере гораздо проще достичь глубокого расслабления и сконцентрироваться на дыхании и работе тела. — Он сделал небольшую паузу, и в его глазах мелькнуло что-то личное. — Я сам рожал по этой методике. Это было лучшее событие в моей жизни. Шейн слабо улыбнулся, глядя на Илью. Ему, измученному до предела, такая обстановка пришлась по душе. Это уже казалось не борьбой, а работой. Тяжёлой, но осмысленной. Илья ответил ему той же усталой, но тёплой улыбкой. Мысль о том, что этот уверенный в себе доктор тоже когда-то проходил через это, странным образом ободряла. Врач снова приблизился к ним, встав около них. — Где-то через час-полтора мы начнём самую главную работу, — сказал он уже без улыбки, но с той же непоколебимой уверенностью. Слова звучали, как план действий. Шейн невольно напрягся, его пальцы снова впились в простыню. Несмотря на выжженный болью мозг, где-то глубоко всё ещё сидел страх неизвестности. — Шейн, — голос Харпера стал ещё тише, но оттого ещё более весомым. — Не нужно так напрягаться сейчас. Вашему малышу сейчас непросто, как и вам. Поверьте мне, с вашими спортивными данными, вашей выносливостью, мы справимся очень быстро. Вам нужно просто довериться процессу. Слова, произнесённые таким мягким, обволакивающим тоном, действовали лучше любого лекарства. Тело Шейна, против его воли, начало отпускать лишнее напряжение. Илья, не отрываясь, гладил его потную руку, сам впитывая каждое слово этого удивительного, лучезарного человека. — Но мне нужна будет ваша совместная работа, — продолжил доктор, снова переводя взгляд между ними, проверяя контакт. — Вам двоим нужно откинуть все былые… хоккейные амбиции, — он чуть улыбнулся, — Сегодня вы — одна команда. Я ваш капитан на этом этапе. А вы — ключевые игроки. И от вашей сыгранности зависит всё. Илья расплылся в такой широкой, непроизвольной улыбке, что у него странно дрогнуло в груди от трепета и волнительного ожидания. Все их жаркие споры, ледовые битвы, взаимные выпады, всё это в конечном итоге привело в эту тёплую темноту, где они были одной командой с общей целью. — Шейн, ваша задача — расслабляться между потугами и дышать строго по моей команде во время них, — глаза Харпера зафиксировались на Холландере. — Илья, ваша задача — дышать вместе с ним и помогать. Словами. Прикосновениями. Взглядом. Мне нужно, чтобы вы сегодня были одним целым. Одним организмом. Понятно? Он скрестил руки перед собой, в замке, это был жест собранности и завершённости инструктажа. Его лицо, освещённое снизу тёплым светом, выражало полную готовность, поддержку и ту самую тихую, нерушимую уверенность. --- В мягком, приглушённом свете палаты царил свой ритм: тяжёлое прерывистое дыхание, сдавленные стоны, твёрдые, но спокойные команды и тихий шёпот поддержки. — Шейн, тужимся! Давай, тужимся! — голос доктора Харпера, приглушённый маской, звучал громко и чётко. Шейн сжимал мышцы всего тела, отдаваясь этой всепоглощающей силе. Рука впивалась в ладонь Ильи с такой силой, что кости хрустели, но той боли Илья просто не замечал. Его свободная рука мягко, придерживала затылок Шейна, пальцы в моменты короткой передышки нежно разглаживали взмокшие, липкие пряди волос. Губы Ильи, шептали: «Умница… Ты справляешься идеально… Давай, Шайни, давай, малыш..». Голос Ильи был каким-то якорем в бушующем море боли. Шейн кивал, захлёбываясь воздухом, цепляясь за этот шёпот, как за единственную нить, связывающую его с реальностью. Розанов внешне был спокоен. Ледяное, собранное спокойствие человека, который знает, что всё идёт по плану. Шейн почти не кричал. На крик не было сил, вся его энергия, вся воля были сконцентрированы в одной мысли: помочь малышу выйти на свет. — Отдыхаем… — выдохнул Харпер, и его рука мягко, ободряюще легла на голень Шейна. — Ждём следующей волны. Хорошо, очень хорошо. Илья дрожащими, но тёплыми пальцами отодвинул волосы со лба Шейна. Взгляды встретились в полумраке. В глазах Ильи стояла такая бездонная нежность и гордость, что губы непроизвольно задрожали. Он не смог сдержаться, наклонился и быстрым, горячим поцелуем коснулся солёного уголка его рта. — Ты такой молодец… — Шейн, вообще умничка, всё как по учебнику! — радостно констатировал доктор, и в его глазах сверкнул одобрительный огонёк. Но передышки были короткими. Капитан их маленькой команды, не давал расслабляться. — Глубокий вдох… Шейн, постарайся, не кричать, вся сила — вниз… — его голос был твёрдой опорой, дирижирующей этим невероятным оркестром из боли и усилия. И когда новая волна достигла своего немыслимого пика, Шейн застонал долго и низко, сквозь стиснутые до боли зубы, и его тело изогнулось в немом, предельном напряжении. — Почти… почти… — вёл его Харпер. И вдруг его голос сорвался на радостный, торжествующий возглас: — Он сейчас будет! Эти слова подействовали на Шейна, как электрический разряд. Он напрягся в последний, решающий раз, отдав в долгом, разрывающем стоне всю свою боль, весь страх, всю накопленную за девять месяцев жизни тяжесть. Доктор Харпер, склонившись, тихо, так, что слышно было только им двоим, произнёс: — Добро пожаловать, маленький чемпион… Следующая секунда растянулась в вечность. Тишина, а за ней громкий, пронзительный крик, ворвавшийся в мир. Сухие губы Шейна разомкнулись в беззвучном вздохе, и всё его тело медленно, тёплой волной потекло в долгожданное расслабление. Илья замер, всё ещё сжимая его руку, его взгляд был прикован к рукам врача, которые с невероятной бережностью поднимали крошечное, покрытое первородной смазкой тельце. Малыш в его руках возмущённо закричал снова, оповещая всех в этом помещении о своём прибытии. Реальность с грохотом обрушилась обратно на Илью и Шейна, наполнившись не болью, а этим прекрасным звуком на свете. Глаза Ильи мгновенно наполнились влагой, по щекам сами собой покатились горячие, солёные капли. Тот, кого он ждал всю жизнь, даже не зная об этом, теперь был здесь. Шейн устало прикрыл глаза, и по его лицу, измученному и прекрасному, поплыла медленная, блаженная, победоносная улыбка. Всё, что он читал, было правдой. Адская боль растворялась, не оставляя следа, уступая место чему-то такому огромному и светлому, что это даже не умещалось в груди. Розанов закусил губу, чтобы не зарыдать, и прижался лбом к его мокрому, горячему лбу, передавая без слов всю вселенную своих чувств. — Я люблю тебя, — выдохнул он по-русски, горячий, сломанный шёпот, полный слёз и обожания. Шейн медленно открыл глаза. Он увидел мокрое от слёз лицо Ильи, смотрящее прямо на него. Его собственные губы дрогнули в ответной, сияющей улыбке. На фоне их тишины маленький, громкий бунтарь продолжал кричать и кряхтеть. — Я тебя тоже люблю, — прошептал Шейн тоже по-русски, еле шевеля губами, и медленно, как во сне, перевёл взгляд на медсестру, которая словно драгоценность, несла завернутый в тёплую пелёнку кричащий комочек. Малыша мягко положили ему на грудь. Шейн инстинктивно, с внезапной, трепетной осторожностью подхватил его крошечную спинку своей большой ладонью. Сердце замерло. Перед ним лежал сморщенный, розовый, живой человечек. На его маленькой голове были тёмные, влажные волосики. Илья, глядя на это, понял, что на груди у Холландера, лежал маленький Шейн в самой дорогой и хрупкой миниатюре. Он не пытался больше сдерживаться. Тихие, счастливые рыдания потрясли его плечи. Тёплая, дрожащая рука легла поверх руки Шейна, и они оба, затаив дыхание, смотрели на маленькое лицо, которое уже перестало кривиться и теперь в недоумении хлопало тёмными, мокрыми ресничками, будто пытаясь разглядеть источники тех голосов, что так долго звучали вокруг него, пока он был в животе. Шейн тихо фыркнул, слабым, но абсолютно счастливым смешком, и обратился к Илье, голос его был хриплым, но лёгким: — Если он выглядит, как я… то скандальный характер, точно твой. Илья смахнул ладонью слёзы со щеки, шмыгнул носом и выдавил сквозь улыбку: — Пусть… Он… он самый прекрасный… — его голос срывался на каждом слове. Он повернул голову, чтобы видеть и Шейна, чьи глаза сияли такой безмерной благодарностью. — Спасибо тебе… — это было больше, чем слово из уст Шейна. Это была благодарность. За всё. За прошлое. За эту минуту. За будущее, которое теперь лежало на его груди. Мир сжался, затих и улёгся здесь. В тёплом, дышащем комочке на груди Шейна, в его влажной ладони, намертво сцепленной с ладонью Ильи, в их общих, смешанных с солью слёз. Они отыграли свой главный матч на пределе сил. И теперь держали в руках единственный трофей, перед которым меркли все остальные награды мира.