Против правил

Дверь палаты закрылась за спиной Ильи с тихим щелчком, оставив по ту сторону тишину, нарушаемую лишь тёплым дыханием Шейна и кряхтением рождённого пару часов назад малыша. В общей суматошной радости, сквозь слёзы и смех, Розанов, конечно же, успел отправить родителям Холландера смайлик и короткое «Всё ок. Он с нами». Теперь, когда самое страшное осталось позади, новоявленным бабушке и дедушке оставалось только дождаться, когда их позовут, чтобы впервые увидеть того, кого они сами так долго ждали. Лицо Илья всё ещё было мокрым от едких и солёных слёз. Волна шока, облегчения и неземной радости накрыла его с такой силой, что справляться с этим потоком чувств было почти невозможно. Кажется, он выплакал за последний час больше, чем за всю предыдущую жизнь, и даже больше, чем сам Шейн, уставший и погружённый в счастливое забытье. Откинув голову к холодной стене коридора, он сделал глубокий, срывающийся вдох. Ноги сами понесли его к огромному окну в конце этажа, за которым бушевал жаркий, слепящий августовский день. Малыш Холландер-Розанов соизволил явиться на свет второго августа. Илья чувствовал, как колени подкашиваются от слабости и переизбытка эмоций, но нужно было собраться. Надо было позвонить Юне. В теории это казалось простым действием. Нажать кнопку, сказать слова. На практике его горло сжималось в тисках. Нащупав в кармане телефон, он упёрся свободной ладонью в прохладный подоконник. Сердце на секунду замерло в ожидании, пока в трубке раздавались короткие, мерные гудки. Вид за окном — ярко-зелёные деревья, безмятежное небо — казался сейчас каким-то абсолютно нереальным, слишком мирным и спокойным. Словно он был декорацией к только что пережитому урагану счастья. — Илья? — раздался голос Юны, и Розанов вздрогнул, будто его коснулись. Слышать её знакомый, радостно-взволнованный голос было и невыразимо приятно, и почему-то бесконечно больно. В этот миг ему показалось, что на другом конце провода говорит его собственная мама. — Под… поднимайтесь… — выдавил он, шмыгнув носом и грубо стёр ладонью очередную предательски горячую слезу на щеке. В трубке послышался облегчённый, счастливый вздох. Он был каким-то общим, объединяющим. Илья не видел их, но по этому звуку сразу понял: они выходят из машины. — Мы сейчас будем! — прозвучал ответ, разбивая тишину его переживаний. В голове Юны поселилась целая вселенная мыслей. Тревога за Шейна. Он был на первом месте. Странная, щемящая забота об Илье. Он почему-то шёл следом, будто привязанный невидимой нитью. Материнское сердце редко ошибается. Илья ведь тоже ребёнок. Ему, такому сильному и взрослому сейчас, отчаянно нужны были те же простые слова — «молодец», «поздравляю», что и Шейну. Но у Ильи, кроме этой хрупкой семьи Холландеров, не было больше никого. И в этом осознании была отдельная грусть, которую Илья, скорее всего, носил в себе всегда, по её мнению. Он кивнул в пустоту, не в силах выговорить больше ни слова, и, оборвав звонок, прижал лоб к прохладному стеклу. Подождав так ещё несколько мгновений, он обернулся, услышав быстрые, знакомые шаги в конце коридора. Тело само оттолкнулось от подоконника и пошло навстречу. Мама Шейна, ещё не доходя пары шагов, со вздохом облегчения бросилась в объятия к Илье. Он поймал её, и его руки с какой-то почти боязливой осторожностью прижали её к себе. Она казалась такой миниатюрной и хрупкой в его объятиях. В голове Ильи болезненно вспыхнула ассоциация. Так же могла бы обнять его его собственная мама. Будь она здесь. — Поздравляю с рождением сына… — прошептала Юна, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в лицо. Её тёплый взгляд внимательно изучал эти голубые, ставшие ещё ярче от слёз, глаза. Ладонь Юны осторожно смахнула непослушные, влажные от пота кудри с его лба. От этого простого, материнского жеста в груди у Ильи снова что-то остро защемило, заставив дыхание споткнуться. — Ты молодец… — добавила она тихо, погладив его по плечу. Эти слова накрыли его волной такой благодарности, что слёзы снова предательски подступили к горлу. Он боролся с ними, сжимая челюсти. — Спасибо… — выдохнул он наконец, стараясь растянуть губы в улыбку, которая получилась больше похожей на гримасу человека, изо всех сил старающегося не развалиться на части от этой нежданной нежности, направленной прямо в него. В этот момент с другой стороны на его плечо легла тяжёлая, тёплая ладонь Дэвида. Отец слегка сжал его. — Мы гордимся тобой, Илья, — произнёс Дэвид своим низким, спокойным голосом, встречая его блестящие от влаги глаза. — Спасибо, что был рядом с Шейном. Илья снова кивнул, не в силах выговорить больше ни слова. Он опустил взгляд, сосредоточившись на своих кроссовках. Кажется, он сгорал от смущения. Шейн лежал на кровати, держа на своих руках тёплый, затихший комочек, который уже готовился ко сну, сигнализируя о своей усталости беззвучным зевком. Лицо Шейна расплылось в самой умилительной гримасе. Наблюдать за малышом было настолько необычно и странно, что он всё ещё не мог поверить в реальность происходящего. Он и представить себе не мог, какое чудо у них получилось вместе с Ильей. Холландер осторожно подсунул палец к крошечной, сморщенной ручке, и та тут же инстинктивно сжала его в цепком хвате. Шейн расплылся в улыбке, чуть закусив губу, чтобы не разрыдаться от переполняющих его чувств. Кажется, теперь он был готов любоваться часами этим маленьким существом. Когда дверь тихо открылась, он поднял голову. Улыбка на его лице стала ещё шире. В палату, которая уже не была такой темной, зашли родители, а за ними зашёл Илья. Он стоял чуть поодаль, наблюдая из-за их плеч усталым, но мягким взглядом, в котором читалась и гордость, и облегчение, и бесконечная любовь к Шейну и к этому крошечному свёртку на его руках. Юна подошла первой. Она мягко нагнулась, чтобы поцеловать Шейна в макушку, её рука потрепала его волосы на затылке, а щека на секунду прижалась к его виску. Дэвид подошёл следом, остановившись рядом, положив ладонь на плечо жены. — Привееет… — как можно тише пропела Юна, обращаясь уже к малышу. Внутри неё бушевало море эмоций, но сейчас всё затмевало одно желание — как можно лучше разглядеть этого нового члена семьи. — Ох, Боже мой… Какой он хорошенький… — прошептала она тихо. — Хочешь подержать, мам?.. — спросил Шейн, не отрывая взгляда от малыша. — Мне просто не терпится… Давай его сюда скорее, — её руки, привыкшие к нежности, бережно приняли ребёнка, завёрнутого в мягкую голубую пелёнку. Она отошла на шаг, прижимая внука к груди, вглядываясь в каждую черточку этого розового личика. Дэвид встал рядом, обняв жену за плечо, и тоже засматривался на ребёнка, и на его обычно мудром лице играла растерянная улыбка. — Господи Иисусе… Да он вылитый наш Шейн… — с лёгким смешком произнёс Дэвид, пока его внук медленно хлопал глазами, смотря в никуда расфокусированным детским взглядом. Юна издавала какие-то бессвязные, умильные звуки, чуть покачивая малыша. Затем Дэвид перевёл взгляд на Илью, стоящего напротив них. — Илья, а ты-то где был? — произнёс он с доброй, подковырной усмешкой. Илья, всё это время стоявший в стороне, выдохнул, и на его губах появилась знакомая озорная улыбка. Он прекрасно понял, о чём речь. Руки Ильи были засунуты в карманы шорт, и он слегка покачивался на носках, как мальчишка. — Ну, я ещё отыграюсь... Потом… — улыбаясь и издав короткий смешок, ответил он, переводя взгляд с Дэвида на Шейна. Эффект был мгновенным. Лицо Шейна исказилось. На нём отразилось чистейшее недоумение, смешанное с паникой: «Ты что, с ума сошёл, блять? Розанов, ты тронулся?» Глаза Холландера расширились, пытаясь прочитать по лицу Ильи хоть каплю шутки, но тот лишь невозмутимо улыбался. Он выглядел абсолютно серьёзным и уверенным в своём «плане». Родители слегка смутились. Юна обернулась к сыну, встретив его безмолвный, отчаянный взгляд. Шейн отрицательно покачал головой. В его взгляде читалось: «Он точно сумасшедший». Дэвид же, напротив, улыбнулся ещё шире, тоже повернувшись к Шейну, и в его глазах мелькнул искрящийся огонёк одобрения. Он-то почувствовал в этой реплике неудержимое желание Ильи завести когда-то ещё одного ребёнка. — Как назовёте?.. — взяв в свою руку крошечную ручку внука, задала вопрос Юна. Дэвид стоял рядом, и его огромный, грубоватый палец с неожиданной бережностью осторожно провёл по малюсеньким, идеальным фалангам на ручке малыша, лежавшей в ладони жены. Илья в ответ подмигнул Шейну, который всё ещё пребывал в лёгком ступоре от его предыдущих «безумных» слов о возможном втором ребёнке. — Мы так и не определились… — как-то робко признался Илья, переводя взгляд на мальчика в надёжных руках бабушки и дедушки. — Пусть выбирает Шейн. Шейн немного смутился, вспоминая их долгие, прерывающиеся смехом разговоры на эту тему. Каждый раз диалог заканчивался одной и той же фразой Холландера: «Мне надо его увидеть...» — Я пока думаю… — произнёс он, и его губы мечтательно скривились в трубочку. Когда Шейн посмотрел на Илью, в его глазах вспыхнул не вопрос, а знакомый, чуть озорной азарт. Он уже знал. Просто хотел немного помучить, сохранить интригу и растянуть этот сладкий момент. Розанов, поймав этот взгляд, чуть улыбнулся ему одним уголком губ, молчаливым, понимающим «сгораю от нетерпения». Между ними пронеслась целая беседа без слов. --- Комната была залита мягким светом угасающего дня. Солнце за окном медленно, нехотя сползало за горизонт, окрашивая стены в тёплые персиковые тона. Это уже было другое помещение, не то стерильное и пустое, в котором Шейн провёл самые трудные часы. Эта комната, маленькая и уютная, была рассчитана для первых, самых важных дней пребывания вместе: малыша и родителей. Илья сидел на стуле у окна, держа на своих больших руках маленький, тёплый свёрток. Он внимательно, с каким-то почти научным интересом, разглядывал личико сына. Малыш спал, безмятежно посапывая, полностью отдавшись сну в надёжных руках. Розанов то расплывался в беззвучной, глуповатой улыбке, то вдруг замирал, становясь невероятно нежным и серьёзным, когда крошечные губы издавали едва слышный сонный вздох или чмоканье. На кровати напротив них лежал Шейн, подперев голову согнутой в локте рукой. Он молчал, наблюдая за этой картиной: могучий, уставший Илья и хрупкое, спящее чудо на его ладонях. Но внутри него копилось что-то важное, что-то, что просилось наружу уже несколько часов. Шейн не выдержал тишины. — Саша, — спокойно, почти небрежно произнёс он, ожидая, когда Илья, оглушённый своей влюблённостью, оторвёт взгляд от малыша. Но Розанов, казалось, даже не услышал. Он что-то беззвучно шептал губами, ведя тихий диалог со спящим сыном. — Мм?.. — наконец тихо промычал Илья, думая, что ему просто почудилось. — Я говорю — Саша. Александр. Александр Розанов, — чётко, разделяя слова, повторил Шейн, старательно выговаривая имя по-русски и терпеливо ожидая, когда взгляд Ильи наконец встретится с его. Илья застыл. Внутри него, будто от удара, разошлась странная, нарастающая волна, похожая на смесь изумления и даже неловкости. Он медленно, стараясь не потревожить сына, развернулся на стуле лицом к Шейну. — Что..? — выдохнул он. Илью поразило не только выбранное имя, но и озвученная фамилия. «Розанов» Его собственная, обыденная фамилия в устах Шейна теперь зазвучала по-другому. Наконец-то. Это была та самая, долгожданная реакция, которую Шейн хотел увидеть всё это время. Холландер медленно расплылся в улыбке, не нарушая своим голосом пространство нахлынувших на Илью чувств. — То есть… ты хочешь вписать в его свидетельство о рождении… мою фамилию? — Илья почему-то перевёл взгляд на малыша, как бы ища у него подтверждения, а затем снова уставился на Шейна. Тот закусил губу и кивнул. — Это же… может быть опасно? Вдруг кто-то… — Илье было до боли приятно осознавать этот факт, но разум тут же начал перебирать возможные риски. Их мир всё ещё не был идеальным. — Кто-то узнает? — тепло, без тени страха переспросил Шейн, удобнее устраивая голову на ладони. — Я сомневаюсь в этом, Илья. Мы не разводимся, не выходим замуж официально, не обременены судами… Никто просто так не полезет в эти бумаги. И даже если… — он сделал паузу, — Ты знаешь мою маму. Все документы будут оформлены так, что отцовство не станет публичным фактом. Никакие органы не имеют права его разглашать. Он помолчал, давая Илье впитать его уверенность. — Илья… — голос Шейна стал тише, но твёрже. — Я хочу, чтобы у него было русское имя. И твоя фамилия. — Шейн чуть улыбнулся. — Он и так, наверное, будет моей копией. Ну, внешне, — Он фыркнул, на секунду прикрыв глаза. Почему-то ему казалось, что Саше достались только его черты, а всё остальное уже взято у Ильи. — Но я хочу, чтобы всё остальное было твоё. Илья немного поморщился, чувствуя, как предательски щиплет в носу, а глаза снова наполняются влагой. Он моргнул. — Шейн… Боже… Я… — он запнулся, смотря на него, беспомощно хлопая ресницами, чтобы сдержать подступающие слёзы. Илью охватило чувство глубочайшего, почти неподъёмного признания и принадлежности. Шейн лишь медленно, понимающе кивнул, прикрыв глаза. Ему не нужны были громкие слова. — Я знаю, — его шёпот был ясным и чистым, заглушая тихие звуки комнаты и шум машин за окном. — Я тоже тебя люблю. Этот день, такой длинный и насыщенный, казался Илье теперь каким-то очень хорошим сном. --- Все те дни, что они провели в больнице, Илья жадно впитывал каждое слово, каждый жест умелой медсестры. Он запоминал, как правильно поддерживать головку, какой температуры должна быть вода, как пеленать, чтобы было уютно, но не туго. Розанов тренировался с тем же сосредоточенным упорством, с каким отрабатывал сложнейшие элементы на льду. В его голове, среди множества новых, тёплых и пугающих чувств к сыну, жила и одна яркая, горящая алым пламенем мысль: «Я не буду, как мой отец. Я должен быть лучше». Это был холодный внутренний стержень, вокруг которого теперь выстраивалось всё его отцовство. Шейн разглядывал его. Это внимательное, сосредоточенное до складки между бровей лицо, эти огромные, неуклюжие на первый взгляд, но уже такие уверенные в своей нежности руки. Возможно, и ему следовало бы слушать инструкции, но этот зачарованный взгляд Ильи просто не давал покоя. В Илье было что-то новое. Розанов точно повзрослел. Незаметно, в эти несколько суток, словно сбросил последние остатки юношеской неособранности, той самой легкомысленной «неосознанности», которая когда-то так бесила Шейна. И глядя на эту картину — Илью, склонившегося над их сыном, — Шейн почему-то вспоминал тот самый день. Ту первую, странную, полную скрытого напряжения встречу, холодную арену, скрип коньков, скомканное рукопожатие. Если бы тогда кто-нибудь шепнул ему, что через много лет они будут стоять вот так, плечом к плечу рядом с их сыном… Он бы прожил всю свою жизнь до этого момента заново, не моргнув глазом, только чтобы быстрее добраться до этой точки. До этого «здесь и сейчас». --- Первые несколько недель жизни с ребёнком дома Илья буквально не отлипал от малыша, не оставляя Шейну практически никаких шансов. Холландер даже начал испытывать лёгкую, абсурдную ревность. Он ревновал ребёнка к Илье, который целиком и полностью поглотился заботами о новорождённом. Но это глупое чувство быстро испарялось под напором холодной реальности: отпуск Ильи не был бесконечным. Скоро начнутся изматывающие тренировки, матчи, перелёты… Шейну самому ужасно не хотелось этого момента, но по-другому они пока не могли. Поэтому пусть Илья наслаждается сейчас, впитывает каждую секунду. Ведь очень скоро вся основная забота и рутина ляжет на плечи Шейна. Однажды вечером, проходя мимо их спальни, Шейн хотел было зайти, но замер на пороге, прижавшись плечом к дверному косяку. Он старался стать невидимым, раствориться в тени, чтобы не спугнуть картину, открывшуюся его взору. У кровати, стоя на коленях, находился Илья. Он только что искупал и переодел сына, хотя его собственная футболка всё ещё была мокрой. Маленький Саша, чистый и розовый, лежал на простыне, размахивая ручками. Розанов, с сосредоточенным видом учёного, изучающего редкий феномен, поочерёдно целовал каждую крошечную, идеальную ручку и каждый пальчик, не отрывая взгляда от ничего не понимающего, но безмерно довольного лица малыша. Его губы шептали что-то слащавое на русском: «Ты мой маленький… Какой же ты сладкий, а? Да, вот так, умница». Затем Илья медленно склонился и легонько прижался носом к круглому, мягкому животику малыша, скрытому под голубым боди. Он сделал глубокий, шумный вдох, и из его груди вырвался протяжный, мучительный стон абсолютного удовольствия. Он сделал так ещё несколько раз. Младенец пах особым ароматом — чистотой, тёплым молоком, детской присыпкой и чем-то неуловимо родным и сладким. На днях за завтраком Илья, держа сына на руках, с полным ртом заявил, что ему срочно нужны духи с запахом «этого тёплого булочного комка». Шейн в ответ лишь глупо заулыбался, прикрывая лицо рукой. После «обнюхивания» он осторожно приник губами к щеке ребёнка, оставляя на нежной коже целую россыпь поцелуев. Кажется, малышу это безумно нравилось. Саша начал издавать довольные, кряхтящие «угукающие» звуки и энергичнее забарабанил ручками по воздуху. Шейн, стоявший в дверях, тихо хмыкнул, и на его губах появилась сдержанная, тёплая улыбка. Он закрыл глаза на секунду, словно пытаясь запечатлеть этот образ внутри век. Видеть такого Илью — огромного, сильного и в то же время невероятно нежного — было чем-то за гранью. Это была самая неожиданная версия человека, которого он любил. --- — Наконец-то… Папа дал тебя поддержать… — сквозь счастливую усмешку прошептал Шейн, медленно покачивая сына на руках. — Он тебе говорил, что я вредный? Как видишь, всё совсем иначе… — в ответ на этот шёпот спящий Саша во сне беззвучно пошевелил губками, и на его личике расплылось едва заметное, ангельское подобие улыбки. Улыбка в ответ расцвела и на лице Шейна. Руки бережно подняли ребёнка ещё ближе. Он осторожно прикоснулся губами к тёплому детскому лбу, а затем мягко прижал этот маленький лобик к своему, закрыв глаза, делясь тишиной и теплом. Из кухни, пахнущей чем-то вкусным, бесшумно выплыл Илья. Он замер, наблюдая за этими двумя. Розанов осторожно подошёл к Шейну, застывшему посреди гостиной вокруг приглушённого света тусклых ламп. Холландер, почувствовав его приближение, едва заметно напрягся, опасаясь, что Илья сейчас снова, с какой-нибудь шуткой, начнёт «отвоёвывать» малыша. Но этого не последовало. Илья просто встал напротив и стал смотреть на сына тем же заворожённым взглядом. — Почему ты выбрал такое имя для него?.. — вдруг, нарушая тишину, произнёс Илья, переводя взгляд с сына на очарованные глаза Шейна. Холландер мельком взглянул на него и слегка пожал плечами, всё так же продолжая мерное, убаюкивающее покачивание. — Не знаю… Я много читал в последние месяцы… ну, знаешь, русскую литературу, историю… — тихо начал он, глядя в тёмную макушку сына. — Это имя… оно часто встречалось. — Он смущённо выдохнул, как будто признаваясь в чём-то слишком личном. — И оно… подошло. Как только я его увидел, я понял — это он. Губы Ильи чуть дрогнули от тихого трепета. Это была не просто приятная новость. Шейн не взял имя наугад. Он искал, вчитывался, примерял, искал самое достойное для их сына, чтобы потом сопоставить с живым чудом. Немного шершавые ладони Ильи осторожно легли на щёки Холландера. Медленным движением он приподнял его лицо, заставив встретиться взглядом, и изучал каждую, такую родную и любимую деталь: тёмные ресницы, веснушки, лучики морщинок у глаз от улыбки. Шейн смотрел на него с вопросительным, но мягким взглядом. Илья не стал ничего говорить. Слова были бы лишними и слишком грубыми для этой тонкой материи счастья. Вместо этого его губы мягко легли на губы Шейна в тихом поцелуе. Пальцы Ильи медленно провели по его скуле, задевая край уха. Когда он отстранился, его руки не отпустили Шейна, а мягко опустились на его предплечья, чуть сжимая их и образуя вместе с его руками надёжный, защитный круг вокруг их спящего мальчика. Илья закрыл глаза, глубоко и медленно вдохнув, стараясь уловить и впитать в себя каждую молекулу этого воздуха, пропитанного запахом детской кожи, домашнего уюта, Шейна и этого нового маленького человечка. — Я понял, почему не Владимир… — с лёгким смешком произнёс Шейн, и в его голосе блеснула знакомая Илье искорка, которая зажигалась, когда он ловил какую-то скрытую иронию в русской культуре. Илья, не отпуская его из своего защитного круга, потерся лбом о его лоб. Губы его невольно поджались, стараясь сдержать тихий, радостный смешок, который просился наружу. Холландер в очередной раз умудрялся удивлять его. --- Отпуск Ильи неумолимо растянулся до середины сентября. Он изо всех сил цеплялся за дом, оттягивая возвращение. Больше всего его пугала не предсезонная жара на льду, а мысль, что Шейн теперь останется один. Начиналось настоящее испытание на прочность для Холландера, и косвенно для них обоих. Первый тренировочный день начался скверно. Пока Илья ехал на базу, ему казалось, что за эти месяцы он разучился всему: правильно держать клюшку, чувствовать лёд, дышать знакомым воздухом арены. Каждая мышца помнила иное напряжение — от укачивания ребенка, от ночных бдений. В раздевалке было шумно и тесно от народа. Илья на мгновение застыл на пороге, и ему показалось, что десятки глаз уже видят его насквозь. Глупость. Он поймал себя на паранойе и привычной маской безразличия двинулся к своему шкафчику в центре раздевалки. Разговоры вокруг на секунду стихли, парни делали вид, что не замечают его. Пока сзади не раздался нарочитый покашливающий кряк. — Розанов, а ты чё, за два месяца родить успел? — сорвался чей-то голос, и кто-то тут же сдавленно фыркнул. Илья напрягся, замер над молнией спортивной сумки. Мысль, всегда острая на язык, сейчас предательски пустовала. В голове была только белая тревога. — Что за хуйню ты несешь? — он поднял взгляд на говорившего. Тот, едва сдерживал ухмылку. — Бля, да от тебя пахнет молоком и этой… детской присыпкой, — кто-то в уголке снова загоготал. Илья стиснул челюсть. В его сознании не было даже мысли об этом. Он упустил момент того, что его одежда, кожа уже давно пропитались новыми запахами — детской смесью, шампунем для малыше и того особого, сладковато-пряного аромата, что оставался на коже после Шейна. Спасало лишь то, что никто здесь не знал, как пахнет настоящий Шейн Холландер. Его спина выпрямилась, ладони уперлись в бока, отчего плечи визуально стали шире. — Или ты присыпку для нежности используешь? — уже на весь зал бросил Марки, обводя взглядом парней, ищущих поддержки. Тихий смешок покатился волной. Илья почувствовал, как кровь приливает к вискам. Он медленно осмотрел присутствующих. Под его тяжёлым, ледяным взглядом некоторые смолкли и отвели глаза. Но Марки было не остановить. Он перевёл взгляд на Хейдена, который сидел неподалёку, уткнувшись в телефон, тот уже смотрел на него в ответ. Голова Габриэля едва заметно кивнула в сторону Розанова. Пайк, многодетный отец в жизни и крепкий защитник на льду, с понимающим видом отложил телефон. Он медленно подошёл к Илье и, не скрывая любопытства, наклонился, буквально втягивая воздух носом. Для Пайка этот запах был более чем знаком. Семейный человек, он в два счёта вычислял того, у кого в доме появился новорождённый. Их взгляды скрестились. Пайк прищурился, в его глазах мелькнуло не столько злорадство, сколько неприличное любопытство. -Розанов.. - прошептал Хейден с глупой улыбкой, осматривая Илью с ног до головы. Илья закипел. Он чувствовал себя, каким-то прокажённым, под изучающим взглядом Хейдена. Прежде чем он осознал, рука сама рванулась вперёд. Он грубо схватил Хейдена за затылок, вцепившись пальцами в короткие волосы, и с силой дёрнул на себя, заставив того скривиться. — Сделаешь так снова — я оторву тебе нос. Понял? — прошипел Илья сквозь стиснутые зубы, слегка сотрясая его. Лицо Розанова пылало от ярости и того леденящего страха, что поднимался из глубины. Страха быть раскрытым, хотя по реакции Хейдена и так всё было понятно для всех. У Ильи точно был ребёнок. Пайк, поперхнувшись, кивнул. Илья отшвырнул его с такой силой, что тот едва удержался на ногах, потирая затылок. Илья обвёл раздевалку последним взглядом. Улыбки с лиц слетели. Несмотря на то что команда Шейна не состояла из слабаков, лезть в драку с Розановым — своим же капитаном, источником их побед и денег, было равносильно самоубийству. «Не кусай руку, которая тебя кормит» После тренировки Илья мчался домой, словно в тумане. Страх, липкий и рациональный, сжимал горло. «Конечно, всё очевидно. Любой, у кого есть дети, поймёт. Главное, чтобы никто не начал копать…» Пальцы нервно постукивали по рулю. И тут новая, острая мысль вонзилась в сознание, заставив его на секунду даже отпустить руль на прямой трассе. Машина. Машина, на которой он ездит, была оформлена на отца Шейна. Ещё одна ниточка, ведущая прямо к Холландеру. Ещё одна потенциальная зацепка для тех, кто захочет сложить пазл. Он резко сглотнул, чувствуя, как стены их тщательно выстроенного секрета начинают колебаться с самого неожиданного фланга — от запаха детской присыпки на его одежде. --- — Тшш… Тшш… — Шейн методично, почти машинально качал ребёнка на руках. Последние несколько дней Саша засыпал с огромным трудом, а сегодня плач не прекращался уже несколько часов подряд. Малыш рыдал, не реагируя ни на укачивания, ни на тихий голос. Холландер провёл с ним на руках целый день, потому что вне этого тёплого, знакомого пространства плач перерастал в истошный, животный вопль. — Скоро приедет папа, мы что-нибудь придумаем, да? — бормотал Шейн как можно спокойнее, хотя внутри всё сжималось в тугой, болезненный клубок. Ему было невыносимо плохо. Ребёнок рос, открывал мир, и с каждым новым навыком приходила новая волна беспокойства. Этот плач не просто действовал на нервы. Он вселял глухую, тошную тревогу, шепчущую: «Ты не справляешься. Ты не понимаешь его». Илья устало зашёл в дом, его сознание ещё было загружено дневными тренировочными баталиями и ситуацией в раздевалке. Но едва дверь закрылась, его мир мгновенно переформатировался. Сознание начисто отсекло всё лишнее, переключившись на протяжный, душераздирающий плач, доносившийся из их спальни. Он скинул кроссовки, одним движением вымыл руки и почти бесшумно двинулся по коридору. — Шейн…? — мягко позвал он, замирая в дверях. Холландер перевёл на него взгляд — усталый, измученный, почти пустой. Он продолжал механически качать малыша. — Я не могу его уложить… Белый шум, пеленание... Я всё перепробовал. Не понимаю… — его тихий голос звучал не просто уставше, а обречённо, как у человека, потерпевшего поражение. Розанов внутренне встряхнулся. Беспокойство Шейна и этот разрывающий сердце плач теперь были единственной реальностью. — Давай кое-что попробуем. Я видел в интернете… — быстро, но уверенно проговорил Илья, стараясь вложить в голос всю возможную спокойную силу. Он сделал над собой усилие и улыбнулся, чтобы хоть немного ободрить Шейна. Шейн лишь наблюдал, не веря уже ни в какие уловки. Илья почему-то достал телефон, зачем-то подключился к колонке. Это вызвало полное недоумение. И вот заиграла… какая-то абсолютно незнакомая, странная песня. Шейн смог разобрать лишь самое начало на английском: «I Got Love», а дальше понеслась стремительная, ритмичная, абсолютно непонятная ему русская речь. — Давай-ка Сашу… — с той же спокойной, ободряющей улыбкой на выдохе произнёс Илья, глядя прямо в глаза Шейну. Холландер, почти не веря, бережно передал ему плачущий, мокрый от слёз комочек. Илья принял сына, крепко и нежно прижал к себе. Он начал качать его не просто вверх-вниз, а в такт этой странной, гипнотической музыке. Его большая ладонь медленно, размеренно похлопывала по спинке. Сначала Саша лишь захлёбывался в своих слезах, но потом… его крик стал тише. Мокрые ресницы разомкнулись, глазки округлились. Он затих, прислушиваясь к этим чарующим, незнакомым звукам. Шейн замер, не веря своим ушам. Плач стих, растворившись в ритмичном потоке русских слов. Илья продолжал качать его, и сам, кажется, погрузился в музыку. Он тихо подпевал, его голова слегка откинулась назад, глаза прикрылись. И когда прозвучала определённая строчка, он прошептал её чуть громче, словно обращаясь к самому себе, к прошлому, к этому малышу на руках: -Оттуда, куда пал, больше не вернусь…Чудом умотал и забрал с ним грусть… Шейн стоял, не понимая ни слова, но ловя этот странный гипнотический напев. Всё, что он мог уловить — это повторяющееся «I got love, I feel I got you on my mind, I got love, my skill My life». По его лицу поползла странная, растерянная и в то же время облегчённая улыбка. Саша… Засыпал. Под эту диковинную песню он засыпал лучше, чем под любой белый шум или стук родительского сердца. -И когда станет клуб утром клевать носом… Я украду тебя, будто Азор розу…» — ближе к концу песни прошептал Илья, глядя на уже почти спящего сына. Для Шейна это было чистым феноменом. Илья встретился с его взглядом и подмигнул мол, «Видишь? Всё просто». Когда трек пошёл по новой, Илья осторожно, как сапёр с миной, приблизился к кроватке. Он медленно положил малыша на бок, ещё долго не убирая свою большую, тёплую ладонь с его спинки, закрепляя ощущение безопасности. — Вау, Розанов… — выпалил Шейн на выдохе, смотря на него широко раскрытыми глазами, полными обожания и остаточного изумления. Илья с той же улыбкой, превратившейся в счастливую, пошёл к нему. Он взял его лицо в свои ладони и глубоко поцеловал в губы, наконец здороваясь после долгого дня. Когда он отстранился, Шейн всё ещё сиял. — Так в России всех детей… мелодично спать кладут? — спросил он, и в его голосе зазвучал знакомый Илье, почти забытый за этот день, лёгкий шутливый тон. Илья фыркнул, облизнул губы и наклонил голову набок. — Нет, Холландер… — прошептал он, расплываясь в улыбке и не отрывая взгляда от его влажных губ. — Просто маленькие дети по всему миру под неё засыпают… — М-м… А о чём она? Я лишь пару фраз уловил… — поинтересовался Шейн, глядя прямо в его глаза, такие близкие сейчас. Взгляд Ильи на секунду метнулся в сторону, затем вернулся, стал мягче, глубже. — Она о любви… — тихо сказал он, проводя подушечкой большого пальца по щеке Шейна. Тот под этим взглядом начал буквально таять, и по щекам разлился лёгкий румянец. Илья хмыкнул, прежде чем поцеловать его снова, растворяя дальнейшие объяснения в тепле чужих губ. — И о встрече в клубе… В голове у Ильи на секунду мелькнуло то самое, давнее, неприятное воспоминание. Их пересечение в клубе много лет назад. Розанову вдруг дико захотелось вернуться в тот момент. Только для того, чтобы, пробившись сквозю давнюю толпу, найти Шейна и поцеловать его вот так, как сейчас, под звуки этой песни, в полной, абсолютной уверенности, что это навсегда. Шейн не расслышал последних слов. Он отвечал на поцелуй, накрыв своей ладонью руку Ильи, лежащую у него на щеке, чувствуя, как остатки напряжения этого дурного дня наконец-то, безвозвратно растворяются. Кажется, теперь действительно настал момент, чтобы начать учить русский.