Против правил

«Шейн, лучше сядь! Я клянусь, ты сейчас просто потеряешь дар речи Вчера Розанов наконец-то соизволил появиться после своей больной ноги И... От него пахло ребёнком!!! Я уверен в этом на 10000%, этот запах нельзя ни с чем спутать!!! Правда, я получил от него... В общем не важно. Он ебанутый на всю голову. Ты что-то слышал может? Информация какая-то где была? Ну, с кем он встречается там... Давай созвонимся на днях, я по тебе соскучился!!! Мне кажется, я не помню уже твой голос Сорри, что много сообщений, знаю, ты не любишь, но мы последнее время только так и общаемся ТАК ЧТО ПРОСТИ НО ИНФА ПРОСТО ЧУМА!!! Ответь, как сможешь плиз Меня разрывает от ЭТОЙ НОВОСТИ» Шейн стоял как вкопанный в посреди ванной комнаты, читая этот сумбурный, скачущий от строчки к строчке поток сообщений от Хейдена. Сначала он даже не понял и не поверил написанному. Перечитал ещё раз. И ещё. С каждым прочтением под ложечкой начинало сосать ледяной паникой, а сердце заходилось бешеным стуком.Страх сжал горло. Он проклинал себя мысленно. Запах. Конечно, запах! Как он мог упустить этот элементарный, очевидный фактор? Хотя, что он мог сделать? Заставить Илью уехать на неделю в химчистку? Выветрить с него, с его формы, с сумки это сладкое невыводимое амбре тела малыша, молока и чистоты? Это было невозможно. — Илья! — прозвучал голос Шейна, срывающийся от паники. Он ворвался на кухню, нарушая размеренную идиллию завтрака. Розанов сидел за столом, медленно доедая овсянку, которую так отчаянно заставлял его есть Шейн. Илья украдкой поглядывал на Сашу. Малыш, уже накормленный, полулёжа в своём детском кресле, сосредоточенно обсасывал собственный кулачок, мутным, но неотрывным взглядом пытаясь поймать движение отца. Илья время от времени улыбался ему, забавно надувая губы или показывая что-то пальцем, хотя знал, что зрение сына ещё не способно уловить такие тонкости. Идиллия рухнула в одно мгновение с появлением Шейна. Он встал напротив Ильи, тяжело дыша, будто только что пробежал спринт. В его сжатой руке был телефон, а лицо представляло собой маску из ярости и неконтролируемого страха. По нему в этот момент было невозможно понять, что преобладает больше гнев или животный ужас. Карие глаза, обычно такие тёплые, сейчас были залиты чёрным, паническим огнём. — А?.. — беспомощно, как всегда с набитым ртом, спросил Илья, затем наконец проглотив комок. Он замер, ложка застыла на полпути ко рту. — Почему… — Шейн начал тихо, но последние слова вырвались уже на повышенных тонах, — Мне...Пишет Хейден... О том, что у тебя есть ребёнок?! От резкого звука малыш встрепенулся и повернул голову в сторону голоса, начиная активнее обсасывать свою руку. Шейн уловил это движение, и его лицо исказилось от муки. Он зажмурился, сделав глубокий, судорожный вдох, пытаясь взять себя в руки, но тремор в руках не унимался. Илья медленно изменился в лице. Рука положила ложку на край стола. Да, он знал. Он знал, что отношения Пайка и Шейна — тесные, почти братские. Вероятность того, что Хейден тут же кинется делиться «чумовой инфой», была стопроцентной. Вчера, после того тяжелого, выматывающего дня, ему просто не хватило духу поднимать эту тему, чтобы не вгонять и без того измотанного Шейна в ещё больший стресс. Первой мыслью была шутка в стиле «А что, разве ты не в курсе, что у меня есть ребёнок?». Но взгляд Шейна, полный неподдельного ужаса, мгновенно отбил всю охоту к сарказму. Илья отвел взгляд в сторону, нервно проводя ладонью по гладкой деревянной спинке стула. Шейн сверлил его взглядом. Ярость понемногу отступала, обнажая то, что скрывалось под ней. Чистый, неконтролируемый страх и полнейшую растерянность. Это было неизбежно. Запах нельзя стереть. В их мире, где каждый чих спортсмена может стать новостью, это не сработает так просто, как хотелось бы. — Кхм… — Илья сглотнул, чувствуя, как слова прилипают к горлу. — Вчера, когда я зашёл в раздевалку… — он запинался. — Габриэль сказал, что от меня пахнет присыпкой… — тихо, почти шёпотом выдавил он, наконец поднимая глаза на Шейна. Рот Холландера беззвучно приоткрылся. Внутри него уже бушевал ураган. Он представлял себе эту сцену слишком ясно: все эти знакомые лица, улавливающие тот самый, ни с чем не сравнимый запах. Улыбки, переглядывания, вопросы. — Ну… — Илья махнул рукой, беспомощный жест, сбрасывающий напряжение. — Твой Хейден любимый… меня обнюхал. И по его реакции… — он сделал паузу, глядя прямо в глаза Шейну, — всем стало понятно, что у меня появился ребёнок.. Он закончил, облокотившись одним боком о спинку стула, свесив руку и бесцельно водя ею в воздухе. Тишина на кухне стала густой, нарушаемой лишь тихим сопением Саши. — Я не хотел тебе вчера говорить об этом, — добавил Илья, и в его голосе прозвучало искреннее, глубокое раскаяние. — Ты выглядел очень подавленно. Прости. Холландеру казалось, что он сейчас упадёт в обморок. Тело, потеряв опору, прижалось к прохладной поверхности кухонной тумбы позади. В голове гудел диссонанс: с одной стороны, он был благодарен Илье за вчерашнее молчание, за попытку уберечь его хрупкие, истерзанные нервы. С другой стороны открывалась новая, куда более страшная бездна для переживаний. Скрыть беременность было парадом невиданной ловкости по сравнению с тем, чтобы утаить уже осязаемого малыша. Илья виновато поджал губы, а рука потянулась к телу Шейна. Он почти невесомо коснулся его опущенной, сжавшей телефон руки. — Эй… Эй… — прошептал Илья, наблюдая, как Шейн морщится, пытаясь прогнать накатывающую новую волну паники. Хорошо хоть, Саша оставался спокоен, увлечённо наблюдая за игрой света на потолке и издавая булькающие звуки, размахивая мокрыми от слюны кулачками в тщетной попытке поймать неуловимую люстру. Шейн чуть не сполз вниз по тумбе, издав протяжный, тихий стон на выдохе. Розанов осторожно встал и вышел из-за стола, мягко высвобождая телефон из его окоченевших пальцев. Он примерно представлял себе содержание сообщений Хейдена, но читать их сейчас, значило добровольно погрузиться в кипящее варево сплетен и паники. Он просто отложил гаджет в сторону на столешницу. Затем Илья шагнул вперёд, поставив руки по бокам от тела Шейна, уперев ладони в тумбу позади. Ему пришлось чуть согнуться, потому что Шейн стоял на подкошенных, слабых ногах. Глаза Ильи метались по его закрытым, дрожащим векам. — Шейн… — позвал он, пытаясь вернуть его из оцепенения в реальность. Холландер в ответ лишь медленно, с трудом выдохнул, чувствуя, как его изнутри разрывают противоречивые чувства. Илья выдохнул следом и на мгновение опустил голову, почти касаясь его виска лбом. — Я тоже много думал вчера… Но, в конце концов, это просто ребёнок. Пусть для них пока и будет просто «ребёнок», — Илья пожал плечами, глядя куда-то в пространство за спиной Шейна. Голос звучал устало. Губы Шейна издали ещё один сдавленный вздох, и он наконец открыл глаза. Взгляд упал на лицо Ильи рядом с его щекой и смотрящее в окна гостиной. — Твоя машина… — медленно, будто пробираясь сквозь туман, произнёс Шейн. Мысли, наконец обретая чёткость, выхватили самую очевидную зацепку. Глаза скользили по профилю Ильи. Розанов медленно отстранился, выпрямляясь во весь рост. Руки бесцельно скрылись в карманах шорт. — Позвони папе. Спроси, можно ли как-то выяснить, чья это машина. Насколько эта информация общедоступна, — Илья говорил сдержанно, всячески пытаясь отогнать навязчивые картины самого плохого. — Ну или… — он сделал паузу, и в его голосе прозвучала едва уловимая грусть, — возьму в аренду. Шейн устало опустил взгляд на ноги Ильи, твёрдо стоящие между его собственных. Он кивнул. Вместо слов он искал спасения в близости. Руки обвили его шею, а голова уткнулась в плечо, в знакомый, родной запах чего-то хвойного и будто пряного. Розанов в ответ крепко прижал его к себе, как бы пытаясь физически защитить от всего мира. Холландер наблюдал за сыном, который, похоже, утомился и начинал сонно хлопать глазками, то закрывая, то снова открывая их. Шейн чуть улыбнулся прямо в оголённую тёплую кожу Ильи на плече. Удивительно. Вся эта адская тревога, все эти переживания вертелись вокруг этого крошечного, беззащитного мальчика, который пока был так похож на него. Илья осторожно провел рукой по его затылку, пальцы слегка поскрёбли кожу. Шейн тоже захлопал глазами, но от удовольствия. Ему всё ещё было неловко признаваться, что этот запах, это прикосновение действовали на него убаюкивающе, как колыбельная. — Я тебе обещаю, что всё будет хорошо… — прошептал Илья, наклонив голову и приложив её к голове Шейна. Слова были тихими. В них прозвучала уверенность, которой так не хватало им обоим. Холландер медленно, но очень чётко кивнул в ответ. Розанов начал медленно покачивать его из стороны в сторону, будто и вправду пытаясь убаюкать, укачать страх. — Мне не хочется прямо сейчас раскрывать всю правду миру… — отвлечённо, глядя через плечо Ильи на засыпающего сына, произнёс Шейн. — Хочу хотя бы полгода… тишины. Спокойной жизни с ним... Илья понимающе закивал, хотя прекрасно осознавал: жизнь в тени, в постоянной оглядке, сложно назвать спокойной. Но он не стал спорить. Старшие Холландеры и так уже делали всё возможное, чтобы их «выход» стал не скандалом, а триумфом. Илья уважал их план и страх Шейна. — Давай сделаем, как считаешь нужным, Шейн… — его голос прозвучал мягко, а руки прижимали его крепче, время от времени совершая успокаивающие круги по спине. Шейну было невыразимо приятно и важно слышать это согласие из уст Ильи. Того самого Розанова, который когда-то вечно спорил, брыкался и шёл напролом. Казалось… Он до сих пор с трудом принимал новую реальность вокруг. Илью — более мягкого, терпеливого и даже ранимого. Малыша, о существовании которого он сначала даже не подозревал, а теперь тот сладко посапывал напротив них. Шейн до сих пор ломал голову: в какой момент случилась осечка? Просроченная пачка подавителей? Неосторожность? Или… что-то свыше? Во всяком случае, что бы там ни было, он был бесконечно благодарен судьбе за этот «сбой». --- С каждым новым днём Саша обретал новые навыки, впитывая особенности огромного, непонятного мира. Шейн проводил с сыном почти всё время, находя странное утешение в том, что, несмотря на адскую усталость и груз ответственности, он мог бесконечно наслаждаться этим маленьким чудом. Пока не приезжали родители или с тренировки не возвращался Илья. Розанова просто трясло от нетерпения, когда он возвращался домой. Он едва успевал скинуть верхнюю одежду и вымыть руки, чтобы скорее перехватить ребёнка из рук Шейна, затем осыпая поцелуями это родное личико, по которому скучал целый день. Илье было щемяще грустно от осознания, что его профессиональная жизнь крадёт у него так много этих драгоценных мгновений. Поэтому, даже будучи загнанным, как конь, он с каким-то особым, жертвенным удовольствием поднимался с кровати среди ночи, не давая Шейну даже пошевелиться. Стоило раздаться первому писку или хныканью из кроватки, они оба мгновенно просыпались, замирая в темноте, прислушиваясь к тому, как тихий плач постепенно набирает силу и превращается в требовательный рёв — о голоде, о мокром подгузнике или просто о одиночестве в этой огромной кроватке. — Я встану… — бормотал сквозь сон Шейн, но Илья, уже не слушая, поднимался, с трудом разминая забитое от тренировок тело. Холландер упрямо пытался сесть, но Илья, обойдя кровать, мягко, толкал его обратно на подушку, приговаривая хриплым от сна голосом: — Нет-нет-нет, Шейн… Я сам. Не надо... Илья знал простую, горькую истину: отоспаться можно потом. А эти ночные моменты наедине с сыном — мимолётны. Он вырастет так стремительно, что они и глазом моргнуть не успеют. Доставая из кроватки кряхтящее, тельце, он бережно устраивал его на сгибе своей мощной руки, начиная медленное покачивание. — Ну-ну… Сейчас разберёмся с твоими недовольствами… Наверное, проголодался, да? — Илья сонно улыбался, разглядывая в тусклом свете ночника это красное личико, которое понемногу успокаивалось. — Пойдём, погреем твою еду… С ребёнком он говорил исключительно по-русски. Таково было железное условие Шейна, все же мечтавшего вырастить билингва. Холландеру важно было, чтобы малыш чувствовал связь со своей второй родиной, с частью души Ильи. Сквозь тишину дома они медленно продвигались к кухне. Илья осторожно ступал босыми ногами, не переставая шептать утешающие слова. А потом, сидя на кухонном стуле, с огромным, восхищением наблюдал, как Саша пытается сам ухватить тёплую бутылочку, но его неуклюжие, соскальзывающие ручки раз за разом терпят неудачу. Илья тихо смеялся, и его сердце сжималось от любви и жалости одновременно. Юна, бывая у них, с лёгкой, светлой завистью и огромной радостью наблюдала, как Илья оберегает и Шейна, и ребёнка. Она знала, что где-то глубоко в Илье мог сидеть страх. Страх того, что Шейн не справится, что отцовство сломает его. Но Шейн справлялся. Даже слишком хорошо, почти не позволяя себе раздражения. Правда, тревога за ребёнка порой сковывала его так сильно, что вырывалась наружу неконтролируемыми приступами. — Я тебя никому не отдам… — Шейн лежал на кровати, его руки высоко поднимали малыша, а тот лишь бессмысленно и блаженно таращился на знакомое лицо, иногда выдавая беззубую улыбку. Щёки Холландера были мокрыми и красными от слёз. Сначала он плакал бесшумно, просто глядя на ребёнка, а теперь уже вовсю шмыгал носом, всхлипывая. Уложив сына обратно на грудь, он поцеловал его тёплую макушку, покрытую мягким пушком тёмных волос, и обхватил руками это хрупкое тельце. — Как же я тебя люблю, мой малыш… — в комнате снова раздался громкий, влажный шмыг. Шейн уже не мог сдерживаться. Он заплакал в полную силу, стараясь лишь приглушить рыдания, чтобы не испугать ребёнка. Внутри клубилось столько переживаний, столько страхов, что он просто терялся, находя спасение только в этом объятии. — Ужин… готов, Шайни… — медленно произнёс Илья, вытирая руки о домашние штаны и замирая на пороге спальни при виде этой сцены. Слёзы — будь то Сашины или Шейна — действовали на него с одинаковой разрушительной силой. Шейн будто не замечал его, продолжая тихо рыдать, уткнувшись лицом в макушку ребёнка. Розанов обошёл кровать и прилёг рядом с ним на бок, чувствуя, как подступает к горлу комок беспомощности. Нужно было как-то подступиться. — Что случилось?.. — тихо спросил Илья, глядя на Сашу, который, повернув голову, смотрел на него спокойными глазами. — Илья… — всхлипнув, простонал Шейн. Он оторвался от малыша, облизнул солёные губы, вытер нос рукавом худи. — Я боюсь, что он умрёт… — выпалил он после короткой паузы и снова зарыдал, зажмуриваясь, смахивая ладонями новые потоки слёз. Брови Ильи резко сдвинулись. Слова звучали как чистый, неконтролируемый бред. С чего вдруг? Саша абсолютно здоров, он правильно развивается. — Почему он должен вдруг умереть?.. — спросил Илья, стараясь звучать спокойно, и большим пальцем стёр с его щеки мокрую дорожку слёз. Шейн уткнулся ладонями в глаза, его плечи тряслись от беззвучных рыданий. — Я… Я прочитал про синдром внезапной детской смерти… — выдавил Шейн. — Это происходит с детьми до года… Просто так… В комнате образовалась небольшая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами и шмыганьем. Розанов замер и скользкая волна страха прокатилась теперь уже по его спине. Да, он слышал об этом. Этот призрачный, необъяснимый синдром, который приходит без предупреждения. Он посмотрел на Сашу. — Мне нужен только он… Второго такого не будет… — наконец убрав ладони с лица, Шейн снова прижал ребёнка к себе, прильнув щекой к его макушке и зажмурившись. Казалось, Холландер в своей панике уже успел мысленно пережить самое страшное, уже похоронил его и теперь не мог выйти из этого кошмара. Илья медленно сглотнул и прилёг ещё ближе, оказавшись чуть выше, на уровне его головы. Он положил щёку на его макушку, а свою руку поверх рук Шейна, лежащих на малыше, как бы заключая их обоих в защитный круг. — Шейн… С ним ничего не случится… — зашептал он прямо в его волосы, и в его голосе была попытка вложить в слова всю свою веру. — Мы всё делаем правильно. Проверяем его ночью, следим…Ничего не случится. Шейн всхлипнул и судорожно кивнул. Было непонятно, дрожал ли он от слёз или в этом жесте была толика согласия, крохотная попытка ухватиться за эту соломинку уверенности, которую протягивал Илья. --- К счастью, в их новоиспечённом родительстве были не только мимолетные тревоги, но и целая куча нелепых, забавных моментов. Особенно когда Розанову требовалась какая-нибудь «экстренная» помощь, которую он запросто мог свести к абсурду. Шейн сидел на унитазе, бесцельно листая ленту в соцсетях. Ему отчаянно нужны были эти пять минут тишины, чтобы просто перевести дух и побыть наедине с собой. Он улыбался каким-то глупым видео, упершись локтем в колено, подперев лицо рукой. Он совершенно позабыл, что изначально зашёл сюда всего лишь по малой нужде. Кажется, он застрял тут уже на добрый час, бессмысленно просиживая без штанов прямо на холодной пластиковой поверхности. У Холландера была особенность — писать сидя. Привычка, непоколебимо закрепившаяся за месяцы беременности. Дверь в туалет без предупреждения медленно открылась. Шейн оторвал глаза от экрана. На пороге стоял Илья. Он держал ребёнка на вытянутых перед собой руках, как официант поднос с ценным грузом. Илья вообще ничего и никого не стеснялся, поэтому мог с лёгкостью вломиться куда угодно, даже в самое интимное царство уединения. Холландер инстинктивно сгорбился, пытаясь стать меньше, а руки беспомощно опустились к штанам внизу ног. Илья просто стоял и смотрел на него оценивающим, чуть озадаченным взглядом. — Папа-Шейн, у нас маленькая проблема… — объявил Розанов деловым тоном. И тут Шейн перестал пялиться на Илью и перевёл взгляд. Плечо его футболки, было щедро украшено разводами чего-то белого. По всей видимости, Илья решил, что малыш голоден, и «добротно» покормил его. Снова. — Ильяя… — еле шевеля губами, выдавил Шейн, ощущая, как по нему разливается волна неловкости. — Я… я покормил его полчаса назад… — он сделал паузу, вглядываясь в безмятежное лицо сына. — Ты… ты держал его вертикально после еды? Хотя бы пять минут? Илья только широко, виновато-нагловато улыбнулся. — Ну, как видишь...— он легонько потряс ребёнком на руках, словно демонстрируя живые доказательства своей родительской оплошности, от чего Саша заулыбался, издав звук слабой попытки засмеяться. Холландер закатил глаза. Не из-за срыгивания, с этим он уже смирился. А из-за того, что Илья в упор не ощущал никакого смущения от того, что застал его в таком виде. — Может, ты… — начал Шейн, не отрывая пристального, почти молящего взгляда от лица Ильи, — …прикроешь дверь? Хотя бы на секунду?... Розанов тихо рассмеялся коротким, бархатным смешком и, развернувшись, побрёл обратно в спальню, бросив на прощание через плечо: — Ждём тебя в комнате! И да, Холландер… — его голос прозвучал уже из коридора, — я был на твоих родах. Расслабься! Дверь осталась распахнутой настежь. Шейн приложил ладонь ко лбу, закрыв глаза, и пережил короткий, интенсивный приступ стыда, смешанного с диким желанием рассмеяться. От всей ситуации. От своей нелепой позы. От непробиваемой бесцеремонности Ильи. Потом это желание победило. Он глупо заулыбался, чувствуя, как тепло разливается по груди. Это был их новый быт. Их новая жизнь. И он был абсолютно уверен, что Илья обязательно выкинет что-нибудь подобное, и не раз. Возможно, даже сегодня. --- Расставания с Ильёй перед его отъездами затягивались мучительно долго, минимум на полчаса. Они и раньше не умели прощаться быстро, нехотя отлипая друг от друга, но теперь, с появлением Саши, это стало совершенно невыносимым испытанием. Правда, теперь отъезд Ильи не обрекал Шейна на тотальное, гнетущее одиночество. На время отсутствия Розанова к нему переезжала мама. Илья же ужасно переживал за своих «мужчин», и это волнение охватывало его с такой силой, что Юне порой приходилось обнимать этого здоровяка, давая честное слово, что сможет взять удалённую работу, чтобы быть рядом. На этот случай Илья даже купил новый диван, который можно было разложить прямо в гостиной, чтобы Юна, а иногда и Дэвид, спали поближе к их спальне. Юна была только рада этим поездкам. Ведь это были чудесные дни, чтобы сблизиться с внуком и потихоньку выпытывать у Шейна все сплетни. Правда, сам Холландер иногда взрывался от этой гиперопеки. Он ведь не был беспомощным и прекрасно справлялся с ребёнком один. Мама видела это и старалась мягко объяснить: Илья — альфа, и у него в голове постоянно мигает красная лампочка, отвечающая за безопасность и покой своей семьи. А когда в семье появляется ребёнок, эта лампочка превращается в сирену. — Ну всё… Всё… — стоя в коридоре, Илья осыпал поцелуями мягкие, бархатистые щёчки Саши, слушая в ответ довольное улюлюканье. Шейн с тёплой грустью в глазах наблюдал за этой картиной. — Я даже не знаю, кого из вас целовать больше… — проговорил Илья, глубоко вдыхая знакомый сладкий запах малыша, прижатого к его груди. Шейн смущённо выдохнул, отводя взгляд куда-то в сторону, стараясь спрятать накатывающую тоску подальше от всевидящих глаз Розанова. — Возьми его, а то я сейчас никуда так не уеду… — протараторил Илья, протягивая ребёнка Шейну. Тот тут же, с отточенной уже осторожностью, принял сына в свои руки, прижимая к себе. — Напиши… — тихо сказал Шейн, видя, как Илья наклоняется за своими дорожными сумками. — Обязательно, — Илья выпрямился, с сумками в руках, и губы его коснулись щеки Шейна, а затем нос нежно потёрся о его кончик носа. Он делал это так медленно и бережно, что у Шейна внутри всё болезненно сжалось. — Люблю тебя… — прошептал Илья по-русски, прежде чем оставить поцелуй на его губах. Шейн облизнул губы, чувствуя это знакомое неприятное чувство предстоящей разлуки на пару недель. — Я тоже тебя люблю… — русский Холландера звучал уже не так коряво, а фраза вызвала на лице Ильи тёплую, солнечную улыбку. Выходя за дверь, он подмигнул Шейну, приговаривая на ходу: — Пока-пока… Мои две вещички… — слово «вещички» прозвучало на чистом русском. Холландер не сразу сообразил, что именно он сказал, застыв на пороге. Дверь закрылась. Шейн медленно пошёл в гостиную, мысленно перебирая звуки этого странного, но до боли знакомого слова. Его шаги замедлились, и он остановился, глядя на Сашу, который безмятежно зевнул у него на руках, ничего не понимая и не ведая о тоске отца. — «Две вещи у меня на свете… Две вещи — обе ты»… — с тихой, просветлённой улыбкой прошептал он маленькому сыну, наконец сложив пазл в голове. Шейн заулбыался в новой, беззвучной улыбке, в которой смешались грусть и трепет. Холландер понял, что значит слово «вещички». --- Шейн сидел на диване, почти растворяясь в мягких подушках. Юна устроилась рядом, а Дэвид занял своё привычное место с другой стороны, закинув ногу на ногу, с пультом в руке, как капитан на мостике. Родители погрузились в телевизор, где шёл повтор лучших моментов сегодняшнего матча. Шейн смотрел сквозь прищуренные веки, почти не вникая в игру. Маленький Саша, тёплый и тяжёлый, лежал у него на груди, безмятежно посапывая. Руки Шейна инстинктивно, бережно поддерживали малыша под попкой. Сам Холландер полусидел, полулежал, и дрема малыша, казалось, медленно перетекала и в него, убаюкивая усталость. Саше уже было почти четыре месяца. — Интересно… у Ильи возьмут интервью? — обращаясь скорее к пространству, чем к конкретному человеку, прошептала Юна. Её муж молча пожал плечами, хотя она даже не смотрела на него. — Наверное, должны, — спокойным, низким голосом ответил Дэвид, перебирая пульт в пальцах. Шейн уже окончательно закрыл глаза, как вдруг сквозь дремоту пробился знакомый голос. Он был низким, с характерным акцентом, звучащий в прямом эфире. На лице Шейна мгновенно расцвела улыбка, а глаза распахнулись. Он невольно приник губами к макушке сына, одной рукой совершая медленные, успокаивающие круги по его мягкой спинке. — Дэвид, давай громче, — с лёгкой, взволнованной нервозностью попросила Юна, жестикулируя, а затем скрестив руки на груди в ожидательной позе. Старший Холландер хмыкнул, обмениваясь с сыном понимающим взглядом. Шейн улыбнулся ему, слегка повернув голову. Кажется, теперь их мама ловила кайф не только от выступлений Шейна в былые времена, но и от любого появления Ильи на экране. Дэвид прибавил звук, и все трое, затаив дыхание, уставились на плазму. Это уже становилось традицией — лицезреть Илью всем вместе. Сначала всё шло обычно. Вопросы были скучные, Илья отшучивался, улыбался своей открытой улыбкой и всё было безопасно. Пока не прозвучал следующий вопрос. «— Илья, некоторые источники утверждают, что у вас появился малыш. Не могли бы вы как-то развеять или подтвердить эти слухи?» — Голос девушки-интервьюерши звучал уверенно, почти деловито. На экране лицо Ильи изменилось. Мгновенная пауза, взгляд, на долю секунды метнувшийся в сторону, будто ища спасения. Было видно, как в его голове со скоростью процессора проносятся варианты: откуда? кто? как? Его обычно расслабленная осанка слегка зажалась. «— Нет» — вырвалось у него, и слово прозвучало резче, чем всё, что он говорил до этого. Он попытался отвести взгляд, но камера ловила его. «— Нет, это не правда.» Слова уже не звучали как его обычная, чуть хрипловатая речь. В них была металлическая, оборонительная нота. Неправда, сказанная не из злого умысла, а из панического инстинкта защиты. Девушка за кадром, видимо, собиралась задать уточняющий вопрос, но Илью уже прорвало. Ситуация сконфузила его настолько, что все дипломатические навыки испарились. «— Без комментариев. Мне надо идти…» Он вышел из кадра. На его счастье, кто-то действительно окликнул его, и он устремился к этому голосу, как к спасательному кругу. В гостиной у Холландеров воцарилась мёртвая тишина. Дэвид первый отошёл от шока, переведя взгляд на сына. Шейн сидел, окаменев, поочерёдно смотря на родителей, его глаза искали в их лицах хоть какую-то опору, хоть слово, которое разрушит этот ледяной ужас. — Мама… — сдавленно, едва шевеля губами, прошептал он, поворачивая голову в её сторону. На лице Юны сначала, на долю секунды, отразился чистый, неприкрытый страх. Он был такой, какого Шейн никогда у неё не видел. Но её взгляд встретился со взглядом Дэвида, и она, сделав почти невероятное усилие, вернула на лицо маску спокойствия. Неидеальную, дрогнувшую по краям, но спокойствия. — Нет, Шейн. Не переживай всё хорошо, — произнесла она. Её голос звучал плоским, заученным тоном, который не обманул бы и ребёнка. Это ни капли не убедило Шейна. Он сдавленно выдохнул и прижал сына к себе ещё плотнее, почти инстинктивно заслоняя его руками. Ему вдруг показалось, что весь мир сейчас смотрит прямо сквозь стены на этот диван, на них троих, на этого ребёнка. Юна, глядя на его испуганное лицо и на внука в его руках, понимала то, что ещё не решался осознать сам Шейн. Круг обнаружения сужался. Трещина в их стене стала слишком заметной. И значит, время тихого укрытия подходило к концу. Очень скоро всё должно было быть готово чтобы выйти из тени раз и навсегда. --- В раздевалке стояла привычная удушливая жара, пропитанная запахом пота и льда. Воздух гудел от громких голосов, смеха, звонкого стука клюшек о пол. Парни, сбрасывая с себя мокрую амуницию, перебрасывались эмоциями и обсуждали ключевые моменты матча. Настроение было победно-приподнятым, пока оглушительный хлопок захлопнувшейся двери не разрезал этот гам. Кто-то вздрогнул и обернулся, кто-то замер на полпути, стоя в одних трусах, с носком в руке. Взгляд Ильи, тёмный и сфокусированный мгновенно выхватил в этой суматохе Хейдена. Тот безмятежно, как ни в чём не бывало, перекидывался парой фраз с соседом. В последнее время Пайк явно сторонился Розанова, или делал вид, что того попросту не существует. Илья двинулся к нему, не говоря ни слова. Он толкнул Хейдена в шкафчик напротив так, что тот стукнулся о холодный металл всем телом с неприятным, глухим стуком. Пайк инстинктивно поднял руки ладонями вперёд, в универсальном жесте «успокойся». — Воу… Воу, Розанов, — слегка ошеломлённо произнёс он, чувствуя, как желудок уходит в пятки от вида сведённых челюстей и бешеного блеска в глазах Ильи. — Это ты рассказал кому-то про ребёнка? — голос Ильи был низким, хриплым от сдержанной ярости. Его рука снова толкнула Хейдена в шкаф, пресекая любую попытку выпрямиться или приблизиться. Пайк помотал головой, слегка сморщившись. — Нет, чёрт возьми… Но Илья был слишком зол, чтобы верить. Его ярость искала выход, а Хейден был единственным звеном в этой цепи, которое он мог достать. Розанов поджал губы, внутри борясь с собой. Он прижал Хейдена к шкафу всем своим весом, пережимая ему шею предплечьем так, что тот начал задыхаться. — Я спрашиваю, — Илья проговаривал каждое слово отдельно, сквозь зубы, впиваясь взглядом в расширенные от нехватки воздуха глаза Пайка, — это ты сказал кому-то про ребёнка? Вокруг воцарилась напряжённая тишина. Парни замерли, оценивая ситуацию. Было непонятно, стоит ли вмешиваться. В прошлый раз всем и так стало ясно, что у Ильи появился малыш, но личная жизнь Розанова в целом никого особо не волновала. Если только не становилась поводом для драки прямо здесь. — Блять, Илья! — выругался Пайк, силясь вывернуться, его лицо начало багроветь. — Я бы не стал! Я сам отец! Но в голове у Ильи ничего не сходилось. Кто-то же узнал! Логика отчаяния была проста: если не Хейден, то кто? Рука сильнее надавила на шею, и Хейден захрипел. — Кому-то ты сказал? М!? — прошипел Илья. — Эй… Эй, полегче… — кто-то из парней, покрупнее, осторожно приблизился, положив руку на плечо Ильи. Розанов лишь резко дёрнул плечом, скидывая её, не отрывая взгляда от Хейдена. Тот смотрел на него уже с абсолютным, паническим недоумением, губы посинели. Илья, увидев это, на долю секунды дрогнул. Он выдохнул, и нажим его руки чуть ослаб. — Холл… Холландеру… — с трудом, сипя, выдавил Пайк. — Я сказал… только Холландеру… Жевательные мышцы на скулах Ильи резко заиграли. Это была правда. В глазах Хейдена не было лжи, только шок и страх. Это был не он. В раздевалке все разом словно выдохнули, когда Илья наконец отпрянул, отпустив Хейдена. Пайк, откашлявшись, прислонился к шкафу, делая глубокие, хриплые вдохи. Илья стоял перед ним, его собственная ярость, не найдя виноватого, сменилась ледяной, беспомощной пустотой. Розанов медленно обвёл взглядом помещение выискивая в позах, во взглядах хоть тень нервозности, вины, усмешки. Но лица вокруг выражали лишь настороженность, любопытство или усталое безразличие. Никто не потупил взгляд, не заёрзал. Они были не при чём. Шум постепенно вернулся в раздевалку, но теперь он звучал приглушённо. Илья, всё ещё стоя над Хейденом, чувствовал, как адреналин начинает отступать, оставляя после себя тяжёлую усталость и стыд за свою вспышку. — И что он тебе сказал?.. — спросил Илья уже тише, голос потерял стальную хрипоту, в нём прозвучала усталая потребность понять. Хейден, всё ещё слегка красный и отдышавшийся, сосредоточенно завязывал шнурки на своих кроссовках. Он закончил двойной узел, потянул за концы, и только потом поднял голову, глядя на Илью снизу вверх. В его взгляде не было уже страха, только усталость и капля чего-то похожего на понимание. — Сказал… что, несмотря на то, что особой симпатии к тебе не питает… он рад за тебя. И всё. Илья смотрел на Хейдена уже спокойным взглядом, иногда машинально переводя его на аккуратно завязанный кроссовок. Пайк не отвёл глаз и вдруг коротко, почти незаметно кивнул. Илья воспринял это как «Все уяснили? Тема закрыта?». Он не знал, что в голове Хейдена только что окончательно сложился пазл. После того злополучного дня, когда Илья пахнул малышом, Хейден всё же дозвонился до Шейна, когда Розанов уже уехал на долгие две недели. Холландер отчаянно пытался найти отговорки, чтобы не говорить. Шейн был из тех, кто погружался в панику, если чувствовал, что ситуация ускользает из-под контроля.Пока они болтали, Юна была на кухне, иногда приглядывая за малышом, который спал в гостиной. Шейн сидел на кровати, пытаясь шутить на тему того, что «Поверить не могу, что у этого придурка есть ребёнок. Кто на это согласится?». А потом, по самому худшему сценарию, Саша проснулся после дневного сна и залился пронзительным плачем, потому что рядом с его коконом для детей никого не было. Юна тут же выбежала из кухни, и её слышимые даже через дверь шаги и успокаивающие «Тшшш, малыш» прозвучали в трубке как гром среди ясного неба. — Это что за звук? — озадаченно спросил Пайк. Шейн попытался прикрыть микрофон рукой, от чего звуки из гостиной стали приглушёнными. — Мм… Это телевизор в гостиной работает, — стараясь звучать максимально убедительно и небрежно, ответил Шейн, чувствуя, как холодный пот выступает у него на спине. — Хаа… Ты, видимо, что-то про детей смотришь наконец-то, — улыбка Пайка чувствовалась в голосе. Шейн лишь хмыкнул в ответ. — Просто реклама… После того разговора маме пришлось «откачивать» от шока лежащего на диване сына, который методично постукивал себя ладонью по лбу, корежась от собственной оплошности. Хейден был известным сплетником, и Шейн уповал лишь на то, что тот поделится этим только с женой, а не пустит эту молву по всем раздевалкам. Рассказать об этом Илье у Шейна так и не хватило духу. Он боялся, что та информация окончательно выбьет Розанова из колеи, и тот в расстерянности забудет, как шайбу-то гонять. Пайк всё же смолчал, словно предчувствовал, что есть какое-то второе дно у всех этих странных ситуаций. Он сопоставлял, думал, сравнивал фотографии, которые получал от Шейна. В его голове это было настолько странным, что он даже не поделился с Джеки о своих догадках. Но именно сейчас, глядя в глаза уставшему Илье, его посетило осознание. В их разговоре с Шейном был не телевизор. И этот стоящий над ним придурок-капитан команды, в глубине души вовсе не «ебанутый». Пайк смотрел на Илью в совершенно новом, почти человеческом свете. Илья молча развернулся и направился к своему шкафчику, чувствуя на спине тяжёлые, колющие взгляды. Конфликт был исчерпан, но тревожный осадок остался в воздухе, густой смесью запаха остывшего пота, льда и холодного металла. --- — Есть будешь? — Юна держала пальто Ильи в руках, наблюдая, как он, упираясь в стену, устало стягивает с ног ботинки. Робкая, но безмерно искренняя улыбка расплылась на лице Ильи. Это было так ново и так трогательно — быть встреченным после долгой, выматывающей дороги, материнской заботой мамы Шейна. — Спасибо, но позже...— тихо сказал он, отряхивая ноги, чтобы расправить замятые джинсы. Юна понимающе кивнула, её взгляд скользнул по его фигуре с ног до головы. Розанов светился странной смесью предельной усталости и радости, что наконец-то он дома, после двух недель почти беспрерывных матчей, перелётов и чужих гостиничных номеров. — Как они тут..? — спросил Илья, уже направляясь в кухню, чтобы помыть руки перед встречей с ребёнком. Юна повесила его пальто на вешалку и пошла следом. Лучи холодного, но ясного дневного солнца, падающие из окна прихожей, лишь подчёркивали атмосферу долгожданного покоя, наполнявшего Илью. — Они в спальне… Дневной сон, — Юна пожала плечами с мягкой, знающей улыбкой, прекрасно понимая, что эти слова не остановят, а лишь подогреют его нетерпение. Её взгляд скользнул к наручным часам. — Зайди к ним. Саше скоро вставать, как раз. Илья легонько, почти благодарно улыбнулся ей в ответ и, стараясь не шуметь, осторожно приоткрыл дверь в спальню. Картина, открывшаяся ему заставила замереть. Шейн лежал на кровати, одна рука покоилась на груди, другая была закинута за голову. Полоса тёплого солнечного света, пробивавшегося сквозь полупрозрачную штору, лежала на его сонном, безмятежном теле. Он выглядел спокойным и умиротворённым, как никогда. Рядом, в своём большом, мягком «коконе» лежал Саша. Малыш был явно проснувшимся: он сосредоточенно жевал собственную ногу в носке, уставившись в потолок, изучая мир. Розанов закусил губу, чтобы не рассмеяться от умиления. Саша его не замечал, будучи полностью поглощённым своими важными делами. Вокруг их тел, как свидетельство бурной дневной деятельности, были раскиданы яркие погремушки и мягкие игрушки. И тут Саша сделал то, чего Илья ещё ни разу не видел. Малыш ловко перевернулся на бок в сторону Шейна, подтянулся и перевернулся на животик. Его крошечная ручка тут же потянулась к ближайшей игрушке. Илья тихо, с придыханием выдохнул. Осторожно, на цыпочках, он подошёл к кровати и встал на колени, опускаясь к малышу. — Ты что тут делаешь, а?.. — прошептал он с тихим смешком, и его пальцы нежно пощекотали бочок малыша. Саша вздрогнул, а потом радостно запищал. Язык его общения постепенно наполнялся именно такими звуками: смешками, визгами восторга. Шейн во сне выдохнул, но не проснулся. Илья наклонился и оставил поцелуй на спинке малыша, прошептав в мягкую ткань его одежды: — Я так по тебе скучал, дружочек... — Его щека прильнула к маленькой тёплой спинке, а взгляд поднялся на Шейна. Тому, кажется, не хотелось просыпаться от слова совсем. Илья тихо фыркнул, глядя на него. Чуть подтянувшись, он взял игрушку, к которой тянулся Саша, и вложил её в его цепкую ладошку. Ребёнок тут же яростно принялся трясти её в воздухе, сопровождая действие довольным «угуканьем». Следующей целью, конечно же, стал Шейн. Илья переполз от малыша к нему и замер, нависнув сверху, разглядывая это расслабленное лицо. Внутри бушевала странная, дикая смесь трепета, нежности, перемешиваясь с животной, острой страстью и таким обожанием, что перехватывало дух. Шейн во сне почесал нос и снова положил руку на грудь, которая равномерно поднималась и опускалась. Розанов уже не мог терпеть. Он наклонился и приник губами к его губам, погружаясь в томный поцелуй. Удивительно, но Шейн ответил ему. Сперва автоматически, а потом всё осознаннее. И вдруг распахнул глаза. Илья отстранился, глядя на него сверху вниз. — Привет?.. — тихо, как бы проверяя реальность, спросил Илья. Шейн немного сморщился, пытаясь совместить сон и явь. Когда пелена сна окончательно спала, на его лице медленно, как рассвет, расплылась улыбка. Он чуть прикрыл глаза от яркого света и от этого взгляда сверху. — Привет, милый… — голос был хриплым от сна, но звучал смущённо-счастливо. Илья застонал. Это был звук, полный тоски и облегчения. Он повалился на него всем телом, прижавшись головой к его груди, сплетая их ноги в единый клубок. Глаза Ильи смотрели на малыша, который продолжал своё важное исследование. Одна рука Шейна автоматически легла на затылок Ильи, пальцы вплелись в кудри, а другая обвила его спину. — Прости, мы уснули… — пробормотал Шейн. — Мама тебя встретила? Розанов приподнялся, чтобы увидеть его лицо. Шейн смотрел на него сонно и ,кажется, немного робко. Илье сейчас было не до слов и формальностей. Всё это время он горел одним желанием. Как можно скорее вернуться сюда, к этим двум. Он снова приблизился к Шейну, поймав его губы в новый, уже более уверенный поцелуй. Ему было абсолютно всё равно, кто встречал его у порога. Главное, что он был среди своих. В своём единственном и неповторимом месте под названием «дом». --- Мама Шейна продолжала кропотливо трудиться над своим проектом по выводу её «мальчиков» в большой мир. По сути, всё было почти готово, но ей не хватало последних штрихов, финальных согласований. Юна настаивала на том, чтобы обсудить все детали лично. Она уже не доверяла ни звонкам, ни сообщениям. Руки Ильи уверенно лежали на руле, он с каким-то довольным, почти пафосным спокойствием взирал на дорогу сквозь тёмные линзы своих очков. Рядом сидел Шейн, его взгляд рассеянно скользил по мелькавшим за окном пейзажам, которые были сонными, одетыми в зимний иней. Маленький Саша мирно спал в своём детском кресле на заднем сиденье, и время от времени его пухлые губы расплывались в таинственной улыбке, будто он видел во сне что-то невероятно доброе. Илья редко ездил в машине в тишине. А с появлением Саши тишины не стало от слова совсем. Всей семье, включая иногда и бабушку с дедушкой, приходилось мириться со странной музыкой, которую Шейн окрестил «Бородатые дядьки». Не все исполнители подходили под это описание, но название прижилось. И в какой-то степени Илье даже льстило, что его своеобразный музыкальный вкус стал саундтреком их общей жизни. Половину слов песен никто, кроме самого Ильи и частично Шейна, который потихоньку что-то начинал разбирать в этих напевах; не понимал. — Эти славные глаза, расцветают на ура… — вполголоса, с чувством подпевал Илья, слегка покачиваясь в такт и отбивая ритм пальцами по рулю. — Розы капают с тебя, я начал верить в чудеса… Шейн повернул голову в его сторону, и на его лице появилась мягкая улыбка, похожая на лёгкое недоумение. Он обернулся, чтобы проверить Сашу. Малыш безмятежно спал. Улыбка стала ещё теплее. — Не понимаю… — спокойно, почти шёпотом произнёс Шейн. Илья убавил громкость. — Почему ему нравится слушать такую… музыку? Обычно малыши… ну… любят что-то попроще, мелодичнее… — Шейн внимательно смотрел на профиль Ильи, который следил за дорогой, изредка кривляясь в такт особенно пафосным строчкам. Розанов усмехнулся его словам. — Это у него от меня. Не ищи тут высшей математики, Шейни. Главное, что он спокоен. По мне хоть монгольское горловое пение, лишь бы спал в машине и не плакал. — Илья улыбнулся от собственных слов, а Шейн фыркнул представяя себе эту картину. Холландер задумался, глядя на мир за окном сквозь свои собственные тёмные очки. Ему было необъяснимо спокойно и хорошо, даже среди этой лирики, которую он понимал лишь обрывками. Пока он размышлял, песня сменилась на другую, не менее меланхоличную и пафосную. Машина медленно остановилась на светофоре где-то на окраине пригорода. Местность вокруг ещё дремала в зимней спячке, хотя время было уже далеко не раннее. Шейн повернулся к Илье. Розанов потянулся, и его рука легла на кожу его шеи, медленно поднимаясь выше, к затылку, пальцы впутались в тёмные мягкие волосы. Илья повернулся к нему. Они не видели глаз друг друга из-за тёмных стёкол, но прекрасно знали, что скрывается за ними то же самое, что и всегда: усталая нежность, глубокая привязанность и море невысказанного. — Я буду находить тебя и целовать твою шею, ведь мы с тобой... - прошептал Илья, цитируя строчку из звучавшей русской песни, пока его пальцы медленно почесывали кожу на затылке Шейна. Сердце Шейна забилось чаще, заглушая на мгновение музыку. В голове завис единственный, огромный вопрос: «Неужели возможно так любить человека?» Ответа не было. И, к сожалению, Шейн не слышал в тот момент следующих строчек, доносившихся из динамиков. Они звучали бы как зловещее, но правдивое эхо их собственной, сложной и прекрасной истории: «Связаны цепями и лентами, Большими надеждами И вечными «но», «но», «но»…» --- Несмотря на умиротворённое начало дня, середина этого выходного накалялась с каждой минутой, медленно, но верно расставляя все точки над «И» в жизни Ильи и Шейна. Воздух на кухне стал дрожать от невысказанных страхов и тяжёлых решений. — Мама, нет! Я не уверен… — нервно, почти отчаянно говорил Шейн, сидя за столом и сжимая в пальцах салфетку, которую уже давно превратил в бесформенный комок. Рядом с ним сидел Илья, который на этот раз не пытался встрять в разговор. Он знал: если Шейн начал говорить что-то настолько личное и глубокое, его нельзя было перебивать. Собственные чувства давались Холландеру куда труднее, чем импульсивному Илье. Юна сидела напротив, прижимая к плечу голову Саши, который мирно сидел у неё на руках, не ведая о бушевавшей вокруг буре. Этот, казалось бы, рядовой разговор уже успел затянуться на час и превратиться в переломный момент. — Время, Шейн. Ты хочешь вечность сидеть в тени? Всё уже готово. Фото, статья почти в редакции. И ты сейчас говоришь, что не уверен? — Юна старалась говорить спокойнее, тише, потому что малыш был на её руках, но в её глазах горел стальной огонь. Дэвид, отец семейства, стоял, скрестив руки на груди, прислонившись к кухонной тумбе. Он молча наблюдал, и его обычно невозмутимое лицо было напряжённым, казалось, что он сам был вне себя от слов собственного сына. Взгляд его был прикован то к Юне, то к внуку. Илья чувствовал себя натянутой струной. Его взгляд метался между Юной и Шейном, пытаясь угадать, чья чаша весов перевесит. — Я не уверен, потому что все узнают, что я долгие годы шёл против правил! — Шейн жестикулировал, ударяя тыльной стороной ладони по раскрытой, словно вбивая гвозди каждым словом. Голос звучал хрипло от сдерживаемой паники. Юна возмущённо фыркнула, чувствуя, как её собственное терпение подходит к концу. Её взгляд встретился со взглядом Дэвида, и она едва заметно кивнула. Холландер-старший без лишних слов подошёл и осторожно забрал внука в свои крепкие объятия. Юна освободилась, оставив лёгкий поцелуй на макушке мальчика. Она снова повернулась к сыну. Теперь её руки опустились на стол ладонями вниз, будто она вбивала в него свою решимость. — И? И?! — её голос прозвучал резко, заставив Шейна вздрогнуть. Она смотрела на него, и в её взгляде не было больше мягкости. Только вызов. — Что значит «и»?.. — тихо, почти бессильно сказал Шейн. Неужели никто не понимал масштаба катастрофы? — Меня исключат из лиги. Навсегда. — Последнее слово сорвалось с его губ шёпотом, полным ужаса. Дэвид, покачивая малыша, отошёл к окну, что-то тихо нашептывая внуку, давая жене пространство. — Да, это так. Тебя исключат из лиги альф. Но я не думаю, что тебе полностью перекроют выход на лёд. Просто правила, Шейн. Шейн знал, что это больше правда, чем утешение. Но его собственные амбиции, его гордость профессионального спортсмена высшей лиги язвили внутри, не давая смириться. — Я не хочу играть среди слабаков! — вырвалось у него, и он скрестил руки на груди ещё туже, в защитной, почти подростковой позе. Он не ждал поддержки от Ильи. В случае Розанова мало что менялось после их «выхода», разве что прибавится документов для гражданства. — А кто сказал, что там слабаки?! — Юна вскинула руки, её терпение лопнуло. — Это ты так говоришь! Ты хоть раз видел их игру, не предвзято? — Я что, слепой? Конечно видел… — злобно, сквозь зубы ответил Холландер. Шейну было до боли страшно и дико обидно. Обидно за то, что упустил этот момент, за то, что маленькая, ложь о его «статусе» обернулась такой огромной, неподъёмной правдой, которая грозила разрушить всё, что он строил. — Шейн… — мама сделала над собой усилие, смягчила голос. Она сложила руки в замок на столе, пристально глядя на сына. — Я прекрасно понимаю, как ты любишь хоккей. Свою команду. Своих ребят. Но… — она сделала паузу, дожидаясь, пока он посмотрит на неё. Шейн упрямо уставился в окно, где медленно падал снег. — Это должно было случиться рано или поздно. Обернись. Ты, будучи омегой, добился таких высот, что некоторым альфам и не снилось. — Она перевела взгляд на Илью, ища у него подтверждения. — Это правда, Шейн… — тихо, но твёрдо сказал Илья, пытаясь поймать его взгляд, который вечно убегал в сторону. — Я не хочу быть слабаком… — уже без злости, буркнул Шейн. — Ты не слабак и им не будешь. А знаешь почему? — Юна наклонилась через стол, её голос стал пронзительно-тихим. — Ты столько лет обманывал всех. Терпел. Тайно носил в себе то, что практически невозможно вынести, если ты понимаешь, о чём я. — Она едва заметно кивнула в сторону Ильи. Этот укол попал точно в цель. — Ты справился с беременностью. Трепетал над ней. Родил сам. Привёл себя в форму после родов. И я ни разу не видела в твоих глазах тень сомнения. — Она глубоко вдохнула, прикрыв глаза. — Хватит убегать, Шейн. Вот этот малыш… — она махнула рукой в сторону Дэвида, который уже стоял за её спиной. — Ему ты нужен. А не хоккею. Хоккей справится без тебя. Эти слова вонзились в Шейна, как лезвие. Он поджал губы, и глаза его предательски наполнились влагой от ярости, обиды и страха. — Илья оставил всё ради твоего благополучия и благополучия Саши. За всё это время я не заметила в нём даже капли неуверенности. Так вот, ответь теперь самому себе: готов ли ты на то же самое? Но уже не только ради Ильи. Ради твоего сына. Шейн медленно, будто против своей воли, повернул голову к Саше. Малыш, которого Дэвид медленно целовал в макушку, неотрывно смотрел на Шейна. В его детском, чистом взгляде было что-то странное. Будто он чувствовал напряжение. — Он — твоя новая жизнь. Ему нужен родитель. Илья, понятное дело, он зарабатывает, и то отдаёт себя всецело. Но если вы оба будете разрываться между играми, Саша вырастет, практически не видя вас. Да, мы подстрахуем. Но… — она замолчала, давая словам осесть. Шейн смотрел на неё, и в носу уже щипало от подступающих слёз. — Если ты так хочешь — стань тренером. Не знаю, открой школу хоккея для детей. Будь там руководителем,— Юна набралась смелости, глядя прямо в его мокрые глаза. — Я просто не понимаю... Неужели ты готов променять ребёнка на свои амбиции?.. — Она слегка нагнула голову в бок. Слова прозвучали оглушительно, будто эхо в пустой пещере. Шейн смотрел на сына сквозь пелену слёз и жгучего стыда. Кажется, малыш уловил этот страх. Его личико медленно исказилось в гримасе детской тревоги. Саша был готов разрыдаться. Шейн мучительно искривился в лице в ответ. Шмыгнув носом и, не говоря больше ни слова, он резко встал со стула. Его руки перехватили малыша из рук отца, крепко, почти судорожно прижимая к себе, отгораживая от всех своим телом, уходя в другую комнату. В кухне воцарилась тяжёлая, звенящая тишина. — Не променяю… — хрипло, в макушку сына, прошептали губы Шейна. Он закрыл глаза и старался утихомирить дрожь в собственных руках и ту детскую, назревающую бурю слёз, что он чувствовал в маленьком теле на своей груди. --- Стена их хрупкой, годами выстраиваемой тайны уже давала первые трещины и медленно осыпалась, пуская в мир щепки слухов, догадок и откровенных сплетен. Илья лежал уже без сна. Он бесцельно вглядывался в потолок, мысленно перематывая плёнку своей жизни — нет, их жизни — будто заново, от самого первого рукопожатия до этого утра. Его рука медленно проводила по спине Шейна, который спал сбоку, уткнувшись носом в его грудь, в привычную, безопасную нишу. Сознание Ильи чутко прислушивалось к ритму другого, главного дыхания — тихому, безмятежному сопению, доносящемуся из кроватки напротив. Он снова провёл ладонью по тёплой коже под футболкой Шейна. Внутри клубилось странное, ноющее чувство. Это была комбинация предвкушения, глухой тревоги и того особенного тремора, который бывает на старте, за секунду до выхода на лёд, когда всё решается. — Мм?.. — сонно, носом промычал Холландер. Прикосновения Ильи, настойчивые и нежные, медленно вытягивали его из глубин сна. Шейн повернул голову к нему. Глаза, затянутые пеленой, медленно открылись, чтобы встретить едва уловимую, дрогнувшую лишь в уголке губ улыбку Розанова. Тот провёл рукой по его затылку. — Доброе утро… — прошептал Илья своим низким, хриплым от эмоций голосом. Он разглядывал его лицо, положив ладонь на сонную, тёплую щёку. Шейн кивнул, и на его губах тоже расплылась улыбка. Такая ещё не до конца осознонная, пока не пронизанная тем же смутным страхом, что разлизывал Илью. Он лишь приник лбом к его слегка пересохшим губам. Розанов ответил медленным, осторожным поцелуем, а затем перевёл взгляд на полосу утреннего солнца, медленно ползущую по стене. Новый день встречал их не яростью, а тихой, обманчивой теплотой. И в этом был слабый, но ощутимый лучик надежды, разгонявший самые тёмные клубы страха. — Доброе утро, Илья… — слова Шейна прозвучали шёпотом где-то в коже его шеи, горячим, доверчивым выдохом. Розанов обвил его руками и притянул к себе, крепко прижимая к себе это горячее, заспанное, родное тело. Он вдохнул его запах — сон, мёд, лесная ягода— пытаясь впечатать в память это ощущение полного покоя. Впереди их ждал долгий путь до родителей. Сборы. Выезд на стадион, куда они должны были подъехать уже все вместе — не как тайна, а как семья. Кажется, это был тот самый день. День «Икс». День, когда они перестанут прятаться. Когда они, наконец, сделают шаг из тени на свет — неважно, ослепительный он будет или обжигающий. Этот шаг нужно было сделать. Правда, они оба ещё не догадывались, что именно произошло с миром за эту ночь. Пока они спали, обнявшись, пока Илья ворочался в тревоге, а Шейн посапывал у него на груди, пока их сын видел безмятежные детские сны. В медиапространстве случилось землетрясение. Длинная, подробная, почти документальная статья о них. Не сплетня, а выверенный, эмоциональный текст с фотографиями, которые говорили больше любых слов. Со странным, вызывающим, идеально точным названием — «Против правил». Она уже облетела все главные спортивные и не только издания. Её читали за утренним кофе, обсуждали в раздевалках, комментировали в соцсетях, разбирали на цитаты. Мир, который они так долго держали за дверью, уже прочёл историю их любви, их борьбы, их тайны и их сына. И теперь затих в шоке, в восхищении, в осуждении. В ожидании их реакции. Но здесь, в этой комнате, залитой мягким утренним светом, всё ещё царила хрупкая, последняя тишина «до». Они обнимались, шептали «доброе утро», готовились к важному дню, даже не подозревая, что день этот уже наступил. Им оставалось насладиться этим последним, неведающим вздохом.