Против правил

«До начала эфира — пять минут. Всем занять свои позиции». Голос ассистента, ответственного за порядок на съёмочной площадке, прозвучал чётко и безэмоционально, заставив Шейна нервно выдохнуть и опустить голову. Он уставился на свои туфли, натёртые до зеркального блеска. Это был далеко не первый их выход в свет после того, как они перестали прятаться. Но сегодня всё было иначе. Не каждый день оказываешься в центре студии одного из самых рейтинговых шоу в Америке, готовый говорить с целым миром. Прямой эфир. Всё как полагается. Илья немного выглянул из-за кулис, оценивая студию, битком набитую народом. Зрители в зале и миллионы тех, кто будет смотреть по ту сторону экрана, пока ещё не догадывались, кто станет «секретным гостем» сегодняшнего специального выпуска. Атмосфера вибрировала от любопытства. Розанов повернулся к Шейну и сразу заметил его состояние: опущенную голову, мелкую дрожь, пробегавшую по ноге. Волнение исходило от него почти осязаемыми волнами. — Хей… — Илья высунул руки из карманов идеально сидящих брюк и мягко накрыл ими лицо Шейна с двух сторон, будто ограждая его от всего лишнего. Большой палец нежно провёл по коже у самой мочки уха. — Шейн… — позвал он тихо. Шейн осторожно поднял голову, а Илья убрал одну руку; оставшаяся на щеке ладонь чуть приподняла его подбородок, заставив встретиться глазами. Илья пробежался взглядом по его лицу, выискивая в этих знакомых карих глазах суть страха. В глубине зрачков плавал тот самый, знакомый до боли «мандраж». Чистая нервозность перед выходом на арену, но в тысячу раз усиленная. Розанов знал, что бояться, по сути, нечего. Но знал и то, что этот страх не от разума, а от уязвимости, которую они сейчас добровольно обнажат. — Я с тобой, — сказал Илья тихо, так, чтобы каждое слово легло прямо в сознание Шейна. Взгляд Шейна дрогнул, в нём мелькнула тень надежды, но затем он снова выдохнул. — Мне так плохо… Мне кажется, я сейчас упаду в обморок прямо здесь… Илья издал короткий, сдавленный звук «тц», но не от раздражения, а от собственной, зеркальной боли, от того, как остро он чувствовал каждую трещинку в этом беспокойстве Шейна. Он наклонился и осторожно прикоснулся губами к его губам. Поцелуй был коротким. — Мы переживали и вещи похуже, — прошептал Илья, не отрываясь от его взгляда, пытаясь вложить в слова всю свою уверенность. — Это просто выход в свет. Просто разговор. — Да, я знаю… — Шейн выдохнул, прикрыв глаза, пытаясь собрать себя воедино. — Шейн… — Илья хотел заставить его снова посмотреть на себя, понизив голос до шёпота. — Ради Саши. Он замолчал, наблюдая, как эти слова достигают цели. Шейн медленно открыл глаза, и в них, сквозь панику, пробилось что-то ответственное. Холландер чуть кивнул. — Хорошо? — Илья вопросительно приподнял брови, его собственные глаза стали круглыми и серьёзными. — Хорошо… — прошептал Шейн, и в его взгляде, наконец, вспыхнула знакомая Илье нежность. Та самая, что смотрела на него когда-то в уборной одного из стадионов, много лет назад, когда он был трусом перед этим самым взглядом. Ничего более честного и влюблённого Илья не видел даже в кино. Этот взгляд остался прежним. Таким же трепетным. Таким же беззащитным и доверяющим. — Я люблю тебя, — прошептал Илья, целуя его снова, чуть дольше. Вот так нужно было сделать тогда, промелькнуло у него в голове. Но кто знает, куда бы их завела тогдашняя смелость. «До начала эфира — одна минута. Всем ждать сигнала на своих местах!» Шейн нервно, сбивчиво выдохнул прямо в его губы. Илья отстранился, окидывая взглядом лихорадочную готовность вокруг. Слава богу, у них ещё было немного времени. Где-то минут пять до того, как начнётся их часть. Илья убрал руку с его щеки и поправил бабочку на его идеальном смокинге. Шейн в ответ робко улыбнулся. В приглушённом синем свете закулисья он выглядел невероятно хрупким. Илья тихо хмыкнул и прильнул к его лбу, потираясь о него, как котёнок. Такой немой жест утешения и единения. Теперь оставалось только ждать. Ждать, когда их позовут, чтобы наконец-то, без всяких тайн поговорить с миром. Не как спортсмены. А как семья. Как Илья и Шейн. Не для того, чтобы ослеплять, а для того, чтобы просто быть. И в этой тихой минуте перед бурей, в их сплетённых дыханиях и переплетённых взглядах, уже был весь их финал, и их начало. --- Мне кажется, интрига уже выдержана достаточно…— ведущий метнул многозначительный взгляд прямо в камеру. — Если бы вы знали, как меня всего трясёт прямо сейчас! — он произнёс это с комичным преувеличением и повернулся к другой камере, складывая руки на столе в спокойной, но театральной позе. — Встречайте! Грозного русского медведя, Илью Розанова! И неповторимый, обаятельный триумф всей Канады — Шейна Холландера! Ведущий широко развёл руки в такт громкой, торжественной музыке. Весь зал взорвался восторженным рёвом, свистом, криками. Это был звук настоящей, искренней эйфории. Илья, стоя за кулисами, крепче сжал руку Шейна в своей. Он почувствовал, как ладонь Холландера на мгновение задрожала, и ответил ещё более твёрдым, уверенным пожатием. Затем он шагнул вперёд, выводя Шейна за собой на свет. Было непонятно, что светило ярче — ослепительные софиты или улыбка Ильи, широкая, открытая, освещающая всё вокруг. Он помахал студии своей характерной, размашистой волной. Шейн шёл чуть позади, его улыбка была более сдержанной, но от этого не менее сияющей. Шейн выдохнул, и этот выдох звучал как облегчение и удивление одновременно. Такой ажиотаж, такая любовь зала были ошеломляющими. Ведущий неотрывно смотрел на них, приближающихся к дивану, и в его глазах читалось неподдельное восхищение, смешанное с профессиональным любопытством. Илья галантно дал Шейну сесть первым, на самое почётное место ближе к ведущему, а затем устроился рядом, не отпуская его руки. Он умел нравиться публике, умел играть на камеру. Но сегодня это был не спектакль. Сегодня ему нужно было выложиться не только за себя. Он был щитом и опорой, тылом и авангардом одновременно для человека, чью руку, чуть прохладную, чуть влажную от волнения, держал в своей. Когда овации наконец начали стихать, ведущий сделал то, чего от него никто не ждал. Он замолчал. Подпёр голову рукой, задумчиво прикусив палец, и просто смотрел на них. Молчание растянулось, стало неловким, напитанным электричеством. Илья и Шейн переглянулись. — Вы двое… — наконец произнёс ведущий, и в его голосе зазвучала искренняя, почти личная интрига. Он не отрывал от них взгляда. — Я, кажется, впервые в жизни не знаю, как начать это интервью… — он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, нагнетая и без того невероятное напряжение. — Потому что весь мир до сих пор не может прийти в себя с декабря! Илья выдохнул с тихой, понимающей улыбкой и на мгновение прикрыл глаза. Шейн рядом с ним тоже выдохнул. Этот звук был больше похож на тихий стон облегчения. Эта маленькая, но убийственная пауза успела скрутить все его нервы в тугой узел. Ведущий убрал руку от лица, его выражение стало серьёзным. Он взял со стола журнал «Time» и показал его сначала в камеру, а затем всему залу. На обложке, в лучах студийного были они: Шейн, Илья, и между ними, на руках у Шейна, маленький Саша. — Это, — ведущий ткнул пальцем в обложку, а потом метнул в объектив камеры взгляд, полный торжественной значимости, — было их первое «слово». Сегодня будет первое большое интервью. Глаза в глаза. Мы узнаем их историю от и до. Он медленно положил журнал обратно на стол. Зал замер. Розанов закусил губу, внутренне собравшись, готовясь к первому настоящему вопросу. Шейн сидел, выпрямив спину, пытаясь не позволить этому церемониальному напору сломать его едва хрупкое спокойствие. — Итак… — ведущий снова повернулся к ним, его голос приобрёл деловой, но уважительный тон. — Вашу историю напечатали в «Time» практически сразу после того самого матча. Ваша обложка стала событием. Этот журнал, как известно, выпускает далеко не каждый материал… но вы, кажется, сломали все их внутренние правила. Как вам этот… ошеломляющий успех? На лице Ильи появилась немного смущённая улыбка. Он на секунду отвёл взгляд в зал, встречая сотни внимательных глаз, а затем вернул его ведущему. Голос, когда он заговорил, звучал ровно, искренне, без привычной бравады. — Ну… — начал он, и его пальцы ещё раз легонько сжали руку Шейна, — мы искренне удивлены. До сих пор. Такой ажиотаж в медиа… мы к этому не стремились. — Илья пожал плечами. — Честно говоря, я ожидал, что будет полный провал… — сквозь выдох, со смущённой улыбкой наконец подал голос Шейн. Ведущий тоже выдохнул, и на его лице расплылась тёплая и понимающая улыбка в ответ на сдержанную робость Шейна. Напряжение в студии начало таять, сменяясь атмосферой доверительной беседы. — Мне хочется начать с чего-то простого, — сказал он мягко, — чтобы мы могли медленно, без спешки, подступиться к самым… интригующим вопросам. Поэтому… как проходит ваше родительство сейчас? — Оу… — с лёгким, счастливым смешком произнёс Илья, и его взгляд тут же потянулся к Шейну. Холландер повернулся к нему, встретив этот открытый, полный любви взгляд, и что-то внутри него окончательно отпустило. — Я считаю, что мы потрясающе справляемся, — голос Ильи прозвучал низко и бархатисто, с той особой нежностью, которую он приберегал только для самых важных слов. Ведущий кивнул и плавно перевёл фокус. — Шейн, на ваш взгляд, Илья — хороший отец? Шейн на секунду задумался, а затем облокотился о спинку мягкого дивана, его поза стала более расслабленной. Кажется, тот леденящий мандраж наконец начал отступать, давая место чему-то более привычному. Например, гордости. — Он замечательный папа, — твёрдо сказал Шейн, и его улыбка стала увереннее. Илья в ответ стал слегка покачивать ногой, закинутой на колено. Его типичный жест смущения от открытой похвалы. — Я до сих пор не понимаю, откуда у него берутся силы. После матчей, после тренировок… Но как только он переступает порог дома, ребёнок тут же оказывается у него на руках. Он просто… забирает его. Освобождает меня, берёт на себя купание, прогулки, даже ночные подъёмы. Делает всё сам... Зал в ответ издал единый звук умиления, что-то среднее между вздохом и сдавленным «о-о-о!». Илья, застигнутый врасплох такой реакцией, робко посмотрел на зрителей. Это вызвало новую, ещё более громкую волну умилительного гула. Шейн не выдержал и фыркнул, закрыв на секунду глаза. Ведущий тоже не скрывал улыбки, его лицо светилось искренней симпатией. Он кивнул, давая моменту улечься, а затем мягко развернул вопрос. — Илья, а что вы скажете насчёт Шейна? Илья на секунду замолчал, но не от незнания, а чтобы найти самые точные слова. Взгляд стал нежным и уважительным. — Ответ очевиден, — начал он тише, и в студии воцарилась тишина, ловящая каждое слово. — Я в жизни не видел, чтобы кто-то, кто-либо, относился к ребёнку с таким… абсолютным, выверенным до мелочей вниманием. С такой чуткостью. Я не знаю, как он это делает, откуда в нём этот бесконечный ресурс заботы… — Илья выдохнул, и его пальцы чуть сильнее, сжали руку Шейна. Тот посмотрел на него, и в его глазах читалось лёгкое смущение, смешанное с благодарностью. — Шейн… он просто настоящий герой. Он везде и всегда. С ним Саша в полной безопасности, в полной любви. Мне остаётся лишь подхватывать, помогать и… ну, давать ему эти маленькие передышки, которые он сам себе никогда не позволит. Шейн почувствовал, как к лицу подступает жар. Тёплый и приятный. Он опустил взгляд, не в силах сдержать улыбку после таких слов Ильи. — А с кем сейчас Саша? — мягко спросил ведущий, переходя к более лёгкой, но не менее важной теме. — С родителями, — кивнул Шейн, всё ещё не поднимая глаз, смотря куда-то перед собой с лёгкой, счастливой неловкостью. — И они… сейчас смотрят это? — ведущий приподнял брови, играючи намекая на возможное смущение. Шейн снова закивал, и на его лице расцвела широкая, почти мальчишеская улыбка. — Мама просто сойдёт с ума, если пропустит хоть секунду, — с лёгким смешком сказал он. Илья, не дожидаясь приглашения, тут же повернулся к центральной камере, широко помахал рукой и послал в эфир самый настоящий воздушный поцелуй. — Мама, папа, привет! — голос прозвучал громко, радостно и без тени стеснения, будто он и вправду сидел с ними за одним столом. Ведущий с комичным, преувеличенным изумлением повернулся к той же камере, его рот приоткрылся в немом «о-го-го!». — Вы слышали это? — он обратился прямо к миллионам зрителей, а затем, вернувшись к гостям, спросил с неподдельным любопытством: — Вы давно так называете родителей Шейна? «Мама, папа»? Розанов немного наклонил голову набок, продолжая своё характерное покачивание ногой. Движения ногой были одновременно задумчивыми и игривыми. — Ну… это было не с самого начала, — признался он. — После свадьбы. Где-то так… — он кивнул, подтверждая свои слова, и сделал небольшую, значимую паузу, прежде чем добавить тише, но очень чётко: — Это не я так решил. Это… родители Шейна решили. Взгляд Ильи снова нашёл Шейна, и тот в ответ чуть улыбнулся ему одним уголком губ в коротком жесте полного понимания и благодарности за то, как бережно Илья преподносит эту часть их истории. — Ах, свадьба… — ведущий выдохнул с таким видом, будто только что нашёл золотую жилу. — Мы обязательно, обязательно вернёмся к этой теме, можете не сомневаться. И тут, словно решив добавить ещё одну искорку в этот и без того яркий эфир, Шейн поднял свою свободную руку. Небрежным, но совершенно осознанным жестом он провёл рукой по воздуху, дав сверкнувшему на свету софитов обручальному кольцу пару драгоценных секунд в кадре центральной камеры. Мир действительно ещё не был в курсе этого маленького, тихого торжества, устроенного в кругу самых близких, без лишних глаз. — О-хо-хо, — прошептал ведущий с восхищением, переведя взгляд с Шейна на Илью. — Похоже, сегодня нас ждёт ещё немало открытий... Знаете что? Я всё же изменю ход эфира. Поэтому прямо сейчас мы все вместе пересмотрим то самое видео, которое набрало почти миллиард просмотров за неделю! Он повернулся к технической зоне, сделав широкий, приглашающий жест. — Пока нашим телезрителям будут показывать повтор, мы обратимся к проектору! Техники, приглушите свет и запустите нам это… триумфальное видео! Свет в студии мягко угас, оставив в полумраке замершие в ожидании фигуры Ильи и Шейна. На огромном экране позади ведущего вспыхнуло яркое изображение. Знакомый до боли стадион, вид из-за борта. Илья и Шейн, сидя рядом на диване, словно застыли. Они были не просто зрителями. Они были участниками, возвращающимися в эпицентр того шторма, медленно погружаясь в воспоминания о том вечере. --- Илья замер у самой двери в раздевалку, его ладонь уже лежала на холодной металлической ручке. Внутри него бушевала буря из противоречий. Он обдумывал все возможные варианты. От ледяного молчания до откровенной агрессии. Пока он шёл по длинному коридору до этой двери, люди, попадавшиеся навстречу, смотрели на него по-разному: с изумлением, с осторожным любопытством, а кто-то с самой что ни на есть понимающей улыбкой. Но главный суд ждал за этой дверью. Команда. Те, с кем он делил победы, поражения, пот и кровь на льду. Он медленно, глубоко вдохнул, набрав в лёгкие воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду, и толкнул дверь плечом. Шум, гул голосов, смех, звон клюшек накрыли его с головой. Но длилось это лишь мгновение. Как только его силуэт обозначился в проёме, звуки начали стихать, обрываясь один за другим, пока в раздевалке не воцарилась полная, давящая тишина. Все повернулись к нему лицами. Илья, сохраняя маску прежней отстранённости, скользил взглядом по знакомым чертам, читая в них растерянность, удивление, вопрос. Он готовился ко всему. К шуткам, к намёкам, к откровенному неприятию. Пока из дальнего угла не раздался резкий хлопок в ладоши. Все взгляды метнулись туда. Это был Хейден. Он, поймав всеобщее внимание, хлопнул ещё раз ритмично, чётко, как дирижёр, задавая такт. Этого оказалось достаточно. Сначала к нему присоединился один, потом другой. И вот уже вся раздевалка, словно по невидимой команде, аплодировала. Тишину сменил ровный, нарастающий гул хлопков, который вскоре разросся до радостного свиста, криков и оглушительной овации. Из этой разгорячённой толпы вырвался Марки. Он пробился к Илье, обхватил его одной мощной рукой за плечи и, словно триумфатора, повёл вглубь, размахивая другой рукой и подогревая и без того бушующее веселье. Розанов растерялся, оглушённый такой неожиданной, шквальной радостью. Но в этой всеобщей эйфории было что-то тревожное. Пока все молчали и просто смотрели. И это пугало больше, чем возможная злость. Когда ещё несколько ритмичных хлопков и выкриков прокатились по помещению, Габриэль Марки поднял руку, призывая к тишине. Шум стих, сменившись напряжённым ожиданием. Он готовил пространство для своих слов, и все это чувствовали. — Я готов поклясться, — начал Марки, и его голос, обычно такой громкий, сейчас звучал сдержанно и весомо, — что мне искренне хотелось и хочется набить морду этому русскому! — он показал пальцем прямо на Илью и слегка толкнул его плечом. Илья, окаменев, смотрел на него. — Но! — Марки ударил ладонью себя в грудь, а затем той же ладонью со всей силы шлёпнул Илью по грудным мышцам, отчего Розанов резко, со свистом выдохнул воздух через нос. — Именно этот русский медведь… смог растопить сердце нашего блестящего и иногда невыносимого упёртого — Шейна Холландера! В раздевалке пронёсся одобрительный гул. — И мне, чёрт возьми, плевать, что Шейн — омега! — продолжил Марки, и в его голосе зазвучала уже не шутка, а настоящая, грубоватая нежность. — Он, будучи таким, вёл нас, тупых баранов, за собой к победе. Он был нашим капитаном не на бумаге, а здесь! — Марки ткнул пальцем себе в сердце. — И поэтому сегодня, любой ценой, мне всё равно как! Мы должны, мы обязаны поддержать Илью и Шейна. Эта победа нужна им обоим! Я уверен, что маленький Александр — будущий чемпион. И он будет таким же свирепым и больным на голову до хоккея, как и его родители! — Он снова ткнул пальцем в грудь Ильи, на этот раз нежно, и, обведя взглядом всю команду, закончил на высокой ноте: — Но сейчас я не слышу ваших поздравлений, чёрт вас побери! Где они?! Этот призыв стал искрой. Раздевалка взорвалась. «Ура!», «Поздравляю!», «Розанов!» — кричали, свистели, хлопали так, что, казалось, содрогаются стены. Мужчины сбились в единый, ликующий круг, скандируя какую-то простую, но оглушительно громкую кричалку. Марки, стоя в центре, лишь ухмылялся и размахивал руками, дирижируя этим стихийным оркестром братства. И только тут, сквозь шум, на ошеломлённом лице Ильи, в самом уголке губ, дрогнула и расползлась настоящая, не сдерживаемая больше улыбка. Она была робкой, полной неподдельного облегчения. Марки повернулся к нему, разглядел это смущённое, потерянное от счастья лицо и, не говоря ни слова, крепко, по-мужски обнял его, хлопая по спине так, что звенело в ушах. — Поздравляю, братан, — прохрипел он. Илья обнял его в ответ. Впервые в жизни. Крепко, без задней мысли. Это было абсолютно не на что он рассчитывал, заходя сюда. Волна объятий и похлопываний прокатилась по комнате. Каждый хотел пожать ему руку, толкнуть плечом, сказать своё слово, будто посвящая его в более глубокий круг братства. И лишь когда первый шквал эмоций немного утих, Илья, отдышавшись, осторожно пробился к Хейдену. Тот стоял чуть в стороне, с тем же восторженным лицом. Они быстро, по-спортивному обнялись, но в этом жесте была целая история. Когда они отстранились, Илья наклонился к нему так, чтобы слышно было только им двоим. — Пайк… Мне сегодня понадобится твоя помощь. Матч этим вечером шёл по-настоящему жарким. Соперники были новой, дерзкой, сильной американской командой, а эта игра — итоговым, решающим матчем года. Но команда Монреаля, ведомая одной-единственной, теперь уже ясной для всех целью, билась не просто агрессивно. Она билась с какой-то ликующей жестокостью. Они стукались шлемами, орали друг другу хриплыми голосами радостное и свирепое: «...Как же ты, блять, хорош! Бортани этого мудака!...» Конечный итог стал ясен задолго до сирены. Они разгромили соперника с невероятным, унизительным для гостей отрывом. Это была демонстрация силы, сплочённости и чего-то большего. И когда после победы всё наконец стихло, когда первая волна ликования схлынула, Розанов один выкатился в центр залитой светом арены, где уже успели обновить лёд. Он стоял там, словно ожидая. Трибуны, уже начавшие было расходиться, замерли, когда голос ведущего, приглушённый, но чёткий, разнёсся по всему пространству, а свет стал медленно, драматично угасать. «Думаю, все в этом зале сегодня — как, впрочем, и вся лига — всё ещё шокированы тем, что случилось этой ночью…» Свет погас почти полностью, окутав зал в таинственный полумрак. Шейн уже стоял у выхода на лёд, прижимая к себе тёплый свёрток. Сердце билось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Он посмотрел на Сашу. Малыш сидел у него на руках в крошечном, нелепо-очаровательном комбинезончике с ушками медвежонка. Под капюшоном торчали огромные защитные наушники. Саша с абсолютным, безмятежным интересом оглядывал тёмные контуры трибун, засунув в рот, видимо невероятно вкусный, пальчик. Шейн хмыкнул и прижался губами к бархатистой щеке сына, вдыхая его сладкий, молочный запах. «…И я хочу попросить вас всех сейчас — быть как можно тише. Потому что у нас сегодня особенный, юный гость. Он впервые в этом месте. Хотя… отчасти именно благодаря этому месту, — в голосе диктора зазвучала тёплая, знающая улыбка, — родители узнали, что он будет.» Слова были сигналом. Хейден, стоявший у борта, ловко перекинул через него ногу и, оттолкнувшись, коротким, энергичным движением подкатил к Илье. Их руки встретились в крепком, быстром рукопожатии, но в последний момент Пайк что-то передал. Что-то скользнуло из ладони в ладонь. — Удачи, — решительно, поджав губы, произнёс Хейден, и в его глазах вспыхнули азарт и предвкушение. Илья лишь улыбнулся, коротко кивнул и сжал его руку чуть сильнее — Спасибо. - после этих слов, он быстро накинул что-то на шею, слегка потрогав руками. «Итак, встречайте! Нашего русско-канадского медвежонка — Александра Розанова! В сопровождении его отца - самого титулованного капитана сборной Канады всех времён — Шейна Холландера!» Шейн сделал глубокий, дрожащий вдох. В этот миг зажёлся свет, но не весь, а только над ледовой ареной, мягкий, белый, чарующий, словно выхватывая из тьмы сцену для самого важного в жизни спектакля. Илья стоял в самом центре этого светового круга, пока по всему стадиону нарастали первые, торжественные аккорды музыки.Это была песня: «The winners take it all…» Холландер осторожно, почти невесомо выкатился на лёд. Это было первое касание за… больше года. Лёд отозвался под коньками давно забытым, но родным скрипом. Он медленно двинулся по широкой дуге с противоположного конца. Илья смотрел, поворачиваясь на месте в сторону его движения. Движение Шейна было не таким резким, как раньше, более плавным, но от этого не менее мощным и грациозным. Трибуны, конечно же, взревели. Это было не просто возвращение, а явление нового Шейна. Отца, партнёра, человека, который больше ничего не скрывает. Шейн улыбался, широко и открыто, крепче прижимая к себе Сашу, которому, судя по довольному гулению, это шествие очень нравилось. Сделав полный круг, Шейн остановился и медленно, словно в замедленной съёмке, подкатил к Илье. Розанов поймал его лицо в свои потрескавшиеся от хоккейных перчаток ладони и притянул к себе для ни от кого не скрываемого поцелуя. Саша на руках у Шейна начал радостно улюлюкать и даже подпрыгивать. А когда они, наконец, отстранились, Илья взял руку Шейна в свою, поднял их сцепленные пальцы высоко над головами и показал всему миру. Вот она. Правда. Та, что должна была стать явью давным-давно, но случилась только сейчас. Дэвид и Юна, наблюдавшие из VIP-ложи, стояли, прижавшись друг к другу. Юна прикрыла рот ладонью, но сдержанный всхлип всё равно вырвался наружу. Дэвид молча поцеловал её в висок и крепче сжал её плечо своей широкой ладонью. Юна всё знала. Знала наперёд. И от этого было ещё волнующе. Илья осторожно, с какой-то почти священной бережностью, взял Сашу на руки, поднял его высоко и, улыбаясь сквозь навернувшиеся слёзы, показал сына всему миру. Они обнажались без остатка. Без права на возвращение в тень. Затем он осторожно вернул ребёнка обратно в руки Шейна. И, отъехав на пару метров, замер, глядя на них. На своих двух самых дорогих людей на свете. На этом, казалось, всё и должно было закончиться. Шейн, чувствуя волну облегчения и счастья, улыбался ему, думая, что кульминация пройдена. Пока Илья не двинулся обратно и не опустился на одно колено. Лёд хрустнул под его коньком. Дрожащими от адреналина и эмоций пальцами он снял с шеи тонкую серебряную цепочку, не свою золотую, это была другая, купленная специально. В свете софитов сверкнуло маленькое серебряное кольцо, освобождённое от звеньев. Илья зажал его пальцами. Он тяжело дышал, по его лицу, смешиваясь, струились пот и слезы. Шейн инстинктивно крепче прижал к себе Сашу, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а дыхание перехватывает в груди. — Илья… — его шёпот был едва слышен даже ему самому сквозь музыку. — Что ты… Розанов шмыгнул носом, сглотнул ком в горле и, собрав весь воздух в лёгкие, спросил чуть громче, чтобы Холландер услышал его: — Ты выйдешь за меня, Шейн Холландер? Он закусил губу, смотря снизу вверх на того, кто уже давно стал смыслом его жизни. Шейн не смог вымолвить ни слова. Из его горла вырвался лишь сдавленный, счастливый всхлип. Он только кивал. Кивал, не переставая, а по его щекам уже текли горячие, быстрые слёзы. Илья, сам плача, утёр ладонью щёку, встал на оба колена, поймал протянутую к нему руку Шейна и с торжественной нежностью надел кольцо на его палец. Описать рев, который в следующую же секунду обрушился на стадион, невозможно. Гул трибун, крики, счастливые вопли, аплодисменты — всё смешалось в единый, оглушительный аккорд всеобщего ликования. Илья поднялся. Мокрые, всё ещё дрожащие руки снова накрыли щёки Шейна. И на этот раз их поцелуй был не просто красивым жестом для публики. Это было начало всего. Под несмолкающие овации, под слезы Юны, под гордую улыбку Дэвида, под бессмысленно-счастливый лепет их сына, который просто радовался тому, что его папы снова вместе. --- — Господь Всемогущий… — ведущий выдохнул, когда на огромном экране погас последний кадр того самого видео. Он медленно повернулся к гостям, проводя ладонью по предплечью. — У меня до сих пор бегут мурашки. Как же это было… потрясающе красиво! Свет в студии снова прибавили, и все увидели Илью и Шейна, которые сидели, всё ещё связанные невидимой нитью только что пережитого воспоминания. Они переглянулись, и в этом мгновенном взгляде был тот самый трепет, те самые эмоции, которые снова ожили в них. — Это… было так задумано изначально? — спросил ведущий, его голос был полон почтительного любопытства. — Весь этот… грандиозный финал? Илья оторвал взгляд от Шейна и слегка, почти отрицательно, помотал головой. — Нет, — сказал он честно. — Всё должно было закончиться на том моменте, где я показал Сашу. — Но вы решили «добить» всех окончательно? — ведущий с комичным, восторженным любопытством перебил его, делая широкий, размашистый жест руками, словно изображая взрыв. — Предложением руки и сердца прямо на льду? — Да, — теперь Илья уверенно кивнул, на секунду прикрыв глаза, будто снова видя ту самую сцену. — Более подходящего момента я не мог себе представить. Вы же знаете меня… — он снова повернулся к ведущему, и на его лице расплылась та самая, знаменитая озорная бесшабашная ухмылка — Я люблю, чтобы громко. И чтобы с пафосом. Шейн рядом закатил глаза, прикрыв их на мгновение, пытаясь стереть со своего лица тень смущения, которую тут же сменила нежная, снисходительная улыбка. Да, именно такой он и есть. Его Илья. — Шейн, — ведущий мягко перевёл фокус, — что вы почувствовали в тот самый момент? Когда поняли, что происходит? Холландер повернул голову, и его взгляд на секунду стал отстранённым, будто он снова там, в том шуме, в том свете. — Я… я думал, что забуду, как дышать, — он выдавил короткий, сдавленный смешок, полный того самого пережитого удивления. — Сердце просто остановилось. Илья прав. Это был… идеальный момент. Ведущий медленно, понимающе закивал, его взгляд скользил между этими двумя людьми, которые сидели рядом, но чья связь в эту секунду казалась такой осязаемой, что её можно было потрогать. — Да, — прошептал он. — Это был момент, чтобы парализовать нас, зрителей, окончательно. Но в самом лучшем смысле этого слова. Илья в ответ смущённо хмыкнул, опустив глаза, но улыбка не сходила с его лица. — Я бы хотел вернуться к нашим вопросам, — сказал ведущий, его тон снова стал более собранным, но в нём не было и намёка на формальность. Руки скрестились в замок, и он положил их на колено закинутой ноги, принимая позу внимательного и заинтересованного собеседника. — Шейн, — начал он, и в его голосе зазвучала лёгкая, интригующая игра, — ходят упорные слухи… что Илья был вместе с вами на родах. Это правда? Холландер не смог сдержать широкую, светящуюся улыбку. Он медленно, очень осознанно кивнул. Одного этого жеста было достаточно, чтобы зал снова взорвался гулом умиления, восхищения и одобрения. — Да, — сказал Шейн, перекрывая шум, голос прозвучал твёрдо и ясно. — Это абсолютная правда. Это не слухи. Ведущий, услышав это, с преувеличенным, театральным изумлением повернулся к Илье. Его глаза широко раскрылись, брови поползли вверх. — Неужели… — произнёс он, и в его тоне читалось неподдельное уважение, смешанное с лёгким шоком. Он смотрел на Илью уже не как на хоккеиста или медийную персону, а как на человека, совершившего что-то по-настоящему значимое. Тишина в студии стала звенящей, все ждали реакции русского «медведя». Илья смущённо рассмеялся коротким, бархатным смешком, и ещё раз, чуть сильнее, сжал руку Шейна в своей. — Признаться честно, — взял слово Шейн, ловя эту паузу всеобщего ожидания, — это была наша лучшая совместная работа. Вне льда. Слова, сказанные с лёгкой, почти шутливой серьёзностью, вызвали в зале новый всплеск тёплого смеха и одобрительного гула. Все смотрели на Илью. — Да, — наконец ответил Розанов, и его голос приобрёл непривычно мягкие, задумчивые нотки. — Это было… что-то одновременно пугающее и невероятно захватывающее. Я изначально знал, что буду рядом. Потому что иначе… мне было бы не по себе. Мне нужно было знать, что он в порядке. Ведущий издал короткое, искреннее «ох!» и выпрямился в кресле, его лицо выражало чистейшее изумление и уважение. — И какие… ощущения у вас сложились об этом… партнёрстве? — спросил он, осторожно подбирая слово. — О том, чтобы пройти через это вместе? — Только самые позитивные, — Шейн ответил без малейших колебаний, и его широкая, открытая улыбка была красноречивее любых слов. В его глазах светилось глубокое, непоколебимое доверие. Илья подхватил эту волну, его тон стал легче, игривее, но не менее тёплым. — У нас был прекрасный капитан на том «матче», — сказал он, и в его голосе зазвучала искренняя благодарность. — Доктор Харпер, если вы смотрите… передаём вам пламенный привет и низкий поклон. — Он подмигнул, глядя прямо в объектив центральной камеры. Ведущий тоже повернулся к камере, его лицо озарила такая же яркая, заразительная улыбка. — Доктор Харпер! — воскликнул он, и в его голосе звучало неподдельное ликование и лёгкая, добрая зависть. — Я вам отчаянно завидую! Вы — один из первых, кто увидел будущего чемпиона! В зале снова прокатился тёплый, одобрительный гул, вызвав смущённые и счастливые улыбки на лицах Шейна и Ильи. — Мы… подбираемся к блоку вопросов, которые могут быть немного неудобными, — ведущий наклонил голову набок, посмотрел на них, приподняв брови и по-деловому поджав губы. В его голосе не было подвоха, только уважительная серьёзность. Шейн едва заметно нервно выдохнул, всем телом ощущая приближение этой темы. Илья уловил это микроскопическое напряжение и провёл большим пальцем медленно, успокаивающе по его руке. — Шейн, — начал ведущий, его голос стал тише, но от этого не менее весомым, — как лига отреагировала на ваше признание? На ваше решение быть открытым? Что вам сказали официально? Шейн напрягся. Он медленно выпустил воздух через нос, его взгляд на секунду упёрся в стол, прежде чем подняться на ведущего. — Эм… Они сказали, что рады, что я стал частью этой… истории. Но меня исключили из лиги альф, — он произнёс это ровно, почти монотонно. В этом читалась глубокая, затянувшаяся рана. —Это… было ожидаемо. По правилам. Ведущий с пониманием, почти болезненно, закивал, положив ладонь на стол. — Наверное, это было невероятно сложно… Пойти на такой шаг, зная заранее, что всё обернётся именно так. Губы Холландера дёрнулись. Он сглотнул, и его карие глаза на мгновение стали стеклянными. Илья бегал взглядом между ним и ведущим, его собственное лицо стало каменным, защитным. — Но… — Шейн заставил себя продолжить, — они также сказали, что если через пару лет я буду готов… моё возвращение в новом статусе будет рассмотрено. — Вы невероятно мужественный человек, Шейн, — ведущий произнёс это тихо, но так, что слова долетели до каждого уголка зала. — Ваше откровение подняло социально значимые вопросы. Вы заставили мир посмотреть на омег-спортсменов… иначе. С большим уважением. Илья не мог сдержать лёгкую, горделивую улыбку. Он наклонил голову, чтобы поймать взгляд Шейна. Тот повернулся к нему, и Илья увидел в его глазах ту самую, ещё не до конца зажившую маленькую рану. Голова Ильи медленно, очень чётко кивнула. Взгляд говорил яснее слов: «Ты всё сделал правильно. Я горжусь тобой». Ведущий, дав им эту секунду тихого общения, мягко перевёл разговор в новое, светлое русло. — Насколько я знаю, вы сейчас планируете открыть свою школу для детей и подростков. Не могли бы вы рассказать, как вы видите это учреждение? Хотя бы на начальном этапе? Шейн оторвался от тёплого взгляда Ильи, и его лицо постепенно ожило, озарившись искрой настоящего увлечения. — Да… кхм, — он начал немного неуверенно, подбирая слова, но с каждым предложением его голос креп. — Я хочу, чтобы дети могли совмещать обычные школьные занятия и серьёзные тренировки на одном месте. Я сам через это прошёл… Я знаю, как это сложно — учиться полный день, а потом ехать на стадион в другой конец города. Не у всех семей есть возможность, машины… Многие родители просто физически не могут отвезти ребёнка из-за работы. Мне кажется… это очень необходимо. Он сделал паузу, и его взгляд стал более мечтательным. — Это также отличный шанс для меня… — он чуть улыбнулся, глядя куда-то в пространство, уже видя это будущее. — Во всяком случае, я буду точно знать, куда отправлю своего сына, если он выберет хоккей... Илья, слушая его, закусил губу, чтобы не расплыться в слишком широкой улыбке. Он уже видел эту картину: Шейн, деловитый и сосредоточенный, с планшетом в руках, проводящий совещание с тренерами, а рядом, держась за его штанину или мирно посапывая в слинге, маленький Саша. Ведущий взволнованно ахнул, снова оглядывая их обоих. — Шейн, вы… само воплощение восхищения. У меня просто нет других слов. Илья, простите, но ваш муж… — он развёл руками, — думаю, он затмевает всех и вся. В самом лучшем смысле. Илья в ответ лишь одобрительно, с безграничной гордостью, закивал. Он и не спорил. Его Шейн был самым ярким светом. — Расскажите нам… — ведущий сделал паузу, создавая интимную, доверительную атмосферу, — как вы… жили с этой тайной о друг друге столько лет? Как это ощущалось? — Ооох… — с протяжным, почти счастливым стоном выдохнул Илья, откидываясь на спинку дивана и прикрывая глаза на секунду, словно пытаясь в темноте найти начало той длинной, извилистой дороги. Шейн рядом тихо хмыкнул и почесал уголок глаза, знакомый жест смущения, когда касались чего-то слишком личного. — Это было… очень сумбурно, — начал Шейн, его голос стал тише, он смотрел не на ведущего, а куда-то внутрь себя, в туман прошлого. — Непонятно. Даже… дико. И грязно. — Он произнёс последнее слово без осуждения. — Моментами это было так больно и невыносимо… что я думал, что просто схожу с ума. От этой двойной жизни. От расстояния. От незнания… — Мы были очень глупыми, — мягко, почти извиняясь, вступил Илья, покачиваясь на месте. — Я был, знаете… — он искал нужное слово, и на его лице появилась кривая, виноватая улыбка, — как говорят у нас в России — простой дворовой пацан. С неудержимой головой и кучей тараканов в ней. Мне даже стыдно иногда, когда сквозь года на это смотришь. Шейн повернул голову и посмотрел на профиль Ильи, на знакомые, ставшие такими родными черты. В его взгляде застыла сложная смесь: щемящая, старая боль от тех лет неопределённости и трепет перед тем, во что всё это в итоге вылилось. Он видел не того «дворового пацана», а того, кто им был, и того, в кого он превратился. И одно не отменяло другого. — От влюблённых, запутавшихся подростков… до мужей и отцов, — прошептал ведущий, и его улыбка была не весёлой, а полной глубокого уважения. Он смотрел на них не как на гостей шоу, а как на живых свидетелей редкой, выстраданной истории. — Вы оба проделали такой огромный путь. Думаю, вся эта неудержимая, хаотичная боль была… самым сложным испытанием на прочность. И как мы все видим сейчас… — он развёл руки, указывая на них, сидящих вместе, сплетённых руками и судьбами, — вы прошли через это. — Я хотел бы обратиться к кое-чему особенному, — ведущий сказал с непривычной серьёзностью, разворачиваясь к столу. Он взял тот самый экземпляр журнала «Time» и осторожно начал перелистывать страницы, отыскивая закладку. — К тому, что добавили в статью вы, Илья. Он нашел нужную страницу, и в тот же миг на большом экране за его спиной появился текст. Те же строки, но уже в переводе для миллионов зрителей. — Сейчас на ваших экранах будет текст, — сказал ведущий, поднимая глаза. — А я постараюсь прочитать его так, как, мне кажется, это звучало в оригинале. Он сделал паузу, собрался с мыслями, и его голос, обычно такой уверенный и звонкий, стал тише. «Ты выглядишь как успех… Как 808 среди радиопомех…» Первые же строки повисли в воздухе, заставляя вслушиваться. В студии воцарилась полная тишина. «Как ствол в рот — хедшот, одетый в кожу и мех…» Ведущий на секунду замолк, взгляд скользнул на Илью, пока на его лице было неподдельное изумление. — Я… в шоке от этого сочетания, — прошептал он, больше для себя. «Как самый дикий замес. Ты — как страсть. Это больше, чем секс…» Он снова остановился, на этот раз посмотрев прямо в камеру, слегка приподняв брови, словно делясь со зрителями своим потрясением. И кивнул с вопросом в глаза «Вы вообще это слышите?» «Как стихи. Как самый хитовый текст. Выглядишь как полюс. Ты — выше, чем Эверест. Ты прям как космос… Это — выше небес». Последние слова он произнёс на выдохе, почти шёпотом, позволив этим строкам растаять в тишине. — Исполнитель — Скриптонит, простите, если я неправильно произношу. Песня «Космос». Слова ведущего не были просто сноской. Они были ключом. Мир заглянул в ту самую «неудержимую голову» Ильи Розанова. Все увидели не «злодея» и не медийную маску, а живого человека. Сложного, страстного, глубоко чувствующего, способного носить в себе целые вселенные. Весь его тщательно выстроенный образ — «русский медведь», «дворовой пацан» — в этот момент перевернулся, открыв нечто совершенно иное, скрытое и настоящее. Шейн застыл, не в силах пошевелиться. Он был прикован к Илье, а в глазах стояла целая буря: потрясение, знакомая до боли нежность, безграничная гордость и что-то ещё, невыразимое словами. Илья же смотрел куда-то в пол, его лицо было скрыто падающими на лоб прядями. Но видно было, как на его губах, вопреки всему, расползалась смущённая, ранимая улыбка, от чего губы чуть дрожали. — О да… — прошептал ведущий, не сводя с них глаз. — Мы только что попали… прямо в самое сердце Ильи Розанова. Илья тихо, сдавленно усмехнулся и наконец поднял голову. Глаза скользнули по залу, и сквозь ослепительный блеск софитов он увидел, как чужие сердца трепещут в ответ. Шейн продолжал смотреть на него и сжал его руку в своей. Илья повернулся к нему. И в этот миг всё остальное перестало существовать. Их взгляды просто растворились друг в друге, создавая тихий, невидимый другим их мир, где были только они двое и эхо этих строк. — Шейн… — ведущий позвал его как можно осторожнее, почти извиняясь за вторжение. — Вы знаете перевод, верно? Холландер, нехотя скривив губы в смущении, мельком посмотрел на ведущего, а затем снова уставился на их сцепленные руки, будто ища в них опору. — Знаю… — выдохнул он. — Я ведь начал учить русский. И… меня каждый раз охватывает шок, когда я прикасаюсь к чему-то настолько глубокому. К такой… меланхоличной силе. Мне кажется, я понемногу начинаю понимать Россию… — Шейн улыбнулся, и на этот раз его улыбка была озарённой каким-то новым, проникновенным пониманием. Он поднял взгляд, встречая взоры зала. Ведущий скрестил руки в замок и понимающе кивнул. — Насколько я знаю, ваш сын… очень любит подобную музыку? — спросил он, и в его голосе зазвучала почти семейная интонация. Илья закусил губу — уже в который раз за этот вечер — и на его лицо вернулось то самое, тёплое, домашнее выражение, которое бывало только при мысли о Саше. — Да… — произнёс он на выдохе. В коротком слове прозвучала целая вселенная отцовской нежности. — Боже… — Шейн прикрыл рукой лицо, и из-под ладони прорвался его сдавленный, счастливый смех. — Когда я в первый раз увидел, как Илья укладывает его спать под какой-то… мелодичный русский реп… Я даже не поверил, что ребёнок может так мгновенно отключиться. Это была магия. Ведущий выдохнул, и его смешок слился со всеобщим тёплым гулом в зале. — Россия не перестаёт удивлять вас, Шейн? Холландер кивнул, снова смеясь, и Илья присоединился к нему, и весь зал смеялся вместе с ними — не над шуткой, а от счастья за них. — Илья, скажите… — ведущий повернулся к Розанову, и его тон стал серьёзнее. — А что вы думаете о России сейчас? Какие у вас с ней связи? Что думает ваша семья там? На лице Ильи промелькнула тень мучительного облегчения. Наконец-то сказать это вслух, раз и навсегда. — Никаких, — ответил он чётко, без колебаний. — Я не планирую туда когда-либо возвращаться. Моя семья и мой дом — тут. Знаете, Канада в каком-то роде… напоминает мне Россию. Разве что морозы не такие суровые, — он усмехнулся, встречаясь с чуть изумлённым взглядом ведущего. — Не могу точно сказать, что думает мой брат… но, наверное, он вне себя. Мы… уже давно не близки. У него своя жизнь. А у меня… — его взгляд на секунду нашёл Шейна, — у меня теперь своя. Ведущий медленно развернулся в сторону основной камеры. Его лицо стало торжественным, почти что ораторским. — Уважаемый парламент Канады, — произнёс он ясно, вкладывая в каждое слово вес, — ускорьте, пожалуйста, процесс получения гражданства для этого человека. Наши американские сердца — да и не только американские — разобьются, если какая-то бюрократическая система попытается разлучить этих двоих. Илья громко рассмеялся, слушая это откровенное, почти дерзкое заступничество. А Шейн, глядя на него, заулыбался ещё шире. — Блеск ваших колец ослепляет нас, ребята... Мне и всем остальным просто не терпится узнать о вашей свадьбе... Расскажите миру, как это было... — Ведущий почти влюблённо посмотрел на них в трепетном ожидании. Илья посмотрел на Шейна, тот медленно кивнул ему. Они были готовы. Голова Шейна повернулась к ведущему. — Это случилось в феврале... — он замолк на секунду, робко закусив губу. --- — Ты готов? — голос Юны прозвучал тихо, в узком пространстве между ними. Их лбы были прижаты друг к другу, глаза закрыты. Шейн чувствовал, как всё внутри трепещет от волнения, которое уже давно копилось. Они не виделись с Ильёй со вчерашнего дня. Каждый провёл эти сутки раздельно, в тихом, сосредоточенном ожидании. Шейн — с мамой и сыном, Илья — с отцом. Оба готовились к одному и тому же моменту, но по-разному. — Думаю… да, — его голова слабо кивнула, а слова сорвались на лёгком, нервном выдохе. Юна отпрянула, чтобы видеть его лицо. Её взгляд, тёплый и влажный, скользил по каждому знакомому контуру. Нежные, уже чуть морщинистые руки с привычной материнской заботой поправили идеальную линию бабочки на его смокинге, коснулись плеч, будто смахивая невидимую пыль, а затем опустились ниже, чтобы взять его ладони в свои. Они были чуть влажными от волнения, и она сжала их. Перед ней стоял её сын. Но уже не маленький мальчик, а взрослый, сильный, абсолютно самостоятельный мужчина, который сейчас смотрел прямо в её глаза своим чистым, открытым взглядом. Их глаза поблёскивали в мягком, неестественно тёплом для февраля свете, который лился из окна. Юна глубоко выдохнула, и в этом выдохе была сладкая тоска по безвозвратно ушедшему времени. Она видела его маленьким, смешным, лохматым, с этими горящими азартом карими глазами. А теперь она уже стала бабушкой. — Ох, малыш… — она положила ладонь на его щёку, и большой палец с нежностью провёл по коже, где рассыпались знакомые созвездия веснушек — те самые, которые она целовала в детстве. Шейн попытался улыбнуться в ответ, но губы предательски задрожали, а в горле встал тугой, горячий ком. Глаза наполнились влагой. — Мам… — прошептал Шейн, но места для других слов просто не осталось. Вместо них он неожиданно, почти с отчаянием, обнял её, прижимая к себе так крепко, как будто боялся, что этот момент исчезнет. В этом объятии не было детской беспомощности, в нём была вся благодарность, вся любовь взрослого сына. Мама положила руку ему на спину, и её ладонь привычным, успокаивающим жестом начала медленные круги. Она зажмурилась, и перед её внутренним взором проплыли картины: вот она так же обнимает его после падения с коньков, вот утешает после первой неудачи, вот просто держит, потому что он её малыш. Теперь эти объятия были другими. Они были благодарностью за принятие, за любовь, за то, что она прошла с ним этот сложный путь к его счастью, каким бы нестандартным он ни был. — Главное, чтобы ты был счастлив, Шейн… — её шёпот был едва различим в тишине комнаты. Шейн закивал, уткнувшись лицом в её плечо, впитывая этот невыносимо родной, знакомый с колыбели запах: её духов, домашнего уюта, безусловной любви. Запах детства, которое теперь официально заканчивалось, чтобы уступить место новой, своей собственной взрослой жизни. И в этом объятии не было прощания. Была передача эстафеты. От матери — к сыну. От прошлого — к будущему, которое он выбрал сам и которое было прекрасным. --- — Вот так… — руки Дэвида, стоявшего на небольшой подставке, чтобы быть повыше, осторожно поправляли непослушные кудри на голове Ильи. Движения были сосредоточенными, почти ювелирными. Он старался пригладить эту живописную, бунтарскую шевелюру, подчинить её торжественному моменту. Илья стоял неподвижно, прикрыв глаза, руки лежали глубоко в карманах брюк. Розанов стоял, полностью отдавшись этой непривычной, но такой ценной отцовской заботе. На губах играла спокойная улыбка человека, который чувствует себя частью чего-то большего. — Кажется, всё… — прошептал Дэвид, отстраняясь, чтобы оценить свою работу. Он посмотрел на Илью сверху вниз, и его взгляд, привыкший к деталям, скользнул по безупречному смокингу. Рука потянулась, чтобы поправить несуществующую складку на плече, просто чтобы ещё раз коснуться, убедиться, что всё идеально. Идеальнее уже некуда. — Спасибо… — в полголоса сказал Илья, открыв глаза и встретившись взглядом со старшим Холландером. Отец поджал губы, и в его обычно строгих глазах вспыхнула тёплая, сдержанная улыбка. — Илья… — Дэвид сделал паузу, и воздух в комнате будто сгустился. — Сегодня я передаю тебе самое ценное. Самое желанное сокровище в моей жизни… Розанов немного напрягся, выпрямился, всем существом внемля этим важным словам. — Пообещай мне… что ты будешь беречь моего мальчика. — Дэвид произнёс это как завет. — Мы с Юной… мы не вечны. Ты знаешь Шейна. Он… закрытый. Гордый. Боится просить о помощи, даже когда это необходимо… — в голосе Дэвида звучала знакомая, любящая досада, смешанная с глубокой тревогой. Илья тихо хмыкнул, и на его лице появилась понимающая, нежная улыбка. Он знал этого «упрямца» лучше всех. — Я обещаю, — прошептал он радостно, но с такой непоколебимой твёрдостью, словно в этих двух словах была клятва на века. Дэвид кивнул, и его суровое лицо смягчилось. Холландер-старший крепко обнял Илью, прижимаясь виском к его виску. Он обнимал его так же, как обнимал когда-то маленького Шейна. В его голове, как в калейдоскопе, замелькали картинки прошлого: бессонные ночи у кроватки, первые шаги на коньках, гордость за взрослеющего сына… и тихая боль тех лет непонимания. Теперь эта боль нашла своё исцеление вот в этих объятиях. — Тебе скоро выходить, сынок, — Дэвид отстранился, ещё раз окинув Илью оценивающим, но уже одобряющим взглядом. — Ты готов? Взгляд Дэвида встретился с глазами Ильи, и он увидел в них уже застывшую влагу от переполняющей благодарности и ответственности. — Да, — Илья закивал, чувствуя, как предательски дрожат его губы. Он не мог сдержать эту волну эмоций. Дэвид с нежностью посмотрел на него и тихо охнул. В этот миг в нём окончательно улеглась последняя тень сомнения. Шейн не ошибся в своём выборе. Он выбрал самого лучшего из лучших. Человека, у которого на такое простое, прямое «да» дрожат губы, потому что для него это — всё. --- В центре просторного, залитого мягким светом зала стояла ажурная арка, увитая пионами — от нежно-розовых, почти румяных, до кристально-белых. Их пышные бутоны казались облаками, зависшими в воздухе. В зале царила взволнованная ожиданием тишина, нарушаемая лишь сдержанным шёпотом и скрипом стульев. Присутствующие гости — их было немного, но каждый был выбран с особой тщательностью — сидели, полные нетерпения перед началом церемонии. Илья стоял под аркой, время от времени переминаясь с ноги на ногу. Фигура в безупречном смокинге казалась одновременно монолитной и удивительно уязвимой. Он посылал сдержанные, чуть нервные улыбки знакомым лицам. Взгляд метался по залу, выхватывая друзей. — Там папа! Давай помашем ему рукой… — прошептал Хейден, сидя в первом ряду. На его коленях, завораживающе серьёзный, восседал маленький Саша, который наблюдал за лицом «дядюшки Пайка» с великим интересом. Видимо, имея целую толпу своих детей, Хейден не мог не излучать ту самую, безотказную доброту, которую чувствуют дети. Пайк бережно взял крошечную, сжатую в кулачок ручку Саши и мягко помахал ею в сторону Ильи. Илья, увидев это, хмыкнул с улыбкой. Саша, заметив эмоции отца, сам заулыбался в ответ беззубым, сияющим ртом и что-то радостно залепетал на своём тайном языке. Илья замер на секунду, просто наблюдая за этой картиной. Глаза скользнули дальше — на Джеки, сидящую рядом с Хейденом. Она держала на руках уже заметно подросшую Сьюзен, тихо качая её на коленях, отчего та тихонько повизгивала от удовольствия. В груди Ильи что-то остро сжалось. Стало чуть стыдно — за все те прошлые вспышки, подозрения, за ту дикую сцену в раздевалке. Хейден, при всём своём длинном языке и любви к сплетням, оказался надёжным звеном в их истории. И сегодня он был здесь, со всей своей семьёй. Гостей было немного, но каждый был драгоценен. Хейден, Габриэль Марки, сидевший с невозмутимо-торжественным видом, но с тёплым огоньком в глазах, Клифф Марло, «Джей Джей». Те, кому Шейн и Илья доверяли. Они перешёптывались между собой, поглядывая на Илью, иногда усмехаясь, иногда просто замирая с одинаково тёплыми, немного сентиментальными улыбками на лицах. Они были такими разными — буйными, спокойными, язвительными. Между ними были свои ссоры, свои шутки, сложная иерархия и своеобразные отношения. Сегодня всё это осталось позади, они собрались здесь по одной-единственной причине — чтобы поддержать своих друзей. Своих братьев. И в этих взглядах, полных понимания и радости, было больше настоящего братства, чем в любых громких словах. Звук открывающейся двери в конце зала заставил присутствующих замереть. Головы медленно поворачивались, дыхание затаилось. Илья встрепенулся, пытаясь мысленно собрать воедино все обрывки мыслей и слов клятвы. Шейн медленно шёл по узкому проходу к цветочной арке, с обеих сторон его вели родители. Розанов почувствовал, как у него подкашиваются ноги, а слова верности готовы испариться из памяти. Мягкие, тёплые для февраля солнечные лучи падали на фигуру Шейна, обрисовывая его силуэт золотистым контуром. — Наш красавчик… — не сдержавшись, прошептал Джей-Джей, чуть прильнув к Марло, который тоже завороженно наблюдал. — Джей, ты бы поосторожнее, — Клифф тихо хмыкнул, но в его глазах светилась такая же радость. Хейден, сидевший впереди, обернулся и цыкнул на них, бдительно следя за тишиной и порядком. — Парни… — прошипел он, и в этот момент маленький Саша, сидевший у него на коленях, радостно заулыбался и показал пальчиком на перешёптывающихся дядь. Эти парни, поймав этот взгляд, расплылись в умилённых улыбках и покорно кивнули Хейдену. Илья тоже заметил эту сцену, и на его губах, сквозь волнение, мелькнула быстрая, взволнованная улыбка, прежде чем взгляд снова прилип к Шейну. Юна и Дэвид остановились в нескольких шагах от арки, отпуская сына в его новую жизнь. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, их лица были озарены безмерной гордостью. Юна перехватила Сашу у Хейдена, кивнула ему в знак благодарности и устроилась с мужем на первом ряду, прижимая внука к себе. Илья протянул руку навстречу Шейну, когда тот оказался совсем близко. Холландер наконец поднял на него глаза, и его ладонь легла в эту надежную, раскрытую ладонь. Они стояли напротив друг друга, держась за руки, не в силах оторвать взгляд. Им приходилось видеть друг друга во всех возможных ипостасях: в спортивной злости, в бытовой усталости, в слепой ярости, в абсолютной нежности. Но в этой — впервые в жизни. Это сводило им животы тугим узлом от волнения, от осознания жгучей, наконец-то легализованной реальности, от человеческой свободы быть с тем, кто разрывает сердце на тысячу кусков одним взглядом. — Добрый день, дорогие друзья и родные, — спокойным, глубоким голосом произнёс регистратор, стоящий под аркой, увитой белыми цветами. — Мы собрались здесь сегодня, чтобы стать свидетелями и отпраздновать союз Ильи Григорьевича Розанова и Шейна Холландера в браке. Шейн вобрал в лёгкие воздух. Пальцы Ильи, держащие его чуть дрожащие ладони, мягко провели по коже, успокаивая. — Брак — это самое доверительное из всех отношений. Это величайшее обязательство, которое могут взять на себя два человека. Он предлагает возможности для разделения не только радостей, но и жизненных испытаний. Илья и Шейн, ваш брак должен быть основан на любви, уважении, честности и верности. Вы должны всегда стремиться быть друг для друга лучшими друзьями, опорой и партнёрами. Илья смотрел на Шейна взглядом, полным бездонного, спокойного обожания. Он наблюдал, как солнечные лучи прыгают по его коже, как он чуть щурится, когда они попадают в глаза, как трепещут его тёмные ресницы. — Перед тем как вы произнесете свои обеты, я должен по закону спросить: если кто-либо из присутствующих знает причину, по которой эти двое не могут вступить в брак, он должен заявить об этом сейчас или хранить молчание навсегда. Все сидящие гости в один миг отрицательно помотали головами. Тишина была красноречивее любых слов. — Никаких возражений! — громко, почти выкрикнул Марло, окидывая победоносным взглядом своих товарищей, сидевших по обе стороны. Он произнёс это так гордо и убеждённо, что по рядам пробежал сдержанный, одобрительный смешок. Шейн и Илья на секунду оторвались друг от друга, посмотрев в сторону своих друзей. Увидев эти сияющие, поддерживающие лица, они снова встретились взглядами и с облегчением усмехнулись. — Илья, ты добровольно и осознанно берёшь Шейна в свои законные супруги, чтобы жить вместе в браке? Илья на секунду замер, облизнув губы, продолжая разглядывать это лицо, в котором читалась лёгкая, трогательная тревога. — Да… — произнёс он на выдохе, и это простое слово отозвалось внутри него таким мощным сжатием счастья, что стало трудно дышать. — Шейн, ты добровольно и осознанно берёшь Илью в свои законные супруги, чтобы жить вместе в браке? Холландер почувствовал, как предательские, горячие слёзы подступают к глазам. Он быстро поморгал, на мгновение отвел взгляд в сторону, чтобы собраться, а когда снова встретился с бездонными голубыми глазами Ильи, коротко, ясно выдохнул: — Да. Теперь для них настало время для клятв. — Шейн Холландер… — начал Илья, его голос звучал низко, но абсолютно чётко в тишине, нарушаемой лишь всхлипами женщин. — Я беру тебя в свои законные супруги… — он сжал его руки, передавая через это прикосновение уверенность. — Чтобы с этого дня стать твоим партнёром. Мы прошли долгий и тернистый путь… Я обещаю уважать, поддерживать и любить тебя и в горе, и в радости, пока смерть не разлучит нас. Шейн почувствовал, как его лицо начинает меняться, как мышцы сводит от переполняющих чувств. Он шмыгнул носом. — Простите… — сорвалось с его губ сдавленным шёпотом. Вокруг пронёсся общий, сочувствующий вздох. Юна уже вытирала тыльной стороной ладони давно текущие по её щекам слёзы. Дэвид крепко сжал её руку в своей. — Илья… Роз… Розанов… — Шейн запнулся, зажмурился и наклонил голову вперёд, борясь с комом в горле. Илья с теплом и терпением наблюдал за его робким волнением. Губы шевельнулись, произнеся почти беззвучно: — Всё хорошо, милый… Холландер кивнул, сделал глубокий вдох и поднял лицо, глядя Илье прямо в глаза, черпая в них силы. — Я беру тебя… в законные супруги… Чтобы… с этого дня… Чёрт… Боже… — он выдохнул со сдавленным всхлипом. Сердце Ильи в этот момент готово было разорваться от любви и жалости. — Чтобы с этого дня стать твоим партнёром… Мне кажется, я больше не представляю своей жизни без тебя… Я готов отыграть всё с самого начала… Обещаю уважать тебя… — Шейн снова выдохнул, и на его губах дрогнула улыбка, — поддерживать, любить тебя в радости и трудностях, пока смерть не разлучит нас… — голос Шейна дрогнул. Илья поджал губы, чувствуя, как в его собственной грудной клетке не хватает воздуха от переизбытка чувств. — Теперь вы можете обменяться кольцами! — торжественно провозгласил регистратор, беря с небольшого столика перед ним белое фарфоровое блюдечко, на котором лежали два изящных серебряных кольца. Внутри каждого была выгравирована одна и та же надпись: «Две вещи». Первым кольцо осторожно надел Илья на трясущийся палец Шейна. Когда настала очередь Холландера, его пальцы никак не слушались. Илья мягко помог ему, взяв его руку в свои и направляя кольцо, смотря на него взглядом, полным абсолютного спокойствия и ободрения. — Теперь, когда Илья и Шейн дали своё согласие на этот брак перед всеми нами, обменялись серьёзными обещаниями и кольцами, в соответствии с законами Канады я с великой радостью и честью провозглашаю вас законными супругами! Он сделал паузу, и в его голосе зазвучали искренние, ликующие ноты: — Вы можете поцеловать друг друга! Илья бережно положил одну руку на щёку Холландера. Большим пальцем он стёр с его кожи мокрый след, задерживаясь на знакомых до боли веснушках. Шейн приник к его ладони, делая глубокий, успокаивающий вдох. Глаза, всё ещё блестящие от влаги, заглядывали в уверенное, нежное, освещённое солнцем лицо Ильи. Илья посмотрел на его губы, чуть закусив свою, а затем медленно притянул его к себе. Поцелуй был полон уверенности, обещания и победоносной радости. Шейн улыбнулся прямо в его губы, конечно же, отвечая на эту нежность. Внутри больше не осталось ни капли страха. — Дамы и господа! — голос регистратора перекрыл нарастающий гул. — Позвольте представить вам впервые как супругов — Илью Розанова и Шейна Холландера! Пространство вокруг них взорвалось. Возгласы радости, счастливые слёзы, оглушительные, несмолкающие аплодисменты, радостные выкрики. Но для них всё это сейчас было просто счастливым, далёким фоном. Их первый поцелуй как мужей стал самым крепким и надёжным причалом в гавани их общего, наконец-то официально начавшегося, плавания по жизни. Шейн и Илья стояли, улыбаясь в губы друг другу, не зная, как отпрять друг от друга. Было и ещё кое-что, о чём они умолчали, сидя на диване в студии под яркими софитами. Нечто слишком личное, но до боли знакомое. В тот день они ночевали не в своём общем доме. Их первая брачная ночь прошла в когда-то съёмной квартире Шейна, которую Юна с трогательным старанием подготовила для них: цветы на каждой поверхности, шарики, лепестки на полу — всё, как в самых сладких клише, от которых они оба в душе посмеивались, но сейчас это было даже мило. Илья уже был здесь раньше, пока шла предсвадебная суета, и теперь чувствовал себя на этой чужой, но знакомой территории почти хозяином. Уверенной, слегка расслабленной от шампанского и счастья походкой Илья вёл за собой такого же уставшего и блаженно опустошённого Шейна прямо в спальню. Остановившись напротив кровати, застеленной свежим бельём, Илья медленно запустил руку в волосы на затылке Шейна и притянул его ближе, заставив того тихо замычать от влажного, чуть дерзкого, знакомого до боли поцелуя. От губ Ильи пахло дорогим виски и чем-то неуловимо своим — хмелем, мужским парфюмом и чистым, неподдельным желанием. Когда он оторвался, Шейн был уже полностью обезоружен, его губы пылали от целой череды поцелуев, подаренных за этот бесконечный день. Розанов, не сводя с него тёмного взгляда, осторожно стянул с него пиджак и небрежно кинул на пол. В этом движении — расслабленном, вальяжном, полном уверенности — угадывались те самые, дикие и безбашенные черты, которые всегда так возбуждали и пугали Шейна одновременно. Холландер почувствовал, как по его щекам разливается горячий румянец. Илья стянул и свой пиджак, а затем мягко толкнул Шейна на мягкий матрас. Тот упёрся локтями в постель и лёг чуть повыше, наблюдая, как Розанов медленно, с хищной выверенностью нависает над ним, забираясь на кровать. Их тела разделяли уже считанные сантиметры. Илья вновь приник к его губам, издав низкий, сдавленный стон чистого удовольствия и нетерпения. Шейн улыбнулся в этот поцелуй, а когда Илья снова отстранился, чтобы перевести дыхание, он позвал его. — Илья… — прошептал Шейн, чувствуя, как тёплое дыхание смешивается с его собственным. Он не знал, как это сформулировать. — Мы… Кажется, Розанов смог прочесть его мысль ещё до того, как она оформилась в слова. Рука Ильи потянулась в карман тех самых, свадебных брюк и вытащила оттуда несколько маленьких, блестящих пакетиков. Презервативы. Он поднёс их к самому лицу Шейна, демонстративно тряхнув ими, его взгляд говорил: «Видишь? Я подумал обо всём.» Холландер приоткрыл рот в немом удивлении от этой демонстративной, почти комичной готовности и ответственности со стороны Ильи в такой… возвышенный момент. Но его озарила другая, более абсурдная мысль, и он посмотрел на Илью уже с неподдельным изумлением. Тот в ответ лишь пожирал его глазами, ожидая продолжения. — Ты… носил их в кармане весь день? — выдохнул Шейн, полностью обезоруженный такой практичностью. Илья тихо хмыкнул, прикрыл глаза, кинул пакетики ему на живот, где они мягко шлёпнулись о ткань рубашки. Губы Розанова снова оказались в миллиметрах от Шейна. — Да, — с каким-то развязным, довольным собой удовольствием прошептал он, а затем прикусил его нижнюю губу, прежде чем снова отстраниться, чтобы насладиться его реакцией. — Ты думал… что мы… прямо там, где-нибудь...? — По лицу Холландера пробежала невероятно смущённая улыбка. Это было так в стиле Розанова. Так безумно и так трогательно. Илья закусил свою губу и кивнул. Да, он думал. Он был готов на всё. В любой момент их самого лучшего дня. — Розанов… — выстраданно прошептал Шейн и закрыл глаза, расплываясь в ещё более широкой, счастливой улыбке. Что-то в этом человеке, оказывается, оставалось неизменным. Его сумасшедший, прекрасный, непредсказуемый русский. — Холландер… — так же тихо, растягивая фамилию на ласковый манер, прошептал в ответ Илья, медленно приближаясь к нему, чтобы растворить любые дальнейшие слова в новом, глубоком поцелуе. И Шейн ответил ему с таким же напором, какой чувствовался сейчас во всём теле Ильи — напором любви, желания и абсолютной, безоговорочной уверенности в том, что их «две вещи» наконец-то навсегда стали одним целым. --- — Меня просто охватывает дрожь от ваших рассказов, ребята, — ведущий комично провёл пальцами под глазами, словно стирая непрошеные слёзы умиления. — Серьёзно. Спасибо вам за этот… абсолютный эксклюзив. Шейн и Илья молча кивнули, их пальцы вновь переплелись в тугой, неразрывный замок — жест, ставший за этот час таким знакомым миллионам зрителей. — Наше эфирное время, к сожалению, подходит к концу. Мы и так сотрясли воздух во всём мире вашими откровениями! — Ведущий широко улыбнулся, в его глазах читалась искренняя благодарность. — Но я не могу вас отпустить, не попросив сказать пару слов на прощание нашим зрителям. Что-то от вас лично. Рука указала на традиционное место в студии — небольшую метку прямо перед главной камерой, куда выходят гости, чтобы попрощаться. Илья встал первым, своей уверенной, плавной движением походкой, потянув Шейна за собой. Они встали рядом, плечом к плечу, улыбаясь в объектив и людям за ним. Их «замок» разомкнулся, и руки естественным жестом опустились на поясницы друг друга. Лёгкий, поддерживающий жест супругов, чувствующих спину друг друга. — Мы не ожидали… что мир примет нас так тепло, — начал Илья, его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась лёгкая, счастливая усталость. Он повернулся к Шейну, и тот, встретив его взгляд, улыбнулся в ответ. — Кажется, мы вошли в историю, а? — Рука Ильи на его боку чуть сжала его. Затем они оба вернули взгляды в бездну объектива. — Спасибо вам. За то, что смогли понять. За то, что обратили внимание на действительно важные вещи. И… не будьте глупцами, — его губы растянулись в той самой, озорной улыбке, и он подмигнул миллионам телезрителей. — Любите. Покуда есть силы. Потому что любовь… она побеждает всё. Он сделал паузу, давая слово Шейну. Голос Холландера прозвучал тише, но с новой, обретённой за этот час твёрдостью: — Не бойтесь быть собой. Вы — именно такие, какими должны быть. Ищите то, что заряжает вас, что даёт силы. И помните… — он на секунду замолчал, и Илья не удержался, коснувшись его щеки большим пальцем — жест, ставящий точку в его словах и в то же время открывающий новую главу. — Если где-то вы не вышли победителем, значит, ваша победа просто ждёт вас в другом месте. Ведущий, Джимми Фэллон, встал и подошёл к ним, встав чуть впереди, по-хозяйски скрестив руки перед собой в замок. Лицо Фэллона светилось профессиональным триумфом и личным восхищением. — С вами был я, Джимми Фэллон, Илья Розанов и его муж, Шейн Холландер! До новых встреч в The Tonight Show! Зал взорвался аплодисментами. Но это были не просто прощальные аплодисменты. В тот самый миг, когда Фэллон произнёс финальную фразу, сзади него уже началось своё, маленькое приватное шоу. Илья, забыв о камерах, о зале, о ведущем, притянул Шейна к себе и поцеловал. Шейн, сначала застыв от неожиданности, но через секунду ответил ему улыбаясь и уже предвкушая, как сгорит потом от стыда за эту публичную демонстрацию. Джимми Фэллон, почувствовав движение за спиной, на долю секунды обернулся. Увидев картину, он не стал вмешиваться. Вместо этого он просто выдохнул с самой искренней улыбкой, опустил голову, словно признавая своё поражение в борьбе за внимание, и сделал шаг в сторону, полностью выйдя из кадра. Он дал им этот момент. Да и весь мир, затаив дыхание, смотрел теперь не на ведущего, а на них. На большом экране в миллионах домов остались только они двое. Илья, всё ещё припавший к губам Шейна, вдруг приоткрыл глаза. Он нашёл взглядом объектив камеры сбоку, которая тут же переключилась на этот ракурс. Илья не отрываясь от губ Шейна, подмигнул прямо в эфир — беззаботное прощание, полное обещания будущего. И тут же, под вспышками фотокамер и ликующий рёв студии, финальные титры пошли по экрану, оставляя зрителей с этим кадром: два человека, нашедших друг друга против всех шансов, целующихся на глазах у всего мира, потому что им больше нечего скрывать. Их история, начавшаяся с рукопожатия, завершилась здесь — в самом центре яркого света, в самом сердце поп-культуры, в самом тёплом и долгом поцелуе, который когда-либо видела эта студия. Финал? Нет. Это было лишь самое красивое начало их вечности.