Алтарь для бессмертия

Метель, поздняя, запоздалая и потому особенно злая, принялась вымещать свою недолгую власть над Уилтширом. Она засыпала колею дороги, секла колючими иглами по щекам и залепляла глаза. Иван, отец Катерины, тяжело сопел, втягивая голову в поднятый воротник грубого сукна, и покрикивал на старую кобылу, которая фыркала и упиралась, недовольная необходимостью тащить телегу в такую погоду. Катерина сидела, закутанная в большой, потертый платок, и смотрела сквозь белесую пелену вперед, туда, где, как она знала, должен был выситься темный силуэт колокольни Святого Квирина. Ее пальцы, затянутые в вязаные митенки без кончиков, нервно перебирали складки простого шерстяного платья. Не холод гнал их с отцом в это воскресное утро сквозь непогоду. Гнала нужда. Не нужда в хлебе — свой хлеб у них был. А нужда в спасении. Или, как выразился накануне Иван, хмуро глядя на тлеющие угли в камине: — Промыть душу. А то закиснем тут, как осенняя ботва. У Катерины на душе было тихо, но смутно. Не грех тяготил ее — жизнь ее была проста и чиста, как стежок по полотну. Тяготила эта самая тишина, эта предсказуемость восходов и закатов, мычания коров и скрипа половиц. Она чувствовала, как в ее молодой груди зреет что-то большое и невысказанное, тоска по какому-то иному свету, нежели тусклое пламя лучины. И она молилась, чтобы Бог указал ей путь. Церковь возникла перед ними внезапно, будто вырастая из самой метели. Массивная, серая, с узкими, как бойницы, окнами. Снег ложился на плеши кровли и на плечи каменных горгулий, стекавших с карнизов. Но даже сквозь вой ветра от здания веяло не просто холодом камня, а странным, притягательным спокойствием. Как от глубокого, замерзшего озера. Иван привязал лошадь под навес, кряхтя и отряхиваясь. Катерина, сбивая снег с подола, робко взглянула на тяжелые дубовые двери, украшенные коваными полосами железа. Они казались вратами в иной мир. Внутри было тихо. Тишина здесь была иная, чем дома: густая, насыщенная запахом воска, ладана и старого дерева, вибрирующая отзвуками недавно отзвонившей обедни. Горстка прихожан, в основном местные фермеры с семьями, сидела на темных, отполированных временем скамьях. Их лица в полумраке казались высеченными из того же дуба — суровыми, замкнутыми. Иван нашел место с краю, снял шапку, крепко выжал ее в руках и опустился на колени, тяжело вздыхая. Катерина сделала то же, машинально крестясь. Ее глаза привыкали к свету. Он струился сквозь высокое витражное окно за алтарем, окрашивая воздух в приглушенные тона кроваво-красного и скорбно-синего. Пылинки танцевали в этих разноцветных лучах, словно мелкие, благоговейные духи. И тогда она увидела его. Отец Томас стоял у аналоя, склонившись над толстой книгой. Луч света из окна падал точно на его профиль, озаряя высокий лоб, прямой нос, четкую линию скулы. Он был молод, гораздо моложе прежнего кюре. Его черная сутана сидела на нем безупречно, не скрывая, а подчеркивая стройность фигуры. Он перелистывал страницу, и движение его руки было удивительно плавным, почти бестелесным. Катерина замерла. Она видела священников и прежде — бородатых, сутулых, с огрубелыми руками и громовыми голосами. Этот был иной. Он напоминал не служителя у алтаря, а самого архангела с фрески — прекрасного, отстраненного, недосягаемого. В его позе не было ни суеты, ни показного смирения. Была тихая, уверенная сила. Он поднял голову, чтобы обратиться к старой вдове Мэрион, подошедшей с вопросом. И Катерина увидела его глаза. Даже с этого расстояния они поразили ее. Темные, глубокие, они, казалось, не отражали цветной церковный свет, а поглощали его, храня в своей глубине. И в них была такая сосредоточенная, почти неземная внимательность, будто каждое слово вдовы было для него откровением величайшей важности. Он улыбнулся. Улыбка не тронула его глаз, но преобразила все лицо, смягчив его строгие линии. Вдова Мэрион, обычно брюзгливая и колючая, расцвела в ответ, закивала и отошла, судя по всему, успокоенная. «Он святой», — пронеслось в голове у Катерины с такой внезапной и непоколебимой уверенностью, что у нее перехватило дыхание. Это было то самое чувство, ту самую тоску по свету, которую она не могла определить. Вот он. Здесь. Иван тронул ее за локоть, шепча, что нужно поставить свечу. Она кивнула, не в силах отвести взгляд. Когда они подошли к ставенкам с тонкими восковыми свечами, отец Томас обернулся. Его взгляд скользнул по Ивану, кивнувшему с почтением, и остановился на Катерине. Это не был быстрый, оценивающий взгляд мужчины на молодую девушку. Это был взгляд изучающий, проникающий. Он длился всего миг, но Катерине показалось, что он увидел все: и простоту ее платья, и трепет в ее руках, и ту невысказанную тоску в ее сердце. В его взгляде не было ни тепла, ни осуждения. Было… признание. Как если бы он опознал в ней что-то знакомое. Он медленно кивнул, едва заметно, и снова обратился к книге. Катерина взяла свечу. Пламя дрожало в ее пальцах, отливаясь желтым на темном воске. Она искала глазами образ, перед которым хотела поставить ее, и невольно выбрала не знакомую лик Спасителя, а маленькую, потускневшую икону архангела Михаила в дальнем углу. Того, кто поражает змия. Когда она вставляла свечу в песок, ее рука дрогнула. Капля горячего воска упала ей на палец, обжигая кожу. Она вздрогнула и поднесла палец к губам. «Знак», — мелькнула у нее странная, беспричинная мысль. Когда они выходили из церкви, метель уже стихала. Солнце, бледное и холодное, пробивалось сквозь разорванные облака. Иван, довольный исполненным долгом, говорил что-то о том, что новый батюшка, видать, человек умный, и службы у него, слышно, душевные. Катерина молчала. Она обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на тяжелые двери. На ступенях, чистых от снега, словно его и не было, стояла одинокая ворона. Птица не клевала крошки, не искала пищи. Она сидела неподвижно, блестящим черным глазом уставившись на Катерину. Потом медленно, с неестественной плавностью, повернула голову и устремила взгляд на высокое окно ризницы, скрытое от людских глаз. Испуганная чем-то в этом слишком осознанном взгляде, Катерина поспешила за отцом к телеге. На пальце, под грубой тканью митенки, ныло маленькое пятно от воска, как крошечное, еще не прочитанное клеймо. А в ризнице, за плотной дубовой дверью с железными засовами, отец Томас Реддл стоял у окна, глядя, как телега удаляется в сторону фермы. В его пальцах он медленно перекатывал тяжелое нательное распятие, но мысли его были далеки от Голгофы. «Интересно, — размышлял он про себя, и в его темных глазах вспыхнул холодный, подобный лезвию, интерес. — Совсем юная. Неиспорченная. Вера в ее взгляде… не слепая привычка, а живой, ищущий огонь. Как чистый лист пергамента». Он выпустил распятие. Оно повисло на цепи, мерно раскачиваясь, отбрасывая крошечные, прыгающие тени на страницы раскрытого на столе фолианта. На страницах не было латинских молитв. Там были начертаны иные символы, и рисунки, от которых стыла кровь. — Идеальный сосуд требует идеальной подготовки, — прошептал он беззвучно. — Но сначала… нужно проверить его прочность. Он улыбнулся той же улыбкой, что дарил прихожанам. Только сейчас в ней не было и тени мягкости. Было лишь предвкушение начала долгого, захватывающего эксперимента.