Каждому нужен хозяин

      Ледяная вода обожгла так, будто кто-то живьем сдирал с него кожу прямо полосками, до самого мяса, до костей. Олег впился пальцами в край раковины, вдавил до белесых полос на костяшках, и не дышал, пока струйки стекали с подбородка, тяжелыми каплями шлепаясь о замызганный фаянс. В груди тупо кольнуло — попытка тела взбунтоваться против этого насильственного пробуждения. Бунт был вялым, почти неощутимым, как и все в его жизни сейчас, словно кто-то выкрутил регулятор громкости на минимум, оставив лишь фантомный шум да писк в ушах.              Он поднял голову и встретил в зеркале свое отражение. Лицо было… другим. Странно пустым — с него как стерли не морщины, а то самое привычное напряжение, гримасу вечной готовности к очередному пиздецу. Теперь в нем не было ничего, только чистая, почти детская пустота.              «Смотри-ка, каким нежным стал», — прошипело что-то внутри, и палец сам потянулся к гладкой коже под глазом, проверяя, не сдурел ли окончательно. Разве так можно? Быть таким… спокойным? Это же неправильно. Против всех его негласных правил, против той самой судьбы, которая обожала вставлять палки в колеса именно в моменты, когда казалось, что можно выдохнуть.              Бритва скользнула по щеке, оставляя полосу чистой кожи и запах пены. Олег водил ею на автомате, почти не глядя в отражение — взгляд скользил мимо, упираясь куда-то в область своих же губ в зеркале. Руки едва заметно дрожали, только он сам чувствовал эту мелкую вибрацию в кончиках пальцев, как будто внутри что-то тряслось от холода или тишины.              За спиной что-то едва заметно шевельнулось.              Олег не стал оборачиваться. Он уже знал это присутствие, от которого спина холодела даже когда за окном было плюс тридцать. В отражении, в самом краю мутного зеркала, проступили контуры — сначала просто сгусток теней у двери, потом плечи, голова, руки, сложенные на груди.              Олег закрыл глаза всего на секунду. Сделал рваный вдох, воздуха снова не хватало, казалось, его легкие забыли, как им работать. Потом сдавленный, сквозь стиснутые зубы выдох. Снова открыл.              Влад стоял сзади почти вплотную. Настолько близко, что Олег кожей чувствовал исходящий от него холод. Он смотрел в зеркало поверх его плеча, и их взгляды встретились в потускневшем стекле: отстраненный взгляд Влада и опустошенный — Олега.              Холодные пальцы легли ему на плечи не грубо, а как будто проверяя, не рассыпался ли он за ночь на части. Олег вздрогнул, но не от страха (страх кончился где-то месяц назад, если не раньше), а от привычки. От памяти о том, что раньше он дергался, как щенок, от любого прикосновения. Теперь он просто замер, позволив этому случиться. Пусть трогает. Пусть проверяет.              Подбородок Влада коснулся его мокрых волос. Вес был почти невесомым, но Олег почувствовал, как по спине побежали мурашки.              — Опять не спал? — спокойно спросил Влад. — Они опять шумели?              Олег промолчал. Просто опустил взгляд на раковину, где пена медленно таяла, превращаясь в мутную жижу. Сказать что? Да, шумели? Что голоса в голове орали так, будто пытались докричаться до кого-то на другом конце света, а он, Олег, был лишь проводником? Что он чувствовал, как по коже ползают мурашки от чужого страха?              Влад, кажется, и не ждал ответа. Его пальцы впились в плечи не больно, но так, чтобы Олег мог его почувствовать.              — Молчишь, — пальцы слегка сжали кожу, не причиняя боли, а просто обозначая присутствие. — Голоса? Или опять Саша снился?              Олег сглотнул, снова пытаясь ровно дышать.              — Все вместе, — прошептал он, наконец. — Они не... не уходят.              Влад тихо выдохнул, от чего дыхание обожгло кожу на шее, и Олег вздрогнул, не отстраняясь.              — Знаю, — бросил он коротко. — Они и не уйдут, пока ты сам не захочешь их отпустить.              — А ты хочешь? — сорвалось резко, неожиданно даже для самого Олега. — Отпустить? Меня?              В зеркале он увидел, как уголок губ Влада дрогнул.              — Ты сам-то хочешь, чтобы я ушел? — сказал Влад тихо, и его пальцы разжались, скользнули вниз по плечам, обхватили предплечья почти болезненно, пытаясь удержать его от падения в какую-то невидимую пропасть. — Вот и я о том же.              Олег резко сунул бритву под кран. Вода ударила в эмаль так звонко, что аж в висках неприятно отдалось. Шум заполнил ванную, но внутри все равно гудело сильнее, чем любой звук извне.              — Ничего, — бросил Влад, возвращаясь к изначальному разговору. Рука поползла выше, легла на основание шеи, а большой палец провел по мокрой коже. — Вечером разберемся. Как в прошлый раз.              В прошлый раз.              Олег помнил, что было в прошлый раз. Помнил до дрожи в коленках ту кузницу на окраине, которую даже местные обходили за версту. Помнил запах ржавого железа и старой золы, который въелся в одежду на неделю. Помнил, как тьма у забора сгустилась не просто в тень, а в призрак того самого Ивана-плотника, что повесился на собственной кузнице, так и не передав сыну последние слова. А потом его собственный голос, смешавшийся с голосом Влада, начитывающий что-то скороговоркой.              Влад отпустил его и отступил на шаг. Отражение в зеркале дрогнуло, поплыло, на секунду показалось, что это не он, а кто-то другой смотрит со стороны. Он наклонился, поднял с полки у раковины старый деревянный гребень с поломанными зубьями и потянулся к его волосам.              Это было… слишком. Слишком близко, слишком тихо, слишком по-хозяйски. Такая его, владовская, жестоко-нежная близость, от которой внутри все сжималось в тугой узел. Право хозяина успокоить своего вечно ноющего, вечно проблемного питомца.              Олег не шевелился. Просто застыл, уставившись в отражение в зеркале над раковиной, пока рука Влада с гребнем вплеталась в его волосы. Сначала медленно, почти нежно — от лба к затылку, от чего пряди захрустели, вытягиваясь, и Олег затаил дыхание, ожидая резкого рывка, который заставит вскрикнуть.              Но его не было.              Гребень зацепился за узел — Олег инстинктивно напрягся, вжал плечи, приготовившись сам не зная к чему. А Влад просто остановился, вытащил гребень, аккуратно разобрал спутанные пряди пальцами почти бережно, как будто это что-то хрупкое, а не его волосы и снова повел вниз, от самого корня.              Олег чувствовал каждый зубчик на коже черепа. Дыхание само собой выровнялось, стало глубже, спокойнее. Гул в голове — тот самый, что не умолкал уже неделю — не исчез, а просто отполз в темный угол, уступив место этому простому, почти механическому насилию.              Или милосердию?              Хрен его разберет, в чем разница.              Олег тупо смотрел на свои руки, впившиеся в край раковины. Синие прожилки вен медленно пульсировали, будто его сердце вот-вот остановится. Гребанный живой человек — стоит посреди ванной, как придурок, пока за спиной оно расчесывает его волосы. Это уже не призрак, не фантом, не голос в голове. Оно отбрасывало свою собственную тень на пол, и его пальцы сейчас с сосредоточением разбирали чужие спутанные волосы.              Как они вообще докатились до этого?              Вопрос прозвучал где-то глубоко внутри почти беззвучно, потому что задавал он себе его уже в сотый, в тысячный раз. Ответа не было. Был только скользящий гребень, тишина в доме, его холодные пальцы, иногда намеренно касавшиеся виска, как бы проверяя — жив ли еще, не отключился ли. Был ровный голос, который звучал, как диктор в метро объявляющий станции:              — Сегодня дел — выше крыши. Николай у амбара опять шебуршится. Придется запрет подкрутить, чтоб навек запомнил.              Олег на автомате кивал, соглашаясь с каждым словом, как заводной.              — И та, что у колодца… — Влад, не отрывая взгляда от своего отражения, досказал мысль. — Чувствуешь? Просыпается. Еще немного, и пойдет по цепочке.              Он кивнул еще раз.              — Хорошо, — выдавил Олег, даже не узнавая собственный голос.              Влад дочесал последнюю прядь, положил гребень на полку с легким стуком. Руки снова легли на Олеговы плечи и сжали на секунду, проверяя.              — Умница.              Потом его присутствие отступило, растворилось в тусклом свете лампы, но холод на плечах Олега остался. И тишина, которая спустилась вслед за ним, была уже не просто пустой, а какой-то вымеренной. Такой, где каждому шепоту, каждому вздоху отведено свое место. Шаг влево, шаг вправо — расстрел.              Олег поднял глаза на свое отражение. На этого вот… ухоженного парня с аккуратно зачесанными волосами, которого он в последнее время все чаще видел в отражениях. В глазах было пусто. Ни злости, ни боли, даже ни привычной усталости — просто ничего. Так, словно кто-то вынул из него батарейки и забыл вставить новые.              Именно тогда с кухни донесся звук.              Четкий, сухой чик, настолько материальный, что отдался где-то в районе солнечного сплетения. Потом шуршание пальцев по колесику зажигалки, и едва уловимое шипение — табак вспыхнул, начал тлеть. Олег даже не вздрогнул. Плечи лишь опустились еще на один, невидимый глазу миллиметр, словно с них наконец стряхнули груз ожидания, который все это время давил на лопатки.       Он провел по лицу краем полотенца, смахнув остатки воды — и капельки, и ту самую дурацкую нежность с щек — и развернулся к двери. Отражение какого-то помолодевшего, почти чужого человека осталось в мутном зеркале, а настоящий, привычный, весь изломанный внутри и снаружи — зашагал босыми ногами по холодному полу. Каждый шаг отдавался назойливым стуком прямо в висках — тук-тук-тук, словно кто-то изнутри методично, безо всякой жалости, долбил по черепушке, выбивая последние «зачем» и оставляя одно сплошное «потому что».              Влад развалился в его кухне, по-хамски закинув длинные ноги в черных джинсах на соседний стул, но Олегу уже было плевать. В пальцах дымилась тонкая самокрутка — не магазинная слащавая дрянь, а настоящая едкая гадость, от которой в горле сводит и в глазах темнеет.              На столе, между грязной кружкой и пепельницей, утопавшей в окурках, лежал черный блокнот. Тот самый, на последней странице которого когда-то витиеватым почерком была выведена отходная. Теперь молитвы в нем не было — поверх старых строчек тянулись новые, корявые записи.              Влад поднял на него взгляд не сразу. Сперва сделал последнюю неспешную затяжку, растягивая момент, выпустил струйку дыма в сторону приоткрытой форточки, а потом с ленивой, почти кошачьей грацией перевел на Олега эти свои бездонные глаза и уголок рта дрогнул едва заметно, как бы сдерживая ухмылку.              — Какой-то ты сегодня немногословный, — голос у Влада был до безобразия спокойным. Ни намека на ту ядовитую, слащавую нотку, которой он раньше резал по живому — подкалывал, выводил из себя, доводил до белого каления.              Олег молча прошел к плите, взял еще теплый чайник и налил воду в заварник. Там уже плавала крепкая заварка — такая же густая и беспросветная, как и все, что сейчас копошилось у него в голове. Мысли, воспоминания, этот внутренний диалог, который не умолкал даже во сне.              — Да не о чем говорить, — пробормотал он в сторону чайника, не оборачиваясь. — Все как всегда.              — То-то я смотрю, — Влад усмехнулся едва слышно. — У тебя даже походка стала… другой. Красота.              Олег не ответил. Просто налил себе чай в кружку с отколотой ручкой. Жидкость была темной и горькой, как та правда, которую он перестал глотать по утрам месяца три назад. Может, четыре. Сделал глоток и язык тут же заныл от ожога, но Олег даже не поморщился. Боль была почти успокаивающей, настоящей даже. Не то, что эти фантомы, которые расползались по углам каждый раз, когда Влад решал поиграть в молчанку. А играл он в нее часто — особенно в первые недели, когда Олег еще пытался выжить его из своей жизни молитвами, солью на пороге и дикими истериками посреди ночи. Бесполезно, конечно. Влад всегда возвращался. Как часть его самого, которую уже не вырезать, не отпилить, не сжечь.              — Ладно. Потом еще к Василисе надо сгонять, — Влад потянулся через стол, его пальцы обхватили вторую кружку, которую Олег машинально поставил рядом с его локтем еще минуту назад. — Ее покойник опять кастрюлями швыряется. Баба не спит уже третью ночь.              Олег кивнул, отпивая еще один глоток. Он даже не спросил, откуда Влад знает про Василису, про ее мужа-алкаша, который и после смерти не унимался. Эти знания о его жизни, о селе, о каждой ебучей мысли в голове давно перестали быть навязчивым кошмаром и стали фактом. Как восход солнца или то, что от чая остается темный налет на кружке.              Прошло всего два месяца. Два месяца с того дня, когда он, обезумев от боли, одиночества и этой пустоты внутри, наконец опустил руки и перестал бороться. Перестал орать «отойди» в пустоту, читать шепотом заклинания у порога, пытаться вырвать Влада из своей плоти вместе с корнями. Перестал бороться. И с тех пор все пошло вот так. Без вопросов, без этой борьбы, без драм, которые он сам же и устраивал.              Влад не просто вернулся как голос в голове или тень в углу комнаты. Он вернулся как константа. Как утренний чай, остывающий на тумбочке, пока Олег спит. Как щелчок зажигалки в соседней комнате — звук, отмечающий начало их общего дня. Как раскрытый блокнот на столе, где витиеватая вязь чужих записей уже не оставляла места для «я», только «мы». Мерзкое, ненавистное «мы», которое Олег глотал, как лекарство от собственного помешательства.       Влад поставил пустую кружку так, что эмаль жалобно звякнула, потом провел большим пальцем по самой косточке на тыльной стороне Олеговой ладони — не поглаживая, не лаская, а проверяя. Как проверяют пульс у трупа. Констатация факта: связь жива. Подтверждение для них обоих, что он все еще здесь, в этой ебаной реальности.              Олег даже не вздрогнул. Просто опустил взгляд на свою же руку, на ту самую тонкую, белую черточку — шрам от разбитого зеркала, которое он в сердцах запустил в стену два месяца назад. Тогда было обидно. По-детски, по-идиотски обидно, будто у него отняли последнюю конфету, а после еще и плюнули в душу — точь-в-точь как тогда в седьмом классе, когда старшеклассники стащили у него из портфеля пачку сигарет и с насмешкой вернули пустую.              Потом поднял глаза на Влада — смотрел не в лицо, а сквозь него, пытаясь прочитать ответ на вопрос, который даже не успел сформироваться в голове. Вопрос, который всегда один и тот же, сводящий с ума своей простотой: «За что?». А еще, «почему именно я?». И главное — «когда, наконец, отпустит?».              — Заебешь, — пробормотал Олег себе в кружку, даже не пытаясь сделать это тише. Пусть слышит, сука. Пусть знает.              — Че-е? — почти по-детски обиженно протянул Влад, будто его лично оскорбили. Будто Олег должен был благодарно мурлыкать от каждого прикосновения, от каждого слова, от самой возможности дышать рядом.              — Ниче, — отрезал Олег коротко, отодвинув стул. — Идем уже, что ли.              Утренний ритуал был окончен. Не было в нем ни уюта, ни тепла, только привычная, въевшаяся в кости рутина, как будто они не живут, а отбывают срок.              День начинался. Снова. И так до бесконечности. До тех самых пор, пока кто-то из них не сдастся окончательно. А Олег все чаще ловил себя на мысли, что сдастся, скорее всего, он. И от этой мысли внутри становилось так пусто и так страшно, как будто он заглянул в бездонный колодец и понял: дна там нет.