Кофе как центр сближения

***

Резко открывается дверь ларька с прокатными коньками, и оттуда, чуть ли не падая друг на друга, вываливаются два парня, весело хохоча. Морозный воздух тут же окутал их густым столбиком пара — словно они только что не с катка, а из бани выскочили. — Сань Лан, честно, я больше так не буду! — один из них, с сияющими от смеха глазами, пытается говорить сквозь хохот. — Я не думал, что ты будешь издавать такие… звуки, если я приложу сосульку к твоей щеке! — Гэгэ, это было больше неожиданно, чем холодно! — тут же начинает оправдываться второй, Хуа Чэн, уже по его тону ясно, что отмазка с треском провалилась. — И ты подкрался сзади! Я тебя не заметил! Но в его глазах не было и тени досады, только такая же безудержная весёлость. Они легко, без малейших усилий, ловили одну волну настроения. — Так и запишем: уязвимость к ледяным атакам, — торжественно объявил Се Лянь, делая вид, что что‑то отмечает в воображаемом блокноте. — Слабое место Сань Лана №1. Весёлая усмешка не сходила с губ Хуа Чэна, и в голове мелькнула мысль: «Эй, вообще-то это я должен вычислять и записывать твои слабые места!» Но прежде чем он успел хоть что-то ответить, выражение лица Се Ляня резко поменялось. Вся весёлость угасла, сменившись сосредоточенной обеспокоенностью. Он замер, вглядываясь во что-то позади Хуа Чэна. — Там… похоже, там птица… Сань Лань! Что-то не так, — его голос стал тихим и серьёзным. И прежде чем Хуа Чэн успел обернуться, Се Лянь уже рванул с места, пробиваясь сквозь глубокий, почти по колено, рыхлый сугроб. Он подбежал к одинокому голому дереву, у которого металась небольшая серая птичка. Она отчаянно пыталась взлететь, но не могла, её тонкая лапка была туго перетянута леской и привязана к нижней ветке. От каждого её рывка путы лишь сильнее впивались в маленькое тельце. — Сейчас, подожди, милая, я помогу, — нашёптывал Се Лянь испуганной птице, которая еще резвее пыталась выбраться, тем самым ухудшая своё положение. Хуа Чэн опустился рядом на корточки, его взгляд мгновенно оценил ситуацию, и не только физическую. Как узел души влияет на этот парк, где некоторые нити были тусклыми, а некоторые и вовсе обесцвеченными без признаков жизни. Он увидел, как от Се Ляня, тянулся невидимый обычному глазу поток золотистого цвета. Он растворялся в самом парке. Узел души Се Ляня при этом не слабел, а, напротив, светился ровным, благородным светом, учащённо пульсируя в такт его тревоге и безграничному желанию помочь. — Давай я, — тихо предложил помощь Хуа Чэн. Его пальцы, быстрые и точные, нашли конец лески. — Держи её аккуратно. Я развяжу. В этот момент он сосредоточился на одном: аккуратно освободить маленького птенца. — Вуа ля! — наконец объявил Хуа Чэн, и узел окончательно поддался. Се Лянь тут же разжал ладони, освобождая пространство вокруг птицы. Не теряя ни секунды, она взметнулась вверх с коротким, звонким щебетом. Её взлёт был таким резким, что с ближайших веток осыпался снег. Небольшая пушистая лавина накрыла Се Ляня, оседая на его волосах, ресницах и плечах. Он на мгновение зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел, как серая точка быстро уменьшается в морозной дымке неба, а перед ним возвышается парень с сияющими глазами. На его лице играла улыбка, с которой он стряхивал с куртки и головы Се Ляня снег. Хуа Чэн ощутил странное и невероятное тепло, которое начало разливаться из самой глубины его груди. Он растерялся. Откуда это? Почему? Неужели это из-за этой внезапной аномалии, из-за Се Ляня? Его сердце, не привыкшее к таким ощущениям, беспомощно забилось в новом, смутном ритме. — Гэгэ весь в снегу, пошли куда-нибудь погреемся. — Угу, — согласился он, его дыхание превращалось в маленькие облачка пара на морозном воздухе. Парни решили погреться в кафе около катка, выпив по стакану кофе. — Гэгэ голоден? Ты ведь, наверное, не ужинал, раз после работы сразу пошел на прогулку со мной. Займи пока нам столик, а я куплю нам кофе и перекусить, — спросил Хуа Чэн, когда они зашли внутрь. Кивнув, Се Лянь пошел лавировать между столиков. Он нашёл подходящее место возле окна. Яркие огни гирлянд снаружи отражались на окнах, создавая уютную атмосферу. Сняв куртку, Се Лянь повесил ее на спинку стула и стал ждать нового знакомого, с которым ему очень приятно проводить время. С лучезарной, чуть смущённой от собственной искренности улыбкой Хуа Чэн подошёл к столику, осторожно расставляя чашки. Аромат кофе смешался с запахом свежей выпечки. — Гэгэ, вот, перекуси, — сказал он, протягивая хот-дог, и сел напротив, сжав в ладонях свою чашку. — Ох, Сань Лань, не стоило! Я не очень голоден, но всё равно большое спасибо! — смущённо краснея, произнёс Се Лянь. «Меня уже давно просто так не угощали», — пронеслось в голове с лёгкой, привычной грустинкой. — «Да что там… Я уже очень давно не чувствовал себя так. Беззаботно. Счастливо. И так… по-настоящему уютно». Его улыбка, обращённая к Хуа Чэну, стала теплее и увереннее, наполняясь благодарностью не только за угощение, но и за весь этот вечер. Тёплый свет кафе и аромат кофе создавали уютный кокон вокруг их столика. За окном мерцали огни катка, а внутри царила спокойная, дружеская атмосфера. Се Лянь, доев хот-дог, вытер пальцы салфеткой. — Фух, вкусно было. Спасибо ещё раз, — сказал Се Лянь, откидываясь на спинку стула и сжимая в ладонях тёплую чашку. Хуа Чэн наблюдал за ним. — А давно гэгэ живёт в этом городе? — спросил он. — Нет, я тут два года всего, — ответил Се Лянь, и его взгляд на мгновение ушёл вдаль, за стекло, в ночь. — Вынужден был переехать… по… семейным обстоятельствам. В последних словах повисла тяжёлая пауза. Хуа Чэн не просто услышал её — он увидел. Увидел, как яркие, тёплые нити в узле Се Ляня внезапно померкли. От них повеяло невысказанной скорбью и въевшейся горечью вины. Хуа Чэн видел это усилие. Видел, как дрогнули ресницы, как пальцы чуть сильнее сжали керамику чашки. Он почувствовал почти физическое желание протянуть руку, коснуться его запястья, остановить этот поток грусти. Но он не сделал этого. Вместо этого он принял новый, более лёгкий тон. — О, я тут свой, — отозвался он, намеренно делая голос чуть живее. — Родился и вырос, кажется, знаю каждый переулок. А занимаюсь… — он слегка покрутил свою чашку, — разной всячиной. В основном инвестициями. Чтобы всё работало, как часы. Он намеренно оставлял всё расплывчатым, но его внимание было полностью приковано к Се Ляню, к тому, как тот медленно возвращался в настоящее, к теплу кафе и звуку их голосов. Хуа Чэн дал ему отвлечься, предлагая безопасную нить разговора, но в памяти чётко запечатлел образ тех потухших нитей — новую загадку, новую боль, которую он увидел. Се Лянь слушал увлеченно, подкидывая вопросы, иногда хихикая от ответов Хуа Чэна. — О, Сань Лан, а сколько тебе лет? Мне вот 26. — Двадцать… четыре. Вроде бы, — произнёс он, слегка нахмурившись, будто сомневаясь в точности этой даты. — Время как-то незаметно идёт. — Ага, особенно, когда работаешь, — добродушно поддакнул Се Лянь. — Значит, мы почти ровесники! А что тебе нравится? Чем увлекаешься, когда не «мотаешься по делам»? Хуа Чэн задумался. — Люблю что-нибудь мастерить руками. По дереву, по металлу. Иногда делаю мелкие механизмы или чиню старые вещи. Люблю искусство, мне нравится рисовать. Это успокаивает. К сожалению, не всегда удается уделить этому столько времени, сколько хотелось бы. Гэгэ, а что нравится тебе? — Больше всего люблю историю, — лицо Се Ляня озарилось особым, увлечённым светом. — Особенно Древний Китай — династии Цинь, Хань… Это так увлекательно! На самом деле… — он понизил голос, словно делясь сокровенным, — я даже подумываю пойти учиться. На историка. Мечта, конечно, пока. Хуа Чэн смотрел на него, зачарованный этой внезапной страстью, пламенем искреннего интереса, вспыхнувшего сквозь обыденную усталость. — Это прекрасная мечта. Серьёзно, — сказал он мягко. — Почему «пока»? — Ну, я в процессе накоплений, ха-ха, — Се Лянь с лёгкой иронией развёл руками. — Ты знаешь, сколько стоит обучение в университете «Х»? Там цифры такие, что проще, наверное, сразу раскопать какую-нибудь древнюю гробницу и найти там сокровища. Хуа Чэн не смог сдержать лёгкую улыбку. Мысль о том, что он мог бы за одну ночь обеспечить финансирование любому университету в мире — и не только этого — мелькнула в голове, но была тут же отброшена. Вместо этого он спросил: — А какая эпоха тебе особенно близка? И почему именно история, а не, скажем, программирование? Этот вопрос открыл шлюзы. Се Лянь, забыв о смущении и усталости, начал рассказывать. Он говорил о величии и жестокости Цинь Шихуана, о расцвете искусств при Хань, о Шёлковом пути как артерии, соединившей миры. Его речь то замедлялась, когда он пытался описать красоту древней керамики, то ускорялась от волнения, когда он говорил о нераскрытых тайнах императорских дворцов. Он говорил не сухими фактами, а образами и чувствами, как будто сам был там. Хуа Чэн слушал. Не просто из вежливости, а погружаясь в этот поток. Он, видевший за фасадом истории её магические, кровавые и часто трагические изнанки, ловил себя на мысли, что в словах Се Ляня была чистая, почти наивная любовь к самой сути прошлого — к тому, что люди создавали, во что верили, о чём мечтали. Так они проговорили ещё час, а может и два. Время текло незаметно, растворяясь в тёплом свете, аромате кофе и тихом гуле кафе. Се Лянь, взглянув на часы, висевшие на стене, удивлённо ахнул. — Ох, Сань Лань, уже двадцать три! Как поздно… а завтра снова на работу, — в его голосе прозвучало искреннее сожаление. Он поднялся, натягивая куртку. — Мне невероятно понравился сегодняшний вечер! — сказал он, уже не скрывая довольного румянца на щеках. — Ты прекрасный собеседник. И с тобой… очень уютно. Слова были простыми, но от них по груди Хуа Чэна разлилось то самое, непонятное и драгоценное тепло. — Я тебя подвезу, — сказал он просто, вставая и небрежно, но бережно кладя руку на плечо Се Ляня. Это был не вопрос, а мягкое, но не оставляющее сомнений утверждение. — Надеюсь, в твоей исторической энциклопедии не найдется главы о том, как отказать другу в поездке после приятного разговора. Се Лянь рассмеялся, кивнул, и они вышли в холодную ночь, где красный, блестящий автомобиль Хуа Чэна уже ждал у тротуара.