Несвоевременные записки

Я задумчиво стучал карандашом по столу, пытаясь сосредоточиться. Мысли о чертовом диктофоне нескончаемым потоком лезли в голову и не давали сконцентрироваться на домашке. Я перечитал одно и то же условие задачи несколько раз подряд, но смысл ускользал, как сквозь пальцы: формулы превращались в каракули, а текст словно представлял из себя бессвязный бред пациента столичного дурдома. Перед глазами стояла Катя у окна с диктофоном в руках. И эта улыбка, когда она переслушивала запись... Что там могло быть? Что заставило ее так улыбаться? Раздраженно вздохнув, я встал с кресла и, достав из заначки пачку «Примы», направился к лестнице. Неторопливо выскользнув из комнаты, я сел на перила и аккуратно скатился по перилам на первый этаж. Уже потянувшись за курткой, я услышал как меня окликнула сестра из кухни. - Ты куда, Тош? — приглушенно и с набитым ртом пробубнила Оля. Она лениво развалилась за столом, поглощая ужин. - Проветрить мозги, — сказал я, протягивая руки в рукава, — вымотался за день. - А, ну хорошо, — сказала Оля, словно это было тем, что та желала услышать. После чего вновь сосредоточилась на тарелке каши. Я едва усмехнулся. Интересно, я в ее годы тоже был таким наивным? Зашнуровав второй берец, я выпрямился. - Эй, — привлек я внимание Оли, после чего пригрозил пальцем, — опять ешь на ночь глядя? - Да! — довольно ответила Петрова, показав язык. Усмехнувшись, я потянулся к ручке двери и потянул ту на себя.

***

На улице был нехарактерный штиль. Редкие снежинки медленно падали с неба, сверкая в свете тускло-желтого уличного светильника. Я выцепил зубами из пачки сигарету и подкурил зажигалкой, которую недавно выцыганил у Пятифанова. Я присел на заснеженную лавочку, прислонившись спиной к дому, и затянулся. Дождавшись характерного удара по горлу, я выпустил дым из легких. Тот медленно рассеивался в воздухе, и, глядя на него, я наконец задумался. Итак, что мы имеем… Катька что-то записывает. Не просто так, а с чувством. И переслушивает — и улыбается. Значит, не домашку она там наговаривает. Явно что-то личное. Делится ли та записями с «коллегами по цеху»? Вряд ли. У нее и настоящих подруг-то толком нет, одни лишь знакомые. Вряд ли она бы стала доверять такую ценную вещь кому попало. - Однако… — задумчиво сказал я вполголоса. Затяжка, удар по горлу, выдох… Я попытался вспомнить про Смирнову все, что было известно. Живет с мамой, которая, по совместительству, наша классуха и учитель. Сплетница, отличница… - … а также гений, миллиардер, плейбой, филантроп… — я усмехнулся. Значит, по большей части, сама по себе по жизни двигается. И вот это «сама по себе» теперь обретало новый смысл. Может, она в диктофоне и есть та самая настоящая? А в школе — просто маска? Та, какой она хочет, чтобы ее видели другие? Строгой, высокомерной… Я затянулся еще раз, провожая взглядом дым, который тут же подхватило слабым ветром и медленно понесло куда-то в сторону заснеженных огородов. Интересно, если она там, в диктофоне, настоящая, то какая она? Та, что улыбалась, переслушивая запись? Та, что назвала меня «котеночком» — пусть и с дурацкой интонацией? Или вообще какая-то третья, про которую никто не знает? Что бы там ни было, мне нужны эти записи. Осталось понять, как их заполучить. Думаю, будет достаточно нескольких минут прослушивания. Забирать домой не лучший вариант — она и так знает, что испытываю повышенный интерес к ее новой игрушке, потому догадаться, кто свистнул диктофон, будет несложно. Нужен план… Кинув бычок в снег и притоптав, дабы замести следы, я двинул в сторону входной двери. Прежде чем потянуть на себя ручку, я обернулся, устремив взгляд в темноту. Где-то там, за деревьями, в своем уютном доме сидит Катька. И, вероятно, продолжает делиться своими мыслями с этой бездушной машиной. Мыслями, которые так мне необходимы…

***

Я задумчиво сидел в кресле, откинувшись на спинку и закинув ноги на стол. Что ж делать-то… Я с раздражением потер виски. Взгляд, свободно перемещавшийся по пространству комнаты, остановился на раскрытом дневнике. «Расписание…» — я придвинул дневник поближе. Физра. Последний урок. Секретный проход между спортзальными раздевалками. Ее рюкзак или куртка. Диктофон внутри. Мысль проскочила и осела где-то под ложечкой неприятным холодком. А если она заметит, что я копаюсь в ее вещах? Я представил ее взгляд — тот самый, холодный, каким она на меня в коридоре смотрела перед тем, как «котеночком» обозвать. Брр, жуть. - Да плевать, — пробурчал я себе под нос. — Завтра будет завтра.

***

Мрачное, темное утро, столь типичное для января. Едва видимые тучи, словно дирижабли, лениво проплывали за окном, медленно заслоняя собой последние угасающие звезды — ночь никак не хотела сдавать свои позиции. Свет низко сидящей луны, частично пробившийся сквозь облачность, слабо поблескивал на искрящемся снегу, укрывшем верхушки вековых елей, подступивших к самой околице. Я допил из кружки крепкий чай и, потянувшись, встал из-за стола. Пора выдвигаться. Сегодняшний день обещает быть очень интересным. Выйдя в прихожую, я лениво потянулся за берцами. Одновременно с этим неожиданно зазвонил стационарный телефон, стоящий на тумбочке. Я поднял трубку. - Да? — ответил я все еще заспанным голосом. - Тох, дарова, — на другом конце провода был Бяша, — я тебе из дома Ромки звоню… Мы… ну короче… старый новый год отмечали накануне. Ты с нами тогда не захотел и… - Вы перепили и не пойдете на уроки? — раздраженно проворчал я. - Да… на всякий звоню, вдруг там Лилька чего… — промямлил Бяша заплетающимся языком. На заднем плане раздался сдавленный ржач Пятифанова. - Ясно. — сказал я, закатив глаза, — отдыхайте. Я положил трубку на место. «Идиоты…» — я был совершенно не удивлен. Хорошо, что они не участвуют в моем плане. Конспирации у них и так немного, а если они еще и подбуханные, так ее и вовсе, считай, нет. Я глянул на настенные часы. До уроков около часа. Надо бы поторапливаться, если хочу успеть занять выгодную стратегическую позицию. Я вернулся к берцам. Шнурки, как назло, запутались — пришлось повозиться. В голове прокручивался план: прийти пораньше, занять позицию, чтобы видеть Катю, но не светиться. После чего соображать окончательно. Натянув куртку и проверив, есть ли в кармане сигареты, я вышел на крыльцо. Утро встретило темно-синим небом и легким морозцем, а снег приятно скрипел под ногами. В поселке тихо — только где-то вдалеке едва слышно, как лает собака. Катька обычно приходит рано, потому я зашагал быстрее. Не хватало еще, чтобы план с самого начала пошел под откос. Мысли снова вернулись к диктофону. А если она сегодня его не принесет? Если оставила дома? Если вообще поняла, что я за ней слежу, и… Паранойя, конечно, но исключать нельзя. Мало ли чего…

***

Школа встретила меня полупустым вестибюлем и едва уловимым запахом бытовой химии — видимо, уборщица уже намывала полы в коридоре. Я прошмыгнул в раздевалку, повесил куртку и, не задерживаясь, в боковой коридор рядом с запасным выходом. Тот самый, где Смирнова, можно сказать, поймала меня за руку. Периодически сюда заглядывали школьники, чтобы, будучи «отрезанными от остального мира», например, спокойно подготовиться к контрольной. Влюбленные парочки также порою сюда захаживали. Оно и понятно, место тихое, укромное… уютное. Я присел на подоконник. Отсюда раздевалка была в прямой видимости, причем потенциальному наблюдателю оттуда придется сильно постараться, чтобы разглядеть меня тут. А из окна отлично просматривался вход в школу. Идеальный наблюдательный пункт. Я достал из рюкзака тетрадку для вида, раскрыл и, делая вид, что повторяю материал, уставился в текст, периодически поглядывая в окно. Впрочем, долго ждать не пришлось. Спустя около десяти минут я заметил Катю. Она появилась со стороны школьного крыльца — невысокая фигура в светлой куртке, со своей фирменной блондинистой косой, выбивающейся из-под шапки. Шла не спеша, чуть наклонив голову, будто разглядывала что-то под ногами. Или думала о чем-то своем. Я занервничал. Хоть и с такого расстояния разглядеть меня было невозможно, сердце почему-то забилось чаще. Глупо, конечно. Я же не преступник какой-то. Просто наблюдаю. В конце концов, это она первая начала — с этими записями. И с «котеночком». Смирнова тем временем поднялась по ступенькам на школьное крыльцо и спустя пару секунд скрылась за дверью. Скоро она появится тут. И словно в подтверждение моим словам — издалека раздался топот каблуков, который постепенно приближался. И, наконец, «виновница торжества» объявилась. На ходу снимая куртку, она зашла в раздевалку. Внимательно следя за Катькой, я наблюдал, как та вытащила диктофон из внутреннего кармана пуховика, что она уже повесила на вешалку, и переложила устройство в рюкзак. На секунду он блеснул черным пластиком в тусклом свете раздевалки — и исчез в недрах рюкзака. Вот он. Так близко, но так далеко. Осталось только дождаться нужного момента. Смирнова закинула рюкзак на плечо, поправила косу и вышла из раздевалки. Ее шаги застучали по коридору — сначала громко, потом тише, пока совсем не стихли. Опасность миновала. Отлично. Я выдохнул. Откинулся спиной к холодному стеклу и только тут заметил, что все это время сидел, вцепившись пальцами в подоконник так, что костяшки побелели. Я достал из кармана мятую «Приму», повертел в руках. Здесь, конечно, не закуришь — запах сразу выдаст, да и вообще... Сунул обратно. В голове прокрутился план: физра последним уроком, все в зале, раздевалка пустая, рюкзак — на скамейке или на крючке. У меня будет максимум несколько минут. За это время надо успеть проникнуть по секретному ходу в женскую раздевалку, найти диктофон, включить и понять, что интересного она наговаривает. Главное, действовать по уму.

***

День тянулся бесконечно. На предпоследнем уроке — литературе — я механически записывал что-то в тетрадь, но перед глазами стояла одна и та же картина: черный пластик, блеснувший в раздевалке, и рука Смирновой, перекладывающая диктофон в рюкзак. На алгебре учительница что-то спросила — я не расслышал, пришлось переспрашивать. Поймав на себе пару недоуменных взглядов, я едва заметно смутился. Мда, неловко получилось. Катя, к слову, за весь день ни разу на меня не посмотрела. Сидела ровно, отвечала, когда спрашивали, и делала вид, что меня вообще не существует. Либо это остаточное от вчерашнего, либо она только делает вид, но на деле стала лишь внимательнее. Не думаю, что имеет смысл гадать — в любом случае один из вариантов гораздо хуже другого. Наконец прозвенел звонок. Я чуть не подпрыгнул на месте. Все засобирались. Смирнова, как всегда, собралась быстро — рюкзак на плечо, и к выходу. Я нарочно замешкался, делая вид, что никак не могу найти ручку, хотя она лежала прямо перед носом. Когда большая часть класса вывалилась в коридор, я двинулся следом.

***

В раздевалке было шумно и тесно — парни перекрикивались, стягивали свитера, пихались. Я пристроился у самого дальнего от двери крючка, делая вид, что сосредоточенно развязываю шнурки, а сам краем глаза следил за дверью. Мысленно прокручивал план. Минут через пять основная масса ломанулась в спортзал. В раздевалке остались только я и пятиклашки — эта мелкотня вечно копается. Я нарочно возился с молнией на сумке, делая вид, что никак не могу найти футболку. Наконец и они ушли, хлопнув дверью. Тишина. Где-то в зале глухо раздавались раздраженные выкрики физрука и глухие стуки. Видимо, пацаны снова начали, как они выражались, «ебашить ногами баскетбольные мячи». Отлично, это даст мне больше времени. Я быстро огляделся. Взгляд упал на дальнюю стену, где за шкафами с инвентарем виднелась старая, обитая дерматином дверь. Та самая, легенды про которую передаются из поколение в поколение. Ржавая ручка, щеколда снаружи. Я точно знал, что за ней — короткий коридор, который ведет в женскую раздевалку. Раньше, говорят, здесь был общий вход — инженеры-проектировщики намудрили. Потому впоследствии проход перегородили, но дверь убирать не стали. И никто ей не пользовался — зачем? Но я-то знал. Сердце заколотилось. Я подошел к двери, прислушался. Тишина. Осторожно потянул щеколду — как ни странно, та легко поддалась. Я замер, прислушиваясь — не услышал ли кто? Нет, в зале все тот же шум-гам. Я толкнул дверь. За ней оказался узкий и короткий двухметровый темный коридор. На полу валялось немного строительного мусора, а у стены стоял старый сломанный стул. Пыль в воздухе раздражала горло. В конце — еще одна дверь, такая же обитая. Вот она, женская раздевалка. Я аккуратно прошел по обломкам штукатурки, арматуры и какого-то гравия (откуда он тут вообще?), стараясь не шуметь, и приник к двери. Прислушался. Тишина. Только откуда-то сбоку доносилось эхо мяча. Я толкнул дверь. Та открылась легко, без скрипа — видимо, тут тоже никто не ходил. И я оказался в женской раздевалке. Здесь было светлее — окна выходили на ту же сторону, что и в мужской. Вдоль стен — крючки, скамейки, на некоторых еще висели рюкзаки. Я сразу увидел Катин — он висел на крючке, справа и снизу от подоконника. Я подошел, расстегнул боковой карман. Пальцы нащупали твердый прямоугольник. Диктофон. Я вытащил его. Черный, потертый, с царапиной на углу. Я нажал play и тут же замер, сообразив, что, если диктофон был в режиме записи, я только что выдал себя с потрохами. Однако из динамика донесся голос Смирновой — тихий, задумчивый, совсем не такой, как в школе: «...а Антон сегодня опять на меня смотрел. Интересно, он вообще понимает, что это заметно? Сидит, уставится так, что у меня внутри что-то... сжимается, что ли. Стягивается в узел. Как будто я задачник по алгебре, который он пытается решить. Или он просто такой... рассеянный? Хотя нет, рассеянные так не смотрят. Так... пристально. Ладно, спишем на то, что он странный. Но этот его нос... с сечкой. И губы — он их вечно поджимает, когда думает. Глупо, конечно, но почему-то в голове засело... и когда он так смотрит, так и начинаешь каждую мелочь замечать… и думать о том, о чем вовсе не следует…» Я замер. Она говорит про меня. И не ругается, а... размышляет? Что значит «рассеянные так не смотрят»? И о чем «не следует думать»? Я хотел перемотать дальше, но в этот момент за дверью, ведущей в спортзал, раздались шаги. И голоса. Кто-то шел в раздевалку! Твою ж мать! Паника накрыла мгновенно. Я сунул диктофон обратно в рюкзак, попытавшись застегнуть карман, и бросился обратно. Вылетел за дверь, прикрыл за собой и замер, прислушиваясь. Голоса приближались. Дверь из спортзала открылась — я слышал, как скрипнули петли. - ...да ладно, я сейчас, быстро, — это был голос Кати! Я замер, боясь дышать. Она что-то забыла? Или зачем-то вернулась? Сердце колотилось где-то в горле. Я стоял почти в полной темноте, и молился, чтобы она не заметила, что створка приоткрыта. Но, кажется, пронесло — она что-то взяла и вышла обратно. Было слышно, как захлопнулась дверь. Я выдохнул. Подождал еще минуту и на цыпочках вернулся в мужскую раздевалку. Прикрыл дверь, задвинул щеколду. Все тело дрожало. Я прислонился к стене и попытался отдышаться. Услышал? Не услышал? Диктофон на месте? Кажется, да. Но она могла заметить, что карман был расстегнут? Черт! Вернувшись в раздевалку, я кое-как натянул футболку, которую так долго «искал» до этого, и выбежал в спортзал. Всю разминку меня трясло, я путал упражнения и ловил на себе недоуменные взгляды. Смирнова стояла в шеренге через несколько человек и, кажется, все также не обращала на меня внимания. Но когда я случайно встретился с ней глазами, мне показалось, что в ее взгляде мелькнула ухмылка. Размышлять об этом на месте не было ни сил, ни нервов.

***

Я сидел на лавочке уже минут десять, докуривая вторую сигарету, и тупо смотрел на темный лес за огородами. В голове — каша. Выдох. Еще раз прокрутил сегодняшний триллер. Как я сидел в засаде, как выслеживал, как прокрался через этот чертов секретный проход. Как стоял, слушая ее голос из динамика. «Рассеянные так не смотрят». И эта ухмылка в спортзале. Или не ухмылка? Может, у нее просто лицо такое? Нет, бред. Она что-то заподозрила. Точно заподозрила. Я затянулся посильнее и выпустил дым в звездное небо. Холодно. Пальцы уже закоченели, но возвращаться в дом не хотелось: хоть там — Оля с ее дурацкими, но милыми вопросами, мама с ужином, тепло и уют; но здесь — правда. Здесь я могу думать. Итак, что в сухом остатке? Диктофон я подержал. Запись услышал. Она там, внутри, не такая, как в школе. Там она — живая. Размышляет, анализирует, даже... улыбается, когда переслушивает. Значит, этот дневник для нее — отдушина. Место, где можно быть собой. Все так, как я и предполагал. А я в этом дневнике — персонаж. «Странный Антон», который на нее смотрит. Который подслушивает. Который... ну, в общем, есть я. Я хмыкнул и бросил сигарету в снег, притоптав. Ладно. Сегодня я облажался. Чуть не спалился, нашумел, наверняка оставил следы. Но зато теперь я точно знаю: игра стоит свеч. Там, в этом черном пластиковом прямоугольнике, есть что-то важное. Что-то про меня. Значит, будем пробовать снова. Но уже умнее. На подготовку плана стоит выделить времени побольше, чем пара минут. Я поднялся, отряхнул штаны и пошел в дом. Завтра — новый день. И новая попытка.