НОКАУТ.

А Феликс проснулся от леденящего душу звука — звонка в дверь в 5 утра. Не звонка. Удара кулаком. Он поднялся, как автомат. Сердце бешено колотилось, но лицо было пустым. Ликс открыл. Не спавший отец стоял на пороге. От него пахло дорогим кофе и холодной яростью. — Собирайся. Сегодня особый день, — сказал он, не заходя внутрь. Его глаза, выцветшие и острые, как лезвия, скользнули по лицу сына, выискивая признаки слабости. — Я решил, что хватит тебя нянчить. Пора показать, на что ты способен. Настоящим мужчинам. Он не объяснил больше ничего. Просто развернулся и ушёл, оставив дверь открытой. Приказ был ясен. Феликс оделся. Чёрная форма. Старые бинты. Его пальцы двигались сами, совершая знакомый тысячу раз ритуал самообороны, которого не существовало. В голове гудело одно: «Настоящим мужчинам». В раздевалке зала царила непривычная тишина. Не было ни Гаона, ни других бойцов. Только отец, Сэм и… двое незнакомцев. Они сидели на скамейке, не разговаривая. Один — массивный, с шеей быка и спокойным, пустым взглядом. Другой — жилистый, с шрамами по скулам и быстрыми, звериными глазами. Они смотрели на Феликса не как на соперника. Смотрели оценивающе. Как на вещь. Хёнджин пришёл в 6:55. Он вошёл в зал и замер на пороге, почувствовав атмосферу. Его взгляд просканировал отца, незнакомцев, бледного Феликса. Что-то в его осанке, в этой мёртвой тишине, кричало об опасности. Его профессиональное чутьё сработало мгновенно. Отец подошёл к нему первым. — Хван. Как раз вовремя. Ты нам нужен как свидетель. И как специалист, — его голос был явно с насмешкой. — Мы проводим… тест. Проверку прогресса. Твой ученик покажет, чему научился за это время. Хёнджин почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Мистер Ли, он ещё не восстановился полностью после травм. Его режим… — Его режим определяю я, — отец грубо перебил его. Улыбка не дотягивалась до глаз. — А ты… ты просто наблюдай. И делай выводы. О его готовности. И… о своей профессиональной компетенции. Посмотрим, чему ты его научил. Сейчас твоя судьба зависит от него. - кивнув на сына, отец отошёл, даже не смотря на тренера.  Это был ультиматум, обёрнутый в шёлк угрозы. Хёнджин понял. Если он вмешается, его карьера здесь кончена. Но если он не вмешается… Он посмотрел на Феликса. Тот стоял у ринга, глядя в пол, плечи были неестественно напряжены. — Первый раунд. Пять минут, — сказал отец, кивая жилистому бойцу. Тот, не торопясь, встал и зашёл на ринг. Феликс, по команде отца, последовал за ним, рассматривая бойца. Он был раза в три больше самого Феликса. Плечи были в уродливых шрамах, выцветшие татуировки красовались по всей длине рук, кулак, в который помещались сразу две руки Ликса. Ну и самое главное — полные ярости и животной мести глаза. Про него скажешь только одно — зверь. Гонга не было. Отец просто кивнул. И началось. Это не был спарринг. Это была демонстрация превосходства. Незнакомец не бил на поражение. Он играл. Он ловил удары Феликса, которые тот наносил по инерции, по старой памяти, и с лёгкостью отбрасывал его, заставляя терять равновесие. Он ставил подножки, толкал, бил по защите — не сильно, но унизительно точно, демонстрируя каждый раз, что мог бы ударить больнее. Он был быстрее, техничнее, безразлично жесток. Феликс не упал. Он просто отскакивал от него, как мячик. Его лицо было маской. Только глаза, широко открытые, выдавали животный, немой страх. Он не искал взгляда Хёнджина. Он, кажется, вообще ничего не видел. Хёнджин стоял, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Каждый толчок, каждый щелчок по голове Феликса отзывался в нём острой, физической болью. Его тело рвалось вперёд, мышцы напряглись до дрожи. Он должен был остановить это. Должен. Отец наблюдал, скрестив руки, с холодным интересом учёного. — Ну что, Хван? — спросил он, не отрывая взгляда от ринга. — Видишь прогресс? Или мне стоит поискать другого специалиста, который разбудит в нём бойца? Хёнджин сглотнул. Горло пересохло. Он видел, как Феликс, от очередного толчка, споткнулся и едва удержался за канаты. Его взгляд, полный немой мольбы, на секунду встретился с взглядом Хёнджина. И в этот миг Хёнджин понял, что его карьера, его репутация, его спокойная жизнь — ничто. Абсолютное ничто. По сравнению с этим взглядом. Но было уже поздно. — Всё, — резко сказал отец. Первый «боец» сошёл с ринга, даже не вспотев. — Достаточно. Теперь… покажи, как он держит удар. На ринг спокойно зашёл второй, массивный. Он даже не стал вставать в стойку. Он просто подошёл к Феликсу, который стоял, опустив руки, и без всякого замаха, коротко и мощно ударил ему в корпус. Звук был глухим, мокрым. Феликс сложился пополам, воздух с хрипом вырвался из его лёгких. Он не упал. Он медленно, как в замедленной съёмке, опустился на колени, обхватив живот. Где-то внутри чувствовался вкус крови.  Хёнджин сделал шаг вперёд. Его тело действовало без команды. — Стой! — рявкнул отец, и в его голосе впервые прозвучала настоящая сталь. — Это часть теста. Если он не может принять один удар — он ни на что не годен. Ты хочешь сказать, твой ученик не годен? — и шёпотом добавил: — В любой момент я смогу добраться до твоей сестры, не хочешь этого — не лезь. Я знаю, где ты живешь, знаю, что сегодня возвращается твоя сестра, знаю, как легко будет вызвать на неё убийство.  Хёнджин замер. Его взгляд метнулся от отца, чьё лицо исказила холодная усмешка, к Феликсу, который, кашляя, пытался подняться. В глазах Феликса не было ни упрёка, ни надежды. Там была пустота. Та самая, которую Хёнджин видел в первый день. Только теперь он знал, что скрывается за ней. И знал, что стал соучастником в её возвращении. Он отступил. Не сказал ни слова. Просто отступил на шаг, опустив глаза. Его предательство было немым. Но от этого не менее полным. Отец удовлетворённо кивнул. — Вот и всё. Спасибо за работу, Хван. Ты уволен.  Это было увольнение. Тихое, без скандала. Но увольнение. Хёнджин последний раз взглянул на Феликса. Тот уже встал, пошатываясь, и смотрел куда-то в пол, будто его души уже не было в теле. Хёнджин развернулся и вышел из зала. Шаги его гулко отдавались в тишине коридора. Каждый шаг отдавался в висках одним и тем же словом: «Слабак». Только теперь оно относилось не к Феликсу. Оно относилось к нему самому. Он вышел на улицу, и холодный утренний воздух обжёг лёгкие. В кармане ждал телефон. Он мог бы сейчас позвонить в скорую, поднять шум, вернуться. Но он не сделал ничего. Он просто сел в свою машину, опустил голову на руль и закрыл глаза, пытаясь стереть из памяти картину того, как он отступил. И не мог. Он ненавидел манипуляторов, ненавидел отца Феликса.  А в зале в этот момент отец подошёл к сыну, всё ещё держащемуся за живот. — Видишь? — тихо сказал он. — Никто за тебя не заступится. Никогда. Ты можешь рассчитывать только на себя. И пока ты слаб — ты ничто. Запомни это. Феликс не ответил. Он просто кивнул, глядя на капли собственного пота, упавшие на грязный мат. Щит разбит. Якорь отрезан. Осталось только падение.