НОКАУТ.

Сознание возвращалось мягко, как всплытие на поверхность тёплого озера. Сначала Феликс почувствовал не боль, а безопасность. Чистую, немыслимую. Его тело было тяжёлым, завёрнутым в стерильную мягкость, а боль где-то далеко, приглушённая. Пахло не кровью и пылью, а… ванилью? Нет, просто чистотой. Он открыл глаза. Белый потолок, мягкий свет. И он сразу узнал этот запах безопасности. Он исходил от фигуры, сидевшей в кресле прямо у кровати. Хёнджин. Он дремал, откинув голову на спинку, но его рука лежала на одеяле, рядом с рукой Феликса, почти касаясь её. Его лицо, обычно собранное, сейчас было размягчено усталостью, под глазами — синева. Он был здесь. Не уходил. Феликс не шевелился, просто смотрел. И чувствовал. Чувствовал, как что-то огромное и тёплое, что он месяцами замораживал внутри, начало медленно оттаивать, причиняя почти физическую боль. Это была нежность. И вместе с ней, как тень от яркого света, выполз первый, острый шип страха. «А если он уйдёт? А если это сон? А если отец…» Он невольно дёрнулся, и слабое движение разбудило Хёнджина. Тот открыл глаза — мгновенно, без намёка на сонливость, как солдат на посту. И его взгляд, встретившись со взглядом Феликса, из настороженного стал… невыносимо мягким. — Привет, — тихо сказал Хёнджин, и его голос был хриплым от неиспользования, но в нём не было ни казённости, ни сухости. Только облегчение. Бесконечное облегчение. — Не пытайся говорить. Всё в порядке. Он не спросил «как ты себя чувствуешь». Он встал, взял кусочек льда из стакана на тумбочке, аккуратно приложил его, завёрнутый в салфетку, к потрескавшимся губам Феликса. Движения были бесконечно бережными. Феликс смотрел на него, и ему хотелось плакать. Не от боли. От этого непривычного, щемящего чувства заботы. Он медленно, преодолевая тяжесть, поднял свою незагипсованную руку. Не для жеста. Он дотянулся. Кончиками пальцев коснулся тыльной стороны руки Хёнджина, которая поправляла одеяло. Хёнджин замер. Он посмотрел на эти бледные, исцарапанные пальцы на своей коже, потом снова — в глаза Феликсу. И в его собственном взгляде что-то надломилось, открыв ту самую глубину, которую он так тщательно скрывал. — Я здесь, — прошептал он, накрыв ладонью его руку, осторожно сжимая её. — Я никуда не уйду. Ты в безопасности. Ты дома. Он сказал «дома». И Феликс понял — речь не о месте. Речь о человеке. И от этого стало и тепло, и безумно страшно. И вот тут страх прорывается. Глаза Феликса вдруг дико расширились. Он резко, панически, попытался приподняться, закашлялся, и его взгляд метнулся к двери палаты, будто он ждал, что она сейчас распахнётся. — Нет… — вырвался у него хриплый, едва слышный звук. Он сжал пальцы Хёнджина с неожиданной силой, вцепившись, как в якорь. — Он… придёт… — прошептал он, и в его глазах был чистый, животный ужас воспоминаний. Не об обвале. О том, что было до. О лице отца. О Рейсе. О бесконечных днях боли. Эмоции, которые вернулись, принесли с собой и весь свой кошмарный багаж. Хёнджин не стал говорить «не бойся». Он видел этот ужас. Он знал его. Вместо этого он сел на край кровати, не отпуская его руку, и наклонился так, чтобы быть на одном уровне с его лицом. — Слушай меня, — сказал он тихо, но так, чтобы каждое слово било, как гвоздь. — Я тебя не отдам. Никогда. Он может приходить. Он может звонить. Он может пытаться. Но чтобы забрать тебя, ему придётся пройти через меня. А этого, — в голосе Хёнджина впервые зазвучала та самая сталь, холодная и непреклонная, — не случится. Потому что я не позволю. Потому что ты мой. Понял? Он сказал «мой» не как собственник. Как хранитель. Как человек, принявший на себя самый важный обет. Феликс замер, всматриваясь в его глаза, ища в них ложь, слабость — и не находя. Только эту новую, пугающую и бесконечно успокаивающую решимость. Напряжение медленно начало спадать с его плеч. Он снова опустился на подушку, дыхание выравнивалось. Он не перестал бояться. Но теперь его страх был не один. Он был разделён на двоих. — Спи, малыш, — тихо сказал Хёнджин, снова проведя прохладной салфеткой по его лбу. Это ласковое слово сорвалось само, непроизвольно. — Я буду тут. Я на страже. Феликс кивнул, почти незаметно. Его веки снова тяжелели. Он засыпал, всё ещё держась за руку Хёнджина, с мыслью, которая уже не была чистой паникой: «Он здесь. Он будет бороться. Я не один». В этот момент в палату, не постучав, вошла медсестра. — Посетителям пора. Больному нужен покой, — сказала она, бросая на Хёнджина неодобрительный взгляд. Хёнджин кивнул, не споря. Он аккуратно убрал руку, встал. — Я буду рядом. **** Хёнджин прислонился к холодной стене в пустом коридоре, закрыв глаза. Напряжение последних часов начало медленно отступать, оставляя после себя пустоту и дрожь в коленях. Он достал телефон, чтобы проверить, нет ли сообщений от сестры. В этот момент экран загорелся. Неизвестный номер. Ледяная волна пробежала по спине. Он знал. Прежде чем ответить, он сделал глубокий вдох, выпрямился. Его лицо стало каменной маской. Не той, за которой скрывалась пустота. А той, за которой клокотала холодная, целенаправленная ярость. Он принял вызов. — Алло. — Хван. — Голос Ли-старшего был спокоен, почти приветлив. Именно это было самым страшным. — Я слышал, у тебя был напряжённый день. Хёнджин не ответил. Ждал. — Мой сын, как я понимаю, живёт благодаря твоему… героизму. Неожиданно. Но что поделать — несчастные случаи. — Пауза. — Я пришлю за ним людей. Ты передашь его. Чисто, без эмоций. И мы забудем о твоём маленьком самовольном вмешательстве. Хёнджин медленно выдохнул дымок невидимой сигареты. Его голос, когда он заговорил, был низким, ровным и абсолютно бесстрастным. В нём не было ни страха, ни злости. Была лишь окончательность. — Мистер Ли. Вы меня не поняли. Он сделал паузу, давая словам нависнуть в тишине. — Феликс больше не ваш. Он никогда не был. Вы получили от него всё, что могли — шрамы, боль и своё разочарование. С этого момента любое ваше приближение к нему будет расценено мной как угроза. А на угрозы, — он чуть замедлил речь, — я отвечаю. У меня есть все отчёты. Все медицинские заключения за полгода. Записи с камер у склада, где вы оставили его умирать. И я уже не тот запуганный тренер, которого вы выгнали из зала. У меня нет сестры в городе, которую можно запугать. У меня есть только он. И я буду защищать его. Любыми средствами. В трубке повисло молчание. Потом раздался низкий, неприятный смешок. — Угрозы, Хван? Ты забываешь, с кем говоришь. — Нет, — отрезал Хёнджин. — Это вы забыли. Вы проиграли. Ваш инструмент сломался. И теперь он — мой. Не трогайте его. Это ваше последнее предупреждение. Он положил трубку. Не отключил. Именно положил, закончив разговор. Его рука не дрожала. Он посмотрел на дверь палаты, за которой спал Феликс. В его глазах горел новый огонь. Не тёплый. Холодный, как лезвие. Огонь защитника, который знает цену потери и больше не намерен ничего терять. Отец не сдастся. Это ясно. Но теперь у него есть противник, который не боится играть по его правилам. А у Феликса, впервые в жизни, есть стена. Не идеальная, не всесильная, но своя.