Октябрь и Апрель

      От целебной мази поврежденную кожу на скуле неприятно защипало, заставляя Эрика слегка поморщиться. Да, кожаная маска была выполнена почти безукоризненно, восполняя лицу недостающие черты, но вместе с тем имела один существенный недостаток – натирала кожу на самых выступающих местах, а вернее, - костях черепа.       В ином случае он бы проигнорировал такие мелочи, как кожные ссадины, не став тратить на уход за ними столь драгоценное время, но не теперь. Если ранки должным образом не обрабатывать, они, чего доброго, начнут превращаться в гадкие, болезненные язвы, и тогда Эрик вообще не сможет натянуть на себя маску... Допустить подобное – просто немыслимо; да он скорее б удушил себя собственными руками, чем подвергнул бы Кристину отвратительной пытке лицезреть его мерзкое уродство. Эрика до сих пор не переставало удивлять, как девушка допускает его к себе так близко, словно позабыла, что кроется у её визави под маской. Да разве же возможно о таком не помнить?..       Вдруг раздался деликатный стук в дверь, заставивший, однако, Эрика вздрогнуть. Рявкнув «минуту», он поспешно надел черную шелковую маску, но лишь убедившись, что ткань прикрывает лицо как надо, отворил, наконец, дверь.       На пороге стояла, улыбаясь, Кристина. На его вопросительный взгляд она скромно сказала:       - Я приготовила нам чай. Он ждет на кухне.       Эрик, под покровом шелка, удивленно выгнул бровь. На кухне?.. Хм, что-то новое. Нет, они с Кристиной пили чай каждый вечер, но в гостиной, пока каждый был занят своим делом: он – читая книгу либо просматривая партитуры, она – рукодельничая. Это стало их привычным ритуалом, который, кажется, всех устраивал, а тут такой поворот... Впрочем, решив пока не задавать вопросов, Эрик сделал жене галантный приглашающий жест и последовал за ней на кухню.       Переступив порог, уже обе его брови недоуменно поползли вверх – взор сразу же приковывал обеденный стол, накрытый по всем правилам сервировки: со сверкающей сахарницей, молочником и большой тарелкой кремовых пирожных. Ах, ну да, коробочка с лентой, - вспомнилось ему. Однако сейчас это обстоятельство невольно вызвало глухое раздражение.       - И к чему подобный натюрморт? – в словах прозвучала нежданная желчная колкость.       - Но как же?.. – озадаченная его реакцией, стушевавшись, начала девушка. – Я купила в булочной свежие пирожные и хотела, чтобы мы угостились ими, пока будем пить чай...       - Ах, вот как! С чего бы взялась столь потрясающая идея? Ведь мы с вами не едим за одним столом! – возвышающийся тон всё сильнее накалялся гневом. – Или вы желаете, едва успев проглотить сладость, при виде меня вернуть её обратно? Не знаю, что вы такое выдумали, - сдерживаемая в голосе ярость вскипела до предела, - но это самая нелепая идея из тех, что приходили вам в голову!       Последние слова отразились от стен дрожащим эхом. Вдохнув, Эрик глянул на Кристину.       Она стояла перед ним – тоненькая, хрупкая – точно замерев; чудилось, в ней жили одни лишь цветочные глаза – с каждым мигом всё больше темнеющие, как увядающие лепестки, и наливающиеся соленой росой. Несколько секунд девушка, казалось, забывала дышать, но когда первая капля сорвалась с длинных ресниц, прочерчивая на побелевших щеках жгучую дорожку, Кристина судорожно втянула воздух и, порывисто развернувшись, бросилась прочь из кухни.       Ещё некоторое время был слышен удаляющийся стук её каблучков, потом наступила глухая тишина. Тотчас взорвавшаяся мощным ударом кулака по столешнице, настолько неистового, что подскочившие чашки звонко стукнулись о блюдца. Эрику же и вовсе хотелось смести всё со стола: дурацкий сервиз, приборы, эти проклятые пирожные!.. Он уже занес руки, чтобы сокрушить неугодную утварь, как его поле зрения выхватило то, как старательно были расставлены все предметы сервировки, как аккуратно выложены на блюдо сладости... Почему Кристина так расстаралась? Зачем?.. Может, потому, - мелькнула почти невероятная мысль, - что хотела сделать ему приятное? А он... он всё испортил. Идиот! Трижды идиот!!!       Занесенные кулаки повержено опали, и Эрик, тяжело опершись о стол, свесил голову. Возникшее перед мысленным взором несчастное личико девушки, казалось, подтверждало внезапное предположение. Да, он снова показал себя истинным монстром. Жалкое чудовище!       С другой стороны, заниматься самобичеванием можно было до бесконечности, однако это ничего бы не изменило. Эрик отлично сознавал, что совершил вопиющую глупость, которую необходимо исправить. Вопрос: как?.. Конечно, кто другой мог бы помчаться наверх, колотить в дверь, молить о прощении. Но Эрик никогда не умолял, он привык получать желаемое иными методами. Впрочем, не смотря на высокоразвитый интеллект, каковым, в минуты снисхождения к себе, Мастер весьма гордился, и поразительное умение выпутываться из сложных ситуаций, в его житейском арсенале не было алгоритма, как правильно вести себя с обиженной женщиной...       Отвратительные мысли ещё яростней застучали о череп обжигающими импульсами, вовсе не собираясь складываться в стройное решение возникшего затруднения. Понимая, чтобы не натворить новой ереси, этому вихрю нужно дать возможность осесть, как взметнувшимся в разворошенном пламени искрам, Эрик почел за лучшее заняться какой-нибудь отстраненной деятельностью. Да хотя бы убрать эту чертову посуду...       После того, как сервиз был убран на полку буфета, пришел черед злополучных пирожных, однако на их пути в шкафчик негаданно возникло препятствие. При ближайшем рассмотрении оказавшееся... чуть запыленной, но не откупоренной бутылкой «Pinot Noir».       С минуту задумчиво оглядев сосуд с вином, Эрик подхватил с полки высокий фужер и прошел в гостиную. В камине всё ещё ярко полыхал огонь; метко вкинув туда извлеченную из горлышка пробку, мужчина наполовину наполнил бокал темно-гранатовым напитком. Скорее машинально, чем от заинтересованности, погоняв вино меж хрустальными стенками, вдохнул запах, сделал мелкий глоток... Нёбо тотчас окутала утонченная шелковистость, с легкой кислинкой, ароматами ягод и нотками прогретой солнцем земли.       Впрочем, не взирая на благородный вкус бургундского, горло наполняла терпкая горечь, горечь от… от всего. Но, пожалуй, прежде прочего, от ощущения, пусть и частичной, потери столь укоренившегося в нём контроля над происходящим. К чему, однако, примешивались вкрапления какого-то иного, небывалого чувства... Возможно, Эрик с годами начал терять привычную проницательность, но теперь он не всегда с почти математической точностью мог предугадать последующий в грядущем шаг. Гроза Парижской Оперы полагал, что за долгие годы изучения человеческих повадок, - оказавшихся, кстати, довольно предсказуемыми, - представителям рода людского уже практически нечем его удивить, но…       Но Кристина умудрилась в некотором роде поколебать таковое убеждение. В этой юной, неискушенной девушке он нашел намного больше, чем чаял отыскать. Ранее Эрик всего лишь почувствовал в ней столь важную для него склонность к музыке, каковая в действительности обернулась неординарным музыкальным дарованием. Маэстро в душе был впечатлен, как Кристина, - хотя из своего пансиона вынесла знаний не более чем только названия семи нот, - быстро учится, буквально на лету усваивает нотную грамоту, как изящные девичьи пальчики, пускай пока ещё не уверенно, но с всевозрастающей сноровкой порхают по клавишам...       Однако ещё более потрясающим сюрпризом стал её голос – ясный и серебристый, что словно весенний ручеёк, при грамотной над ним работе, обещал преобразиться в величественную реку.       О, Эрик сделал бы Кристину новой звездой своего театра, блистательным алмазом, венчающим созданный им храм музыки, если б она лишь того пожелала!..       Только чего же на самом деле желала девушка? Что ей было нужно? Поразительно, быть может, но душа этого чистого ангела оставалась для него едва ли не одной из тайн мироздания. А ведь поначалу всё выглядело вполне предрешённым... Тогда, несколько месяцев назад, делая мадемуазель Даэ предложение, Эрик отчетливо сознавал, что предоставляемыми благами покупает...  даже не расположение девушки, а просто её присутствие в его прожженной одиночеством жизни.       Изначально он полагал, что довольно будет и пары часов компании девушки в день; на дольше он не посмел отягощать её своим отвратным обществом. Однако Кристина одаривала его щедрее, чем можно было ожидать: они совместно проводили время на занятиях пением и музыкой, на послеобеденных прогулках, ежевечерних чаепитиях в гостиной... Кроме того, Эрик, пользуясь умением передвигаться по-кошачьи бесшумно, порой позволял себе наблюдать за женой, когда она, считавшая, что он её не видит, напевая, стряпала на кухне, или наводила порядок в большой комнате. О, мог ли Эрик когда-либо помыслить, что от одного взгляда на эту светлую девушку в закостенелой груди живого мертвеца станет разливаться трепетное тепло?.. Однако она действительно была, точно рожденный весенним светилом солнечный зайчик, неведомо как проскользнувший во мрак адской бездны, давно разверзшейся в его душе.       Существовало и ещё кое-что, для Эрика немаловажное. В начале их брака Кристина, со всей очевидностью, ощущала скованность в его присутствии. Теперь же она держала себя вольнее, не поглощая его речи в напряженном внимании, а слушая с искренним интересом, всё увереннее задавала вопросы и даже рассказывала что-то сама. И, как с некоторых пор чудилось Эрику, девушка переставала его бояться. А не испытывать страх, находясь подле такого порождения мрачных стихий, это уже очень много. Так имел ли он право рассчитывать на большее?       Однако нечто большее всё-таки было. За недолгое время их знакомства Кристина сделала для Эрика больше хорошего, чем он знал, пожалуй, за всё своё беспросветное существование. Хотя большинству её деяний, продиктованных либо неукротимой добротой девушки, либо с детства вложенными ей в голову шаблонами абстрактного чувства долга – тем же упрямым стремлениям готовить ему пищу, или самовольно починить его порванный плащ, - Эрик ещё мог подобрать логическое объяснение. Но мотивы некоторых иных Кристининых поступков, выходившие за рамки их неписаного брачного договора, никак не укладывались у него в голове.       Как могла она, - а главное, зачем? – принуждать себя касаться его пропитанных духом смерти рук без перчаток в минуты вспыхнувшего любопытства к цыганским гаданиям?.. Или отчего сразу же не вскочила и не убежала, когда они скатились в снег после падения с санок? Любое другое человеческое существо, с отвращением и ужасом, немедля бы отпрянуло от Эрика, а Кристина, как будто ещё крепче прижалась к его груди, заставляя заходившееся от взрыва чувств сердце колотиться так бешено, что оно грозило проломить грудную клетку. И если бы это наваждение продолжилось ещё хоть на миг, неизвестно, к чему б оно привело...       Из раздумий Эрика вырвал легкий скрип деревянных ступеней. Он, отлепив взгляд от почти дотла прогоревших в камине поленьев, перевел его на лестницу, находящуюся в противоположной стороне комнаты. На нижних ступеньках стояла Кристина в теплом стеганом халате цвета бронзы с вышитыми сверху донизу синими цветами; Эрик купил его девушке прямо перед поездкой в Эн. Он чуть заметно улыбнулся – всё же жена носит его подарок, что весьма отрадно. Однако стоило ему вглядеться в личико девушки, огорченное и даже слегка осунувшееся, улыбка тотчас испарилась на тонких губах. Судя по глазам, Кристина не ожидала застать супруга в гостиной; его присутствие, если не напугало её, то уж точно стало не слишком приятной неожиданностью.       - Кристина? – Эрик поднялся, как каждый раз вставал на ноги при появлении девушки – как бы он сам не насмехался над светскими предрассудками, вбитые матерью основы хороших манер отпечатались неистребимо глубоко. – Всё хорошо?       - Да, я... – ей, видимо, тяжело было ему отвечать. – Просто мне захотелось пить, и я решила спуститься на кухню...       - В таком случае, будет лучше, если я приготовлю вам травяной отвар – он утолит жажду и поспособствует скорейшему засыпанию. – Эрик, при возникновении Кристины ощутив новый мучительный укол совести, как мог, пытался сгладить проявленную к ней сегодня грубость.       - Возможно, вы правы, - девушка подошла немного ближе, - я, в самом деле, не могу уснуть и... – внезапно речь её прервалась, а взор впился в одну точку.       Эрик проследил за девичьим взглядом – он застыл на всё ещё стоявшей на столе бутылке «Пино Нуар» – к тому моменту уже изрядно опустошённой. Кристина, продолжая неотрывно глядеть на вино, рвано, дрожаще выдохнула.       - Эта бутылка была запечатана... – всегда нежный голосок прозвучал непривычно глухо.       - И что же? Я её откупорил, – небрежно повёл плечом мужчина, но тут же умолк, когда девушка повернула к нему голову.       В расширившихся, ставших сейчас просто огромными, глазах её плескалась не воспроизводимая смесь безысходности и едва ли не ужаса; хрупкие плечи совсем поникли, словно непосильный груз разом свалился на девушку, при этом она так сильно стиснула пальцы, что даже в плохо освещенной комнате было заметно, как побелели костяшки.       - Эрик, скажите честно... – Кристина сделала тягостную паузу; казалось, она не хочет произносить вслух рвущиеся с уст слова, но вынуждена это сделать. И всё же глубоко глотнув воздуха, как перед непосильным заплывом, выпалила: - Скажите, вы пьёте? Крепкие напитки?..       В её вопросе прозвучала такая горестная обречённость, что если у Эрика и возникла тень рассерженности от непонимания странного поведения девушки, то она вмиг рассеялась. Теперь для него начали проясняться его причины.       - Я могу выпить бокал вина, либо другого качественного напитка, - серьёзно и спокойно произнес он. – Однако употребление алкоголя не входит в число моих пристрастий.       - Правда? – в голосе зазвенела отчаянная надежда, и Кристина, следуя необъяснимому порыву, вдруг схватила его не защищённую покровом перчатки ладонь. – Вы говорите правду?       Эрик опустил взгляд на её горячо сжавшие его холодную руку пальчики.       - Я гарантирую, что на сей счёт вам нечего опасаться, - ответил он с глубоким чувством.       С девичьих губ сорвался ощутимый выдох облегчения. Но будто отдав вместе с ним последние силы, Кристина резко опустилась на диван. Какое-то время она молчала, наблюдая за тем, как её супруг ворошит в очаге подёрнувшиеся сизым уголья, потом проговорила тихо:       - Наверное, мне следует объясниться... – Девушка снова посмотрела на огонь, точно взыгравшее пламя могло придать ей нужной решимости. – Дело в том, что... отец пил. Сильно.       Засим последовал печальный рассказ, скорбный, как исповедь, отягощённая чувством стыда.       - Я до сих пор не могу понять, как до такого дошло, - вымолвила Кристина вовсе упавшим голосом, в котором, впрочем, звенели тонкие нотки слёз. – В своём обычном состоянии отец был такой хороший, добрый, талантливый, а когда выпивал... – она не удержалась от горького всхлипа. – Тогда он, бывало, говорил, что внутри и снаружи него одна пустота, и ничто её не заполнит... Раньше я не понимала, что это значит, но... Но если бы я попыталась разобраться, если бы не была такой глупой... может, я сумела бы помочь папе. И, вероятно, он продолжал бы жить нормальной жизнью. Возможно, он до сих пор был бы жив!..       В последних словах прорывалась наполненная давней болью мука, вместе с тем прорывая плотину старательно сдерживаемых слёз. Девушка стремительно закрыла лицо руками, вся сжимаясь в комочек, а плечики затряслись мелкой дрожью безмолвных рыданий.       При виде такого страдания у Эрика всё переворачивалось внутри. Перед ним плакала женщина, дорогая ему женщина, а он... не зная, что предпринять, беспомощно взирал на неё.       - Кристина, вы в этом не виноваты, - проговорил с мягкостью, коей сам от себя не ожидал. – Ваш отец был взрослым человеком, имеющим право самостоятельно принимать решения и делать выбор... В конце концов, вы не ответственны за грехи отцов.       Девушка, всё это время тихонько всхлипывающая в ладошки, медленно подняла голову. Несколько долгих мгновений глядела на мужчину сосредоточенным взором, будто осмысливая его слова... Но вот из, казалось бы, посветлевших глаз вновь хлынули ручьи...       - Кристина, я не выношу слёз... – почти взмолился Эрик. – Как я могу вас утешить?       - Обнимите меня, пожалуйста. – И она подалась вперёд, утыкаясь лбом ему в плечо.       Весь воздух вышибло у Эрика из лёгких. Он осторожно положил руки девушке на плечи, нежно погладил... и лишь после, скользнув ладонями по спине, бережно привлёк жену к себе. Кристина продолжала плакать, заливая горячими слезами его рубашку, однако незнанное тепло расползалось в Эриковой груди совершенно по другой причине.